Love, quarrels and lots-lots of Christmas

Лайла слышит надрывное дыхание. Ее глаза размыкаются, всевидящая луна глядит из окна, даруя свои лучи в отсутствии ламп. Дермотт несколько секунд недоумевает причине собственного бодрствования, но осознание накрывает ее паникой. Зеленые глаза мечутся по постели, находя лишь зияющую пустоту и мятые простыни на второй половине.  Первое чувство — с т р а х.  Липкое, неприятное ощущение, что скользит по коже склизкими щупальцами, облепляя девушку полностью. Граничащая на периферии сознания мысль — единственное, за что удаётся зацепиться Лайле.  Где-то находится ее Кэт, и ей наверняка нужна ее помощь.  Дермотт перебарывает это оцепенение, поднимаясь с теплой кровати и оглядывая комнату новым, менее сонным и более внимательным взглядом, будто выискивая все новые и новые детали, что прячутся по углам помещения. Следующая остановка в Фил-сити —паника.  Что, если ушла? Что, если бросила? Что, если р а з л ю б и л а? Что, если... И эти вопросы бегут пред глазами Дермотт туманным озером, из которого выходят не иные, как темные фейри, подобие кикимор, некогда потонувших в пучинах собственной боли, не нашедших сил идти дальше, подняться с изрезанных колен, вытереть слезы и, гордо задрав подбородок, ринуться вперед.  Но Лайла не такая. Кэт всегда шептала: «Самая смелая», когда она делала что-то глупое, но храброе. Когда Дермотт не боялась встрять в спор с нарывающимся соперником, невзирая на поддерживаемый Троянцами имидж, потому Альварес вывихнули плечо. Когда она не слушала громкие слова альфонсов, которые твердили так отчаянно, что «телкам» не место в спорте, будто они забирали у них не просто работу, а всю честь, выскабливая альтер эго своими длинными, «наманикюренными» ноготками. Когда Лайла вызывающе танцевала на стойке в баре, даже после того, как ей с противным скрежетом зубов бросали через плечо обиженные мальчики: «Шлюха!».  Потому что она могла.  Она хотела быть такой и будет.  Потому что такой её полюбила К э т.  Лайла двигается дальше, поднимается с кровати медленно, не давая резким движениям, под указкой плещущихся в сердце эмоций, взять верх. Смотрит в окно недолго, оглядывает все, будто желая найти в темных улицах ответы. Да, жаль, там виден лишь слабый свет фонарей и несколько темных теней, — не спящих по воле случая людей, бегущих очертаний зданий и засыпанных слоем снега голых деревьев, — но это приносит свое умиротворение, дает на миг поверить, довериться самой себе, что все хорошо. Даже когда нутро воет о предвещающей беде. Она вспоминает рассказ Джереми о его излюбленном, израненном Жане, что очутился ночью не под боком, а содрогающимся силуэтом в ванной комнате, и невольно дергается.  Ни в ванной, ни в кухне никого нет, но с балкона бегут несколько лучей слабого света и струи холодного, зимнего воздуха. Лайла натягивает на себя кофту Кэт и выходит к ней.  Альварес опирается локтями на перила, переводя вес вперед, позволяя морозному воздуху обдать открытое тело почти полностью. Холод отрезвляет изнеженный сном разум, что все ещё покрыт дымчатой пеленой грёз. Дермотт мягко касается ее плеча, но девушка в ответ даже не вздрогнула, словно ожидая этого неловкого движения как нечто само разумеющееся.  — Кэт, — Лайла отдергивает ее от путающихся в клубок бессвязных мыслей, но девушка молча повела головой, будто спрашивая, что же ей нужно, — что случилось?  Каталина не знала.  Не понимала сама себя, не уследила за моментом, когда путаница жизни увлекла в свои сети и поработила так сильно, что путь, сама цель безграничного бытия, утекла из-под носа, исчезла, испарилась прямо из рук, будто завоеванный кровью и потом трофей внезапно передарили, как бы случайно путаясь в именах конкурсантов.  И эта боль за несостоявшуюся победу была идентична той, что пропитывала грудь Кэт.  Несправедливость.  Предательство.  Обида.  Когда снег падал мелкими, рыхлыми хлопьями, что уже было превеликим достижением для извечно солнечной Калифорнии, Кэт чувствовала, как город медленно промерзал изнутри. Стены и яркие витрины украшали не рождественские побрякушки, а легкий, узорчатый налет инея. Ощущала на кончиках пальцев кусающий мороз, что пробирался к сердцу, пропитывая его. Тело ныло, просило крошек тепла, дабы сама Альварес не заледенела, становясь волшебной статуей с картинок зимних журналов. Но, как и с дорогим Каем, внутри уже поселился осколок льда. Кэт дергает плечами, поправляя спадающую рубашку, вероятно — первое, что было под рукой. Лайла воспринимает это на свой счет, притягивая ладонь, что покоилась на чужом плече, к себе, пряча в карман кофты. Она упорно продолжает стоять, пока Кэт тихо хмыкает, напевая, кажется, один из рождественских мотивов, что доносился издали улиц, затерянный среди бесчисленных пролетов и домов.  Потерявшийся.  Кэт тоже потерялась.  Привыкшая искать себя в ярком луче солнца, в отливе цветастой радуги, в громких нотах песен, выцвела. Истаяла, как снежинки на пальцах, становясь лишь талой водой.  Н и к е м.  Становясь ненужной, неважной, бесполезной.  Истратила все силы, дабы бегать от двери к двери, пытаясь жалко выискать в себе хоть затухающую искру надежды, но сердце больше не предоставляло огненных амбиций и сил. Оно вызывающе ныло и тяготило.  — Ничего.  — Что? — Лайла недоуменно косится на нее с толикой скрытой обиды и откровенным, выставленным напоказ, беспокойством.  — Со мной ничего, — тон огрубел, она оскалилась, вмиг злясь мнительностью, как ей казалось, картинными, такими наигранными переживаниями.  — Кэт-и, я же вижу... — Дермотт только тянет руку, дабы поправить снова съехавшую рубашку с плеча девушки, как с звонким хлопком кожи о кожу, ладонь жёстко отталкивают. Взгляд Лайлы стекленеет, она смотрит себе под ноги несколько невероятно долгих секунд, будто выискивая что-то не то — плохое слово, наглое поведение, но Кэт начинает.  — Видишь? — возмущённо переспрашивает Альварес, — Да ты ничего не видишь! Ни-че-го. Такая себе ты девушка, Ли. Где же все твое напускное, заботливое и внимательное? — обида и слезы колют Дермотт в самое сердце, а некогда нежное и мягкое, словно плавленный шоколад, «Ли», сейчас звучит так грозно, будто замечание, смешок прямо в лицо.  Кэт не ждет ответа, лишь продолжает разжигать поглощающий душу огонь, чьи искры слепили глаза скопившимся гневом, почти животной яростью.  — Где твое «все будет хорошо», «я рядом», «я помогу»? Поняла, как это тупо? Бессмысленно? Излишне? — взгляд снисходительный, граничащий с презренным. Лайла сыпется. Под острыми глазами любимого человека на стеклянную крошку, будто в зеркало души кинули камни, безжалостно круша выстроенный по крупицам внутренний мир.  Шаги неровные, медленные. Голова качается в слепом отрицании, а губы срываются в нелепом, повторяющемся шепоте, словно мантрой праведного верующего:  — Нет, нет, нет, боже, нет...  Глаза Кэт безумно сверкают от переполняющих их эмоций и накапливаемой влаги. «Глаза — зеркало души», — мягко говорила Лайла, укладывая теплые ладони на щеки Альварес и глядя прямо в нутро, видя девушку насквозь.  Кэт любила чужую проницательность. В сердце приятно трепетало, когда осознание того, что один неровный взгляд станет для другого человека спектром чувств, было почти льстиво.  Но сейчас Альварес безжалостно бьет зеркала своей души, дабы больше никто не посмел туда глянуть.  — Да, Лайла. Да. — Кэт отчетливо видит, как слабый свет уличных фонарей очерчивал такое хрупкое сейчас тело Дермотт, что под тяжестью тяготящей ее боли в груди невольно подгибалось к земле. Ладонь Лайлы скользит к морозным металлическим перилам, сцепляя их в плотное кольцо, будто это клюшка, а она — на серьезном матче.  Голова кружилась, словно ей лет пять, она в главном парке, кружится в водовороте детской радости на карусели, после которой колени мелко дрожат.  Только сейчас тело брала не слепящая радость, живая и бурлящая в крови, а кардинально противоположный мороз страха, который мертвой хваткой цеплялся за Лайлу с нечеловеческой силой, пытаясь притянуть ближе.  Пытаясь утянуть на д н о.  У нее всегда было что-то. Или кто-то.  Семья, дом, университет, команда, иногда хватало надежды.  А иногда она не могла вдоволь насытиться Кэт, капризно жадничая.  Но сейчас ей казалось, что она платит за все те разы, когда алчность брала над ней верх.  Неровные вздохи сменяются слабыми хрипами. Кэт больше не смотрит, не заставляет кости заледенеть изнутри под неприязнью взгляда любимого человека. Ее глаза шастают от переулка к переулку, окнам домов, где еще горел свет, фонарным столбам и затворенным дверям магазинов.  Все выглядело нереальными. Эфемерным. Сюрреалистичным.  Лайла двигается назад. Паника сдавливает горло сильными ладонями и, конечно, она трусит. Всегда трусила, сколько себя помнила. Боялась сделать первый шаг, прячась под эгидой бойкого образа. Заставляла себя выглядеть сильной, выдержанной, словно внутри было что-то помимо тревоги.  Кэт всегда клала ладонь ей на плечо, мягко растирая кожу и отгоняя глупые мысли нежными касаниями, что Лайла ловила с отчаянием, и говорила, ласково напоминая: «Ты не одна».  Она перестала бояться, перестала чувствовать себя последней в списке, ощутила, как напротив имени появилась пометка "важное", словно незримое досье было первее всех. И это придавало значимой уверенности.  Но когда ты теряешь опору, с которой поднимался наверх, очень неприятно падать в н и з. Туманная дымка застилает горизонт, когда утро ласково стучится слабыми лучами в окна. Лайла не сомкнула глаз с тех пор, как вернулась с балкона. Она с ощутимой горечью сглатывает слезы, позволяя разморенной, алой от рыданий коже отдохнуть от истязаний бушующими эмоциями.  Ей надо подняться. Глаза падают на электронные часы. Милые, перламутрово-розового цвета, с похожими на кошачьи ушиами. Они выбирали их вместе.  Электронное табло четко показало 7:58.  Лайла мычит, протяжно и долго, пряча лицо в подушку и желая быть унесенной далеко-далеко, снесенной тайфуном, настоящим ураганом, как Дороти, заплутавшая в стране Оз.  Тело ломит, словно ее сразила болезнь и температура была выше положенной, но девушка стойко выдерживает сильную тягу к горизонтальным поверхностям, находя силы подняться. Ноги совсем не слушаются, встать на них кажется более чем невозможным.  Вне комнаты слышится шорох.  Лайла обращается в слух. Слышит, как за стенкой в ванне течет вода. Вероятно, это Жан. Слышит, как чей-то голос ворчливо вещает что-то бессмысленное. Джереми, который проснулся без француза. Но с кухни слышно гудение чайника и стук чашек.  К э т.  Дермотт словно оцепенела, пока вопросы вспышками появлялись в голове.  Что делать? Говорить что-то? Просить прощения? За что?  Она двигается лишь тогда, когда в дверь раздается мягкий стук. Статный француз упирается плечом в дверной проем и смотрит. Цепко, жёстко, резко. Так, словно желает сдавить этим взглядом, заставить говорить, выдать все, что лежало тяжестью на груди, но Лайла молчаливо переносит некую пытку серостью глаз, когда Жан заговаривает.  — Каталина приготовила завтрак, — констатирует он, а когда Лайла хочет спросить натянуто-равнодушно: "И что?", продолжает: — Она спала на диване.  Дермотт закрывает глаза, делает несколько долгих выдохов-вдохов и наконец отвечает.  — Вероятно, да, — всё, на что её хватает.  — Это был не вопрос, — ворчит Жан, словно ждёт другого. — Ты не доверяешь мне?  Внезапный вопрос повергает Лайлу в шок. Она позволяет себе задуматься на несколько секунд, но ответ был однозначен: Нет. Она доверяла Жану почти беспрекословно, на уровне Джереми или других близких друзей, даже если они были знакомы меньше.  — Доверяю.  — Тогда расскажи, почему ты и Кэт поссорились. — Оу. Ей стоило этого ожидать, да?  — Мы не поссорились. — Лайла склоняет голову и качает ей, будто пытаясь обмануть саму себя, пытаясь сказать, что всё хорошо, доказать, что она просто позволит этим словам её близкого человека остаться безнаказанными.  — Не ври хотя бы себе, — резко вскидывает Моро, мельтеша руками. — Я не Джереми и не слепой. — Жан, — предупреждает, пытаясь отдернуть, Лайла, — хватит.  — Да пожалуйста, — лишь бросает через плечо француз, покидая её скудную компанию.  Класс...  Голова жмётся к коленям, и Лайла накрывает её ладонями, крепко сжимая, словно кто-то вот-вот нападёт из-за спины, заставляя понять, что то, что есть сейчас — не худшее, что могло. Но она сидит тут, в одной квартире с человеком, что обернул её искренние слова против неё. И, как бы прискорбно ни звучало, ей надо было заняться другими заботами.  Уборка, сессия, матчи.  Отношения подождут, так казалось Лайле, но стоило ей сесть за стол, глядя в отчуждённые глаза напротив, она поняла, что последняя неделя будет тяжелей прежнего.  Что ее задавят задания, а абулия хлеще вцепится в нее когтистыми лапами картинного монстра из под кровати. Убьют изматывающие тренировки, которые вселят в тело апофеоз усталости. И хуже сделают громогласные матчи, ее дух и жесткую жажду победы не вернет даже спесь соперников. Она словно танцевала макабр на оставшихся клочках своей жалкой жизни. Ее убила пара слов. Жалость. Она жалкая. Хотелось вернуться в привычное русло: сидеть бок о бок на обеде или креслах при кабинетах, обсуждая, пожалуй, всё на свете — от политической ситуации в стране до выбора сока в кафетерии, раздумывать о том, насколько лениво пройдут, казалось, короткие каникулы и бесконечно мечтать.  Позволять себе думать, что эта сладострастная нега счастья и флёра любви не спадёт, не испарится по мгновению ока. Не разрушится от пары слов. Но знать, знать, что рано или поздно смерть с косой безжалостно убьёт. И не человека, нет — чувства. Их живые, яркие чувства, что не входили в узкие рамки общепринятой морали. Думать, что ты неправильная — ужасно. Понимать, что ты разделяешь пылающий гнев других не одна, — сглаживает острые углы одиночества, которое норовило оставить на ней нескончаемые раны.  Это было больше, чем хорошо.  Это было до непозволительности идеально. Разговоры по ночам, когда беспокойные мысли не позволяли сомкнуть и глаз, были упокоением души, немного жгучим смущением и неловкостью поначалу, но разгорающимся, как лесной пожар, когда беспечный лепет продолжался и продолжался, пока солнце не выступало алым полотном на небе. Даже тогда приятный женский голос хотелось слушать и слышать.   Походы по магазинам, когда невзначай брошенные улыбки были всем. В них таилось некое предвкушение, что игриво кусало кончики пальцев и заставляло сердце по-юношески трепетать, словно им по семнадцать, и они в дешёвом американском телесериале, где закадровый смех — пик юмора. Глаза бежали по телу, что опоясывала новая одежда, а несдержанные комплименты стали большой зависимостью, подстёгиваемой игральным, почти лудоманским азартом.  Совместные вечера, когда локти в кинотеатре соприкасались, а ноги под столом в кафе были любовно переплетены или закинуты на другую девушку. Это казалось молчаливым актом любви, более интимным, чем секс. Секс — эфемерное, животное удовольствие. То, что было между ними — бесконечная череда всплесков и падений, ярких и не утихающих вспышек чувств. Это было их панацей от ран сердца и души. Но у любого пожара есть завершение, какое бы ни было многообещающее начало.  И Лайле казалось, что пожирающий душу огонь в миг утих.  На вечеринку Троянцев, откровенно говоря, она не планировала приходить.  Смотреть, как все смеются, поздравляются, уже обмениваются подарками, танцуют и, в общем, отдыхают, не было в её планах.  Лайла не могла отдыхать, когда спину жег острый, полный ненависти взгляд.  Но, о боже, Джереми.  Милый-милый Джереми Нокс, что щенячьими, огромными и жалобными карими глазами сразил самого великого Жана-я-не-в-ком-не-заинтересован-Моро, не мог упустить свой шанс развеять наваждения подруг, даже если он еще не осознавал их суть.  Конечно же, капитан привел обоих девушек на вечеринку года. Лайла, удобно прилипшая к стене, окидывала просторное помещение полным безразличия взглядом. Скользила от человека к человеку, от лица к лицу, будто невольно выискивая кого-то, но то и дело "ошибаясь".  Вот Жан, которого Джереми утянул в неловкий, пусть и полный нежности танец под плавные мотивы размеренной новогодней песни. Они выглядели ни наесть хорошо, неидеально, но в этом и была их красота. Недалеко от них — большое трио: Коди, Ананья и Патрик, которые привычно, держась друг друга, путешествовали по просторам дома и негромко переговаривались, изредка пуская в уют своего ходячего "дома" посторонних.  Набиль, который стоял совсем недалеко, беспечно напевая знакомый мотив трека, словно влитой тут, всегда имеющий место быть странник.  Но когда их глаза пересекаются, Лайле хочется разбить окно и сигануть в него. Кэт опирается на противоположную стену, и гостиная дома достаточно велика, чтобы они находились на приличном расстоянии, но сейчас этого казалось чертовски мало, словно они стояли бок о бок.  Глаза Альварес глубокие. Помесь зеленого и голубого, но сейчас выцветшие эмоции отливали тусклой полынью во взгляде, который был беспристрастно направлен на Лайлу.  Кэт выглядела идеально, насколько бы разбитой она ни казалась минувшей ночью.  Ее высветленные передние пряди были завиты, развиваясь мягкой волной, а тело украшал темный топ. Лайла на секунду вскинула бровь, будто находя предмет смутно знакомым, а ответ загорается лампочкой над головой.  О.  Это её топ.  Она потеряла его с месяц назад в бесконечных просторах их "общего" с Кэт гардероба.  Вот где он.  Взгляд направлен только на этот кусок ткани и остался бы там, кажется, на весь вечер, но чей-то настойчивый голос будто выдирает Лайлу из связывающих просторов мыслей.  — Хорошо выглядишь, — ещё до того, как Дермотт поняла, кто это, ей уже хотелось опровергнуть сказанное. Не в мятой, растянутой футболке с оленями. Не с потрепанной головой. Не с размазавшимся макияжем и печальным взглядом.  — Спасибо, — коротко бросает она, а лишь потом оглядывается, — О, Набиль.  — И тебе привет, Лайла. — Махмуд улыбается совсем легко, в некой мере нежно, словно искренне рад видеть девушку. Дермотт с прискорбием осознает, что просто не может выдавить из себя что-либо в ответ. Ни ответной улыбки, ни доброго взгляда, ни даже пары слов.  Лишь пустой взор сквозь парня.  Но счастливое выражение чужого лица не спало.  — Знаешь, почему я без отношений? — Дермотт позволяет ленивому взгляду очертить Набиля и на миг задуматься о том, а действительно, почему?  Ответы приходят разные: скучные и банальные. Не хочет, боится, жаждет славы, в приоритете карьера, плохой опыт и многое другое, в чем копаться нет сил.  Когда Лайла качает головой, Набиль произносит:  — Я не готов жертвовать. — Дермотт хмурит брови, будто не сильно понимая, речь ведь об отношениях? Тогда Махмуд емко усмехается и поясняет свою точку зрения небольшим изречением: — Отношения — это всегда жертвы: время, общение, иногда нечто большее. Развитие или возможности. Любовь — это возможность остаться, быть рядом, позволить другим остаться. Но за это большая цена. Я всё ищу ту, или даже того, ради которого был бы готов пережить многое. А ты? Ты нашла этого человека?  Мир для Лайлы замер.  Сколько раз с Кэт они ссорились?  Нечасто, если быть честной. Мелкие бытовые стычки, что совестно ссорой назвать, есть у всех. А крупное? Нет.  Только непомерное дофаминовое счастье, которое окрыляло и пьянило, заставляя перед глазами плясать звёзды и бесчисленные мечтания вместе.  — Не подумай. Прощать тоже можно не всё: измены, удары, предательства. Просто... позволь иногда себе остановиться и подумать: лучше подойти, поговорить и спасти отношения, что давали смысл для всего, или молча уйти? — Набиль уже не тянет губы в довольной ухмылке, лишь слабо поднимает уголки, смотря внимательно, так будто знает всё, что творится глубоко внутри, что не даёт покоя её сердцу уже какую ночь.  — Набиль, — коротко окликает его девушка, — слушай, спасибо, но мне надо идти. — Она бормочет следом торопливое оправдание, но понимающие глаза парня рушат этот стеклянный, слишком хрупкий остаточный образ нормальности.  Всё, что она могла — бежать.  Лайла была дома за полночь, когда дом был в ночном мраке тёмного неба и слабо горящих звёзд, что разметались по небу нескончаемыми цепочками созвездий.  Ноги были ватными от количества пройденных кварталов, усталость разливалась в теле липкой неприязнью. Хотелось упасть в постель.  Но, кажется, она немного опоздала.  На её, их, постели сидела одинокая Кэт, словно недвижимая скала. Она коротко оглядывается, давая шанс недолго посмотреть на собственный профиль, но присоединиться к посиделкам не просит. Конечно, нет. Лайла сама садится рядом, двигаясь скованно и неловко, почти стыдливо.  Альварес прочищает горло, размыкая алые губы, что на вечеринки отчаянно принимали горлышко бутылки, и неуверенно начиная.  — Ты пропадала. Отказалась от похода на свидание, на окнах вечно была одна, была занята вне учёбы и тренировок. Я допустила мысль о твоей измене, — честно, так быстро проговорила Кэт, позволяя этому признанию вылететь изо рта раньше, чем она бы заткнулась навсегда. Она не даёт и шанса Лайле, сразу продолжая: — Я мучалась, изводила мыслями, но так боялась спросить. Думала, что сама где-то виновата. Но... Ты выглядела так, словно ничего не происходило. И я сорвалась.  Кэт поднимает глаза и лишь тогда видит полный внимательности и жадного обожания взгляд. Боже, какая же глупость творилась в её голове. Она невразумительно мычит и качает головой, будто желая забрать слова, извиниться и позволить объятиям поглотить её.  — Я виновата. Я не считаю, что твои слова — ничто. Я прошу простить меня.  Её голова склоняется, а глаза жмурятся, словно невольно боясь увидеть в карих омутах напротив ничего, кроме открытого разочарования.  Лайла закидывает руку ей на плечо и жмётся близко-близко, позволяя теплу пропитать их обоих, и улыбается.  — Свитера, — со смешком шепчет Дермотт ей куда-то в шею, опаляя кожу разгоряченным дыханием. — Я-я искала нам свитера.  Она не видит, но, боже правый, чувствует, как глаза Кэт расширяются. Альварес отстраняется и легонько пихает её в плечо, восклицая:  — Серьёзно?  — Да-а-а, — радостно тянет Лайла, даже не зная, отчего улыбка не спадала с лица и становилась лишь шире.  — Боги, это...  — Мило? — предполагает девушка.  — Иронично. Я тоже искала свитер тебе, пока мы были... Ну, в ссоре? Это можно считать таковой? — Кэт выглядит сконфуженно, крайне смущенно и вопрошающе.  Лайле хочется вывернуться наизнанку, но дать ей все интересующие ответы.  — Наверное, — она ласково целует чужую щеку, что даже в темноте комнаты заметно красная. — Без разницы, быть честной. — А потом она целует её по-настоящему.  «Ты нашла этого человека?» Нашла. И хуй с два позволит этой сучке от неё уйти.  Парные свитера — нежные, приторно сладкие, Жан уже подозревал, что у него отравление глюкозой, но пока Лайла стояла у елки, принимая игрушки от Кэт и кидая благодарные взгляды на Набиля, всё казалось невероятно правильным.  Когда ты влюблён, все проблемы кажутся мелочью, особенно когда канун Рождества наступает звоном в ушах и тянущей радости