Запах пепла и клятв

— Да? Алло? — Минхо замер, услышав этот голос. Он звучал мягко, словно лёгкий шёпот, и этого было достаточно, чтобы Минхо снова ощутил, как же, блять, сильно он соскучился. — Я вас слушаю. Кто это? — Эй, чертёнок, — на другом конце провода раздался удивлённый вздох, а затем звонкий стук — будто трубка выскользнула из рук и упала на пол. Затем последовала тишина… и вдруг — резкое, почти шипящее: — Ты чёртов сукин сын. Минхо улыбнулся, прижав трубку ближе к уху, чтобы слышать хёнджиново хриплое пыхтение. — Неужели совсем не скучал? — шаловливые нотки в голосе Ли бессовестно дразнили нервы Хёнджина, — Лично я — очень сильно, Джинни. — Тогда какого хрена ты названиваешь, а не стоишь на пороге дома? — Минхо слышал, как Хёнджин закипает. Тот всегда был эмоциональным, будь то радость или злость, он всё равно светился ярче всех звёзд. И Минхо был влюблён в это сияние. Улыбка сама растянула его искусанные губы. Он боялся, что младший и слушать его не захочет. Сам звук этого голоса уже успокаивал его разбушевавшееся сердце. — Я просто очень хотел тебя услышать. В голосе Минхо появились боль и сожаление. Сожаление о лжи, о попытке спастись от одиночества, обманывая другого. Ему было страшно остаться без своего сердца, если бы с демоном пришлось иметь дело Хвану. Но он не подумал, что оставит без сердца того, кого отчаянно пытался защитить. Продать душу в обмен на неприкосновенность Хван Хёнджина казалось Ли единственным верным решением. Всё прошло как в тумане: тот миг, когда Смерть — четвёртый всадник — занёс косу над магом; рев мотора в ливень; пентаграмма на перекрёстке; демон; договор. Он помнил только, как мчал обратно, как обнимал Хёнджина, и как тот сказал ему о любви впервые. Оставалось двенадцать месяцев, чтобы насладиться этой любовью и отдать свою — всю, без остатка. Но Хёнджин не должен был ничего знать о том, что им осталось так мало. Ли Минхо, ты чёртов эгоист. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — дрожащий голос в трубке перебило пыхтение. Минхо знал, что сейчас Хван, подняв глаза к потолку, сжимает свои пухлые губы в тонкую полоску, стараясь не дать слезам вырваться. — Ты идиот. Просто идиот. — Знаю, малыш, знаю. Я скоро буду дома. Не закрывай дверь, ладно? В ответ — гудки. --- Минхо вошёл тихо, аккуратно прикрыв дверь. Дома пахло так же, как и год назад — травами и свечами, которые Хёнджин использовал в работе. Пахло им. Минхо глубоко вдохнул, заставляя всё внутри сжиматься. Он прикрыл глаза и счастливо улыбнулся. Он был дома. С кухни доносилось копошение. Минхо быстро скинул обувь и направился туда. Там, стоя спиной, Хван что-то быстро нарезал. Научился готовить? Конечно. Ведь Минхо оставил его одного, заставив обучиться тому, в чём рядом с Ли он не нуждался. Чёртов эгоист. Минхо застыл в дверном проёме, не решаясь сделать шаг. Осознание собственной вины разбило всю уверенность, с которой он шёл сюда. — Пришёл постоять? — голос звучал обманчиво спокойно. Минхо смотрел на напряжённую спину парня, на нервно дёргающиеся плечи и уже не такой ровный стук ножа о доску. Хёнджин был жутко обижен, но безумно хотел кинуться к Минхо, задушить в объятиях, выкричать, как сильно скучал, и какой же тот мудак. Минхо сделал шаг вперёд, но не к Хёнджину, а к столу, опершись на него ладонями. Звук шагов заставил нож в руке Хёнджина на мгновение замереть. — Я... не знаю, с чего начать, — голос Минхо был тих и лишён прежней шаловливой уверенности. — «Прости»? «Я был дураком»? Звучит как издевка. Ты представляешь, каково это — каждый день слышать твой голос в голове и знать, что я лишил себя права ответить? Хёнджин с глухим стуком бросил нож на доску, но не обернулся. Его плечи теперь не дёргались, а были напряжены, как струны. — Ты лишил меня права выбора, Минхо. Решать, умирать мне тогда или жить без тебя сейчас. Это было моё право. А ты его украл. Ты продал наше «завтра» ради моего «сегодня». Минхо закрыл глаза. Он чувствовал, как тайный контракт жжёт его изнутри. — Я не прошу прощения за то, что ты жив, — его голос внезапно стал твёрдым. — Я бы повторил это снова. Я прошу прощения за тишину. За каждый день, когда ты думал, что я тебя бросил. — Год! — это был не крик, а ледяное шипение. — Триста шестьдесят пять дней я просыпался с мыслью, что ты мёртв. Что тебя нет. И ты... просто хотел меня услышать?! — Я ненавидел тебя, — голос Хёнджина сорвался. — Я молился, чтобы ты вернулся, и тут же проклинал, чтобы ты сдох, если решил уйти! Ты думаешь, твой «дом» тебя ждал? Он стал склепом! Он пахнет не мной, он пахнет твоим отсутствием! Плечи Хёнджина вздрогнули раз, другой. Он уже не мог сдерживать дрожь. Он повернулся. Лицо было мокрым от слёз. Глаза, обычно яркие и дерзкие, теперь распухшие, полные всепоглощающей боли, от которой у Минхо перехватило дыхание. Это была рана, год заживавшая без швов. Тишина натянулась между ними, готовая лопнуть. Минхо сделал шаг вперёд. Скрип половицы прозвучал оглушительно. — Хёнджин-а... — Молчи. План Минхо — прийти, обнять, раствориться в любви на оставшееся время — теперь казался жалким и чудовищно жестоким. Он видел свою жертву, но не видел этой агонии — агонии того, кто остался. — Я не мог иначе, — сорвался с его губ хриплый шёпот. — Они шли за тобой. Только за тобой. Я должен был... — Должен был решить за меня? — Хёнджин перебил его, и в голосе прорвалась сталь. Он с силой вытер щёки. — Ты думал, я предпочту свою безопасность твоему исчезновению? Ты думал, что я такой слабый? Он сделал шаг навстречу, и Минхо невольно отступил. — Я чувствовал это, — продолжил Хван, его голос стал низким и пронизывающим. — Твою душу. В тот день, когда ты вернулся. Она... пахла пеплом и чужими клятвами. Ты был цел, но часть тебя была уже мертва. И ты лгал. Минхо замер. Лёгкая паника сжала ему горло. — Я ничего не спрашивал тогда, — Хёнджин приблизился ещё. Они почти дышали одним воздухом. — Был слишком счастлив, что ты жив. Но потом ты исчез. И я начал искать. Не тело, Минхо. Я искал твою сделку. В глазах Минхо мелькнул ужас. Хёнджин увидел его и горько усмехнулся. — Да. Я нашёл того демона на перекрёстке. Долго уговаривал рассказать. В конце концов, пришлось предложить кое-что взамен. Информацию за информацию. — Что ты ему предложил? — голос Минхо охрип от страха, острее, чем перед лицом Смерти. — Не твоё дело, — отрезал Хёнджин, и его взгляд стал невыносимым. — Теперь это мой договор. Он смотрел прямо в глаза Минхо, и в его взгляде не было больше слёз, только решимость, выкованная отчаянием. — Так что слушай, Ли Минхо. Ты продал душу, чтобы спасти меня. Теперь я буду торговаться за каждую твою секунду здесь. Я буду рвать все правила, искать любую лазейку. Я пойду в самый ад, если эти сволочи захотят тебя забрать. Он взял руку Минхо, холодную и дрожащую, и сжал так сильно, что кости похрустывали. — И если тебе в голову снова взбредёт «спасать» меня такими способами, я закопаю тебя обратно туда, откуда выкопал, — в его глазах горело обещание — яростное, безумное и бесконечно преданное. Минхо понял, что своей попыткой защитить он развязал нечто гораздо большее. Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое. Но в сжатой руке Хёнджина, в его взгляде, полном испепеляющей решимости, была иная правда. Они всё ещё были связаны. Сильнее, чем договорами. Минхо смотрел на это мокрое от слёз, разгневанное, самое прекрасное лицо. И весь его страх, вся вина внутри него рассыпались в прах. — Ты… безумец, — выдохнул Минхо, и его голос сорвался в сдавленный, хриплый смешок. — Абсолютный сумасшедший. — Да, — без колебаний согласился Хёнджин, не отпуская его руку. — И это твоя вина. Ты сделал меня таким. Так что теперь живи с этим. И в эту дерзость, в эту ослепительную преданность Ли Минхо влюбился заново. Он больше не думал о месяцах, о демонах, о пепле. Он видел только здесь и сейчас. Он рванулся вперёд, высвободив руку, чтобы обхватить лицо Хёнджина. — Заткнись, — прошептал Минхо, и это был сломленный, полный обожания шёпот. И он поцеловал его. Это было столкновение — губ, зубов, дыхания, всей накопленной за год тоски, ярости, прощения и любви, от которой перехватывало дух. Хёнджин отвечал с той же яростной силой, вцепившись пальцами в его куртку, пытаясь стереть саму пустоту между ними. Они стояли так посреди кухни, целуясь до головокружения, пока гнев и слёзы не начали таять, превращаясь во что-то тёплое и бесконечно родное. Минхо первым оторвался, только чтобы прикоснуться лбом ко лбу Хёнджина. — Идиот, — снова сказал Хёнджин, но теперь его голос звучал приглушённо и беззлобно. — Твой идиот, — поправил Минхо, и его улыбка стала настоящей. — Твой чёртов, эгоистичный, продавший душу идиот. И я никуда не уйду. Пока мы не найдём способ. Хёнджин притянул его, спрятав лицо в изгибе его шеи. — Мы найдём, — проговорил он в его кожу, и это была клятва. — Потому что я не позволю им забрать то, что моё. Ни Смерть, ни демоны, ни сам ад. Понял? Минхо обнял его крепко, впервые за год чувствуя не тяжесть срока, а почву под ногами. Он был дома. И этот дом, этот яростный, плачущий маг в его объятиях, был его крепостью. Его проклятием. Его спасением. — Понял, — тихо ответил он, целуя висок Хёнджина. — Всё понял, Джинни. Всё. Он чувствовал, как дрожь в теле Хёнджина меняет характер. Из нервной, от ярости и слёз, она превращалась в другую — жадную, нетерпеливую. Пальцы, вцепившиеся в куртку, теперь не просто сжимали ткань, а скользили под неё, прижимаясь к тонкой футболке, ища кожу. — Ты здесь, — прошептал Хёнджин ему в шею, и его губы коснулись ключицы. Это был не просто поцелуй. Это было заявление, проверка, попытка впитать реальность через прикосновение. — Ты правда здесь. — Здесь, — подтвердил Минхо, и его руки опустились ниже, обхватывая бёдра Хёнджина, прижимая его к себе так, чтобы ни тени сомнения не осталось в их телах. Поцелуй, который последовал, уже не был битвой. Он был требованием. Хёнджин откинул голову Минхо, захватив инициативу, вновь кусая его искусанные губы, но теперь с явным, пьянящим намерением. Минхо ответил стоном, позволив тому вести. Он упивался этой агрессивной нежностью, этой потребностью Хёнджина забрать, подтвердить, присвоить заново. Рубашка Хёнджина оказалась первой преградой, которую устранили. Минхо отодвинулся на полшага, только чтобы схватить её за полы и стянуть через голову одним неловким, поспешным движением. Он замер, глядя на знакомую кожу, на рёбра, проступавшие чуть резче, чем год назад, и сердце его сжалось от новой боли. Он припал губами к тому месту, где бьётся сердце, слышал его бешеный стук. — Не надо жалеть, — хрипло сказал Хёнджин, запуская пальцы в его волосы. — Не сейчас. Просто… почувствуй меня. Дай мне почувствовать тебя. Иначе я сойду с ума. Это было всё, что нужно было услышать Минхо. Логика, страх, отсчёт месяцев — всё это растворилось в густом воздухе кухни, пахнущем травами, слезами и им. Он поднял Хёнджина, усадив на край стола, смахнув на пол забытый нож и доску. Звонкий стук лишь подстегнул их. Хёнджин оказался на столе, и внезапная перемена высоты, власть Минхо над его положением — заставили его на миг затаить дыхание. Но в его глазах не было испуга, только вызов, пьянящее возбуждение и та самая решимость, что заставила его искать демона. — Так-то лучше, — прошептал Минхо, втиснувшись между его колен, ладони упёршись в столешницу по обе стороны от бёдер Хёнджина. Он снова приник к его губам, но теперь поцелуй был медленным, исследующим, полным немого вопроса. Хёнджин ответил, запрокинув голову назад, обнажая горло, и Минхо тут же переключился на эту линию, оставляя влажный, горячий след от подбородка к ключице. Его руки скользнули по бёдрам Хёнджина, к поясу джинсов. Пальцы нащупали пряжку, дрожали от нетерпения, но движению помешала рука Хёнджина, резко накрывшая его ладонь. — Подожди, — выдохнул Хёнджин, и голос его звучал хрипло, но твёрдо. Минхо замолк, встревоженно глядя на него. Неужели передумал? Сомневается? Но Хёнджин лишь приподнялся, оттолкнув его на полшага, и сам принялся расстёгивать джинсы, не отрывая от Минхо темнеющего, почти чёрного взгляда. Звяканье металла, шуршание ткани, сброшенной на пол, прозвучали оглушительно в тишине кухни. Минхо смотрел, как он остаётся в последней, тонкой преграде, и его собственное дыхание стало прерывистым. Хёнджин откинулся назад, опершись на локти, приняв позу одновременно дерзкую и беззащитную. — Ну? — прошипел он. — Ты хотел чувствовать? Чувствуй. Это было последней каплей. Минхо накрыл его собой, сливая их тела в одном порыве. Горячая кожа прижалась к коже, заставив обоих резко выдохнуть. Это был не просто контакт. Это было стирание границ. Через прикосновение живота к животу, груди к груди, казалось, передавалась сама их суть — боль, тоска, безумная любовь. Минхо прятал лицо в шее Хёнджина, дышал его запахом — солью, кожей, травами. Его руки скользили по спине, впивались в напряжённые мышцы ягодиц, прижимали Хёнджина ещё ближе, ища невозможного — стать одним целым. — Я так скучал, — сорвался с его губ надтреснутый шёпот, повторяя это снова и снова, как мантру, в такт движениям бёдер, которые уже начали тереться о тело Хёнджина в неосознанном ритме. — Боже, я так по тебе скучал. Хёнджин ответил стоном, глубоким и грудным. Он обвил ногами поясницу Минхо, сцепил пальцы в его волосах, притягивая к себе, требуя большего контакта, большего трения, большего ощущения. — Знаю, — хрипел он ему в ухо. — Я тоже. Каждый день. Каждую ночь. Это сводило с ума. Сводит с ума сейчас. Он отстранился, чтобы посмотреть Минхо в глаза. В лунном свете, падавшем из окна над раковиной, его лицо казалось высеченным из мрамора — красивым и суровым. Он провёл большим пальцем по мокрой от пота верхней губе Минхо. — Но ты здесь. Твоя душа, твоё тело. И оно моё. Даже если там, — он ткнул пальцем Минхо в грудь, туда, где, как они оба знали, таилась печать сделки, — кто-то поставил свою метку. Здесь, — его ладонь легла на сердце Минхо, а затем скользнула вниз, к животу, ниже, — ты мой. Говори. — Твой, — немедленно выдохнул Минхо, и это была самая чистая правда, какую он знал. — Всегда твой. Только твой. Услышав это, Хёнджин словно сломался. Вся его показная дерзость, весь гнев растаяли, обнажив ту же голодную, израненную тоску. Он потянул Минхо в поцелуй, отчаянный и сладкий, а его рука между ними наконец проникла под резинку его белья, обхватив его. Прикосновение было таким прямым, таким знакомым и таким новым после года пустоты, что Минхо вздрогнул всем телом, издав глухой стон прямо в его губы. — Джинни… — Я знаю, — бормотал Хёнджин, двигая рукой с неуверенной, жадной неловкостью, как будто заново учась этому, изучая каждую реакцию. — Я помню. Помню всё. Как ты любишь. Как ты дышишь. Как ты говоришь моё имя, когда теряешь контроль. Он сделал то, чего так ждал. Сбросил с Минхо последнюю преграду, и когда их обнажённые тела соприкоснулись вновь, без помех, это было похоже на удар током. Обоюдный, оглушающий. — Теперь, — прошептал Хёнджин, его глаза блестели в полумраке. — Докажи, что ты мой. Вернись ко мне. Полностью. Фраза повисла в воздухе, пьянящая и властная. Но Минхо не двинулся с места, застыв в плену между его бёдер. Желание рвало его изнутри, но с ним боролась внезапно нахлынувшая острота чувств, почти священный трепет. Он не мог просто взять. Не после всего. Он должен был приготовить. Вернуть память не только ударом, но и лаской. — Нет, — хрипло выдохнул Минхо, и его руки мягко, но неумолимо разжали хватку ног Хёнджина на своей пояснице. — Не так. Не сразу. Хёнджин хмуро насупился, готовый возразить, но Минхо уже опустился между его ног, удерживая его бёдра на краю стола. Его взгляд был серьёзным, полным той сосредоточенной преданности, что и толкнула его на сделку с демоном. — Я не хочу причинять тебе боль, — прошептал Минхо, его губы коснулись внутренней стороны бедра Хёнджина, заставляя его вздрогнуть. — Ты и так прождал слишком долго. Я должен вернуть тебе всё. Правильно. Он дотянулся до кухонного стола, где среди трав и свечей стояла небольшая, почти полная бутылочка оливкового масла — ароматизированного розмарином. «Для ритуалов», — всегда говорил Хёнджин. Сегодня ритуал был другим. Минхо налил масло себе на пальцы, давая ему согреться от тепла кожи. Хёнджин смотрел, заворожённый, его дыхание стало тише, но не ровнее. — Что ты... — начал он, но голос сорвался, когда холодное масло, быстро становящееся тёплым, капнуло ему на низ живота. Минхо поймал каплю, размазав её по коже, и в его прикосновении была такая концентрация, будто он заново изучал карту его тела. — Помнишь? — спросил Минхо, его глаза поднялись, встретившись с глазами Хёнджина. — Как мы делали это в первый раз? Ты весь дрожал от нетерпения, а я боялся, что сделаю что-то не так. Хёнджин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Первый палец коснулся его входа нежно, но уверенно. Минхо наблюдал за каждым микродвижением его лица — за тем, как смыкаются веки, как раздуваются ноздри, как губы размыкаются в беззвучном вздохе. Войти было легко — тело Хёнджина, хоть и напряжённое от эмоций, помнило его, принимало его. Минхо вошёл до сустава, позволив ему привыкнуть к давлению, к ощущению заполненности. — Всё хорошо? — спросил он, его палец замер. — Глупый вопрос, — прошипел Хёнджин, но его бёдра сами собой подались навстречу. — Двигай уже. Минхо улыбнулся, и начал двигать пальцем — медленно, с глубокими, вращательными движениями, растягивая и одновременно разминая напряжённые мышцы. — А-а... — Хёнджин выгнул спину, его руки вцепились в край стола. — Да... Через минуту Минхо добавил второй палец. Здесь было уже теснее, и он почувствовал сопротивление. Хёнджин замер, его лицо на мгновение исказила гримаса. — Медленно, — предупредил Минхо, останавливаясь, но не вынимая пальцев. Он наклонился, поймал его губы в короткий, отвлекающий поцелуй, в то время как пальцы внутри лишь слегка изменили угол. — Расслабься. Я с тобой. Я никуда не денусь. Его слова, его спокойная уверенность подействовали лучше любого масла. Напряжение в теле Хёнджина потекло, уступая место покалывающему ожиданию. Минхо снова начал двигаться, разводя пальцы в стороны, с нежностью и методичностью растягивая его. Звук был влажным, интимным, заставляющим кровь приливать к щекам обоих. — Черт... так давно... — пробормотал Хёнджин, его голос был срывающимся. Он опустил руку, нащупал напряжённый, уже проступающий член Минхо и слабо сжал его, вызывая у того стон. — Хочу больше. Дай мне больше. Минхо, задыхаясь от его прикосновения, кивнул. Он убрал пальцы, заставив Хёнджина ахнуть от внезапной пустоты, и тут же добавил третий. На этот раз боль была лишь кратким уколом, быстро растворившимся в волне жара и приятного распирания. Хёнджин закинул голову назад, его шея была длинной и уязвимой линией. Минхо тут же приник к ней губами, оставляя покраснения, пока его пальцы работали внутри, готовя его, растягивая, доводя до того состояния, когда мышцы уже не сопротивлялись, а обхватывали, приглашая, требуя. — Готов, — наконец прошептал Минхо, его собственное терпение было на исходе. Его пальцы были глубоко внутри, и он чувствовал, как тело Хёнджина пульсирует вокруг них, жаждет большего. — Ты готов, Джинни? Хёнджин открыл глаза. В них не осталось ничего, кроме чистейшего, неподдельного желания и обета. — Ли Минхо, если ты сейчас не войдёшь в меня, я привяжу тебя к этой самой пентаграмме на перекрёстке сам, — выдавил он, но в его угрозе не было ни капли злости, только отчаянная, жгучая нужда. Минхо вынул пальцы, и это движение вызвало у обоих сдавленный стон. Он налил масла себе в ладонь, быстро смазал свой болезненно напряжённый член. Затем, не отрывая взгляда от Хёнджина, он приставил головку к всё ещё подрагивающему, влажному входу. — Смотри на меня, — приказал Минхо тихо, и его голос дрожал. — Я хочу видеть твои глаза. Вошёл медленно, мучительно медленно, глядя, как глаза Хёнджина закатываются от нахлынувшего ощущения, как его губы размыкаются в беззвучном крике. На миг они замерли, слившись воедино. Дыша в унисон. Восстанавливая связь на самом примитивном, самом неопровержимом уровне. — Дома, — хрипло сказал Хёнджин, обвивая его руками. — Наконец-то дома. И тогда Минхо начал двигаться. И это движение было не просто физическим актом. Это было клятвой. Каждый толчок был словом в их новом договоре. Я здесь. Я никуда не уйду. Мы будем бороться. Минхо видел, как зрачки Хёнджина расширились, поглотив радужку, оставив только чёрные бездны, полные немого шока и наркотического блаженства. По его шее, груди, тонкому животу проступила краска — пятнистая, горячая, как от лихорадки. Его рот оставался приоткрыт, дыхание свистело где-то глубоко в горле. — Боже... — наконец сорвалось с губ Хёнджина, не слово, а выдох, полный священного ужаса и признания. Его ноги, обвитые вокруг Минхо, сжались судорожно, пятки впились в поясницу, пытаясь втянуть его глубже, до самой сути. — Боже правый, Минхо... Это было слишком, и недостаточно. Минхо, дрожа всем телом от напряжения удержаться, наклонился, приник губами к его уху. — Чувствуешь? — прошипел он, и его голос был груб от желания и сдерживаемых эмоций. — Это я. Всё, что осталось. И всё, что есть. Ты это взял. Это твоё. Ответом стал тихий, сдавленный вопль, когда Минхо оторвался и тут же вошёл снова, уже не с той невыносимой медлительностью, а с глубоким, уверенным толчком, заставившим тело Хёнджина выгнуться дугой на столе. Столешница жалобно скрипнула. Больше не было места для нежных слов. Минхо двигался, находя угол, который заставлял Хёнджина рычать — низко, по-звериному, его пальцы впивались в плечи Минхо, оставляя полумесяцы, обещающие синяки. Замечательные, долгожданные синяки. Доказательства. — Так, да, именно... вот там, — бормотал Хёнджин, его голос был прерывистым, лицо залито лунным светом и потом. Он не сводил с Минхо глаз, словно боялся, что если моргнёт, тот снова исчезнет. Его рука соскользнула между их тел, обхватила Минхо, движимая жадной, эгоистичной потребностью ощущать каждое движение внутри себя, умножать ощущение. Минхо захрипел, его бедра на мгновение сбились с ритма. Чудовищное, сладкое давление сжимало его, и каждое движение руки Хёнджина было похоже на удар тока. — Хёнджин... перестань... я не выдержу... — Не смей, — парировал Хёнджин, и в его глазах вспыхнул знакомый, дерзкий огонь. Он ускорил движения руки, его большой палец прошёлся по чувствительной головке, заставив Минхо вздрогнуть. — Не смей сдерживаться. Я всё заберу. Всю твою тоску, весь твой страх, всю твою... чёртову... душу. Отдай мне. Сейчас. Это был приказ. И Минхо, сломленный, покорный, влюблённый, повиновался. Он изменил угол, вонзился глубже, сильнее, его тазобедренные кости с силой бились о мягкую плоть бёдер Хёнджина. Каждый толчок теперь сопровождался влажным, неприличным звуком, звонким стуком его браслета о край стола, их тяжёлым, спутанным дыханием. Хёнджин уже не смотрел на него. Глаза закатились под веки, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Из его горла вырывались непрерывные, низкие стоны, перемежающиеся срывными выкриками, когда Минхо попадал в ту самую точку снова и снова. — Да... да, да, вот так, Ми-инхо... — его имя на устах Хёнджина звучало как молитва и проклятие одновременно. Минхо чувствовал, как внутри него всё закручивается в тугой, раскалённый узел. Жар разливался от самого копчика, пожирая разум. Он опустил голову, вцепился зубами в выпуклую ключицу Хёнджина, не кусая, а просто зажав между зубов, как якорь в бушующем море. Солоноватый вкус пота и кожи заполнил его рот. — Я... Джинни, я сейчас... — он пытался предупредить, но слова превратились в бессвязный хрип. Хёнджин внезапно открыл глаза. Они были мутными от наслаждения, но осознанными. — Со мной, — прошептал он влажно, его рука между ними задвигалась ещё быстрее, почти отчаянно. — Где бы ты ни был, в какой бы ад ни падал... в этот миг — будь только со мной. Это стало последней каплей. Спазм, дикий и всепоглощающий, вырвался из глубины Минхо. Он вскрикнул, зарывшись лицом в шею Хёнджина, его тело напряглось, как тетива, и выпустило в него всю накопленную за год пустоты боль, тоску, страх и безумную любовь. Казалось, это длилось вечность — пульсирующие волны наслаждения, вымывающие из него всё, кроме одного имени, одного лица. Через мгновение тело под ним затряслось в ещё более сильной конвульсии. Внутренние мышцы сжались вокруг Минхо в последнем, судорожном объятии, горячая влажность разлилась между их животами. Хёнджин выгнулся, его крик был беззвучным, губы растянулись в немом «о», а пальцы так вцепились в спину Минхо, что там наверняка останутся следы. Они рухнули вместе, Минхо едва успел поймать себя на локтях, чтобы не раздавить Хёнджина всем весом. Стол под ними жалобно качнулся. Тишину комнаты теперь рвали только их хриплые, неровные вздохи, попытки легких поймать воздух. Запах секса, пота и слёз висел в воздухе густым облаком. Минхо медленно, болезненно ослабил хватку, выскользнул из него. Хёнджин ахнул от чувствительности, слабо ударив его по плечу. — Идиот... — Твой идиот, — автоматически, на автопилоте, пробормотал Минхо, опуская голову ему на грудь. Сердце под его ухом бешено колотилось, постепенно замедляясь. Он чувствовал, как по его спине скользят дрожащие пальцы — уже не цепкие, а успокаивающие, ласковые. — Всё ещё моё? — тихо спросил Хёнджин, и в его голосе не было дерзости, только уязвимость и остаточное напряжение. Минхо поднял голову, чтобы посмотреть на него. Лицо Хёнджина было размытым, блаженным, по щеке от виска к волосам стекала одна-единственная слеза. Минхо поймал её губами. — До последнего вздоха, — сказал он с абсолютной, выжженной дотола искренностью. — И даже после. Если они придут за мной, они получат нас обоих. Вместе. Хёнджин слабо улыбнулся, притянул его к себе в объятие, которое не обещало отпускать. — Договорились. А теперь неси меня в душ, продавший душу идиот. Ты весь липкий.  И Минхо, смеясь — впервые за долгий, долгий год по-настоящему смеясь, — подчинился.