Все собаки попадают в рай.

Я вылетел за крыльцо, едва не споткнувшись о порог. Дорожка, петляющая между приземистых домов, казалась бесконечной. Пока я гостил у Полины, зимний мрак вороньими крылами окончательно объял посёлок, сдавливая его в ледяных тисках. Ветер завывал в проводах, и из-за этого звука тьма казалась живым, мыслящим существом, которое затаилось и ждало моего выхода. Фонари, вмурованные в густую ночь, тускло горели. ​Я утёр лоб холодными пальцами. Ну и ну! Что за концерт устроила Полина? В ушах всё ещё звенело от её криков и плача, а перед глазами стоял тот старик, подглядывавший за нами... Не мудрено, что она так отчаянно хотела сбежать. Стоило мне вспомнить металлический блеск зубов Харитона, как противные мурашки зарыскали по моей коже, заставляя плечи подрагивать. ​– Эй! ​Я встрепнулся, резко затормозив. У забора, едва различимый в тени, маячил неясный силуэт. Брови автоматом свелись к переносице. Кто может шастать по посёлку в такое время? В лесу выли волки, а здесь, среди заборов, затаилось нечто похуже. ​– Кто здесь? – из-за мороза челюсть онемела, было тяжело шевелить губами, и голос прозвучал сипло. ​Фигура медленно шагнула вперёд, выплывая из тени в тусклое кольцо фонарного света. В этот миг сердце сделало странный кульбит и ухнуло куда-то вниз, в самые пятки. Я узнал Ромку. ​Он стоял, ссутулившись, и выглядел пугающе. Щёки одноклассника были мокрыми от слёз, а глаза покраснели, глядя на меня с какой-то затаённой мукой. Он плакал там, одиноко прячась в темноте. ​– Ну, привет, – выдавил он. ​– Что ты тут делаешь? – я невольно сделал шаг назад, боясь повернуться к нему беззащитными лопатками. ​Рома шёл на меня, животно скалясь. ​– Да вот... – он шумно втянул холодный воздух носом. – Ты не пришёл на наш спектакль, и я волновался, что с тобой что-то случилось. ​В груди кольнуло. Мне стало по-настоящему стыдно. Рома, при всей своей жесткости, правда переживал. ​– Как с Семёном и Катей, – добавил он тише, и от этого упоминания я застыл в ступоре. И тут же сжал кулаки в карманах, уже собираясь извиниться, подобрать слова, объяснить, что я просто зашёл к Полине... Но взгляд непроизвольно метнулся к его руке. ​Сверкнул нож-бабочка. Обескровленные губы Ромы растянулись в страшной, безумной гримасе, а зрачки расширились так, что радужки почти не осталось — они сверкали, словно две начищенные монеты. ​– Ром, убери нож, – вылетело из моего поганного рта вместо извинений. Блять. ​– Зачем? – он неестественно склонил голову набок, разглядывая меня как диковинное насекомое. – Как без ножа я смогу разрезать тебя от пупка до глотки и проверить, что внутри у предателей? ​– Рома! – я пятился, чувствуя, как снег забивается в ботинки. Пятился, как последний трус, дрожа перед собственным лучшим другом. ​– Был у неё дома, да? ​Я не смог ответить сразу. Меня колотило — и от холода, и от мысли, что я предал наше братство гораздо раньше, чем этот нож появился в его руке. Чувство вины стало острым, как бритва. В горле пересохло, а сглотнуть вязкий ком не выходило. ​– Правая рука Вольтрона, говорит центр управления! Как слышно?.. – на Ромкином лице заиграла болезненная, вымученная ухмылка. Это превращалось в кошмар. ​– Ты был у моей Полины? – не давая мне и шанса на оправдание, он продолжал наступать. – Рисовал её? Трогал? ​Слова падали в тишину одно за другим. Тяжёлые, грязные, как камни, брошенные в колодец. Я открыл рот, но вместо связной речи из груди вырвался только хриплый, рваный выдох. Мысли путались, я чувствовал себя прижатым к невидимой стене. ​– Всё не так! – слишком резко воскликнул я, находясь в безвыходной ситуации. И в тот же миг понял, что сделал только хуже. Ведь я врал. Всё было именно так и даже больше. ​– Жалкий ублюдок! ​У него в уголках рта выступила белёсая пена. Он яростно утёр лицо рукавом куртки, только сильнее размазывая слёзы по лицу. Глаза остекленели, потеряв всякую человечность. Я не мог поверить, что это мой Ромка. В голове вспыхнул образ бешеного пса, которого я видел в детстве – с такой же пеной и пустым, мертвым взглядом. ​Железная бабочка начала своё медленное движение вверх и вдруг, как на ускоренной плёнке, нырнула вперёд: Ромка резко, по-звериному качнулся ко мне. Его лицо стало цвета воска, а глаза пылали, как фосфорные. Я ощутил сильный толчок в грудь и опустил взор. Бабочка не настоящая. Это игрушка из магазина приколов, где лезвие уходит в рукоять... Затем я понял, что ошибся, что не вижу лезвие потому, что оно погрузилось в мою грудь. Что оно сейчас внутри. Между рёбер. Холодное. Острое. ​Как звук, запоздавший за светом, пришла боль. Удивительно, но сначала она не была сильной. Скорее сосущей, очень неприятной, отдающей куда-то в затылок. ​Я вцепился в Ромкино предплечье, пальцы скользили по ткани. Он вырвал нож рывком, и в замедленной съёмке я увидел, как за лезвием взлетел пунктир алых капель, окропивших чистый снег. Лицо Ромки превратилось в маску: кожа обтянула костяной каркас, рот распахнулся в немом крике, между зубами натянулись нити слюны. Я хотел крикнуть ему, чтобы он остановился, но слова захлебнулись в крови. ​Ноги подогнулись, и я упал на колени. Глядя на расплывающуюся красную лужицу, я почему-то подумал о том, как трудно будет отстирать куртку. Какая глупая, неуместная мысль. Совсем не вовремя... Дышать стало невыносимо трудно, словно вместо воздуха в легкие заливали вязкое тесто. Рот наполнился кровью. Она выплеснулась на снег. Голова стала тяжелой, я смотрел в это красное пятно, пока не упал в него лицом. ​Кровь согрела щёку. Я просто полежу, и всё пройдёт. Врачи зашьют, я извинюсь перед ним, и всё будет, как прежде... ​Но Ромка схватил меня сзади и резко перевернул на спину. Я увидел его перекошенное лицо и глаза фанатика. Взяв нож обеими руками и зарычав, он обрушил оружие вниз. В мой живот. ​Боль поглотила разум. Я не мог пошевелиться, не мог даже зажмуриться, хотя на зрачки оседали горячие багровые брызги. Нож взмывал и падал. Пронзил какой-то пузырь внутри, освобождая новые потоки острой боли. Вжик. Вжик. Друг кричал и колол. Кричал и резал, превращая меня в кровавое месиво. Кровь плескалась мне в лицо широкими лентами. В голове один за другим гасли огни. Небо темнело, а силуэт Ромки становился мутным пятном. ​Я поднял взгляд выше его головы – туда, где ночное небо казалось бесконечным колодцем. Никаких семи минут воспоминаний. Ни детства, ни Полины, ни будущего. Никто не прокрутил передо мной лучшие моменты. Тот, кто говорил о семи минутах воспоминаний перед смертью, был самым настоящим врунишкой. В голове было совершенно пусто. ​Я всё ещё чувствовал холод снега под лопатками. И странную тяжесть. Не сразу дошло, что это Рома навалился на меня, придавив коленями снег по обе стороны от моего тела. ​– ..Тоха.. ​Голос доносился как будто через толщу воды, не неразборчиво. Но мне до безумия захотелось понять, что он говорит. ​– Эй, эй, ты чё.. ​Меня затрясли за плечи. Сначала бережно, а потом всё сильнее. Мир качался вместе с его руками. ​– Вставай давай, – в его голосе прорезалась злая, в то же время испуганная дрожь. – Хватит. Не смешно уже. ​Я попытался сделать вдох, но грудь не слушалась. Каждое мизерное движение отзывалось агонией. ​– Братан.. – он выругался сквозь зубы. – Блять. Да чтоб тебя.. ​Нож с негромким шорканьем упал в снег. Рома отшвырнул его, будто он вдруг стал лишним. ​– Я ж не из-за неё.. – пробормотал он, словно оправдываясь перед самим собой. – Слышишь? Не из-за Полинки. ​Он снова тряхнул меня, уже отчаянно, пытаясь вернуть к жизни то, что сам же разрушил. ​– Ты мне дороже любой бабы, ты слышишь меня?! ​Воздух выходил из моих легких сам по себе – с влажным, жутким хлюпаньем. Рот снова наполнился горячей кровью. Рома отпустил меня и осел рядом прямо в кровавый снег. Он тяжело дышал, и звуки эти были нечеловеческими. Рваный, скулящий хрип, будто бы его самого выворачивало наизнанку. Его колени были пропитаны моей кровью. ​– Вольтрона больше нет.. – почти прошептал он. – Сука. ​Он посмотрел на свои ладони, на моё до ужаса бледное лицо, а затем его взгляд метнулся к ножу, что лежал на снегу неподалёку. ​– К чёрту. ​Он потянулся к бабочке, сомкнув челюсть. Привычно щёлкнул и провернул в пальцах. ​– Скоро увидимся, — бросил он, глядя куда-то мимо меня. – Не бойся. ​Одного движения оказалось достаточно. Острое лезвие вскрыло его трахею. Наша кровь на стали окончательно перемешалась. Рома упал рядом, на спину, плечом к плечу со мной. Его ладонь разжалась, и нож в последний раз звякнул, исчезая в сугробе. Мы лежали одинаково: два разбитых мальчика с лицами, обращенными к равнодушным звёздам. Снег под нами становился тёмно-багровым. ​Рома повернул голову к моему лицу, в последний раз ловя угасающий взгляд. Казалось, со стороны мы просто смотрим в небо, но мои веки стали слишком тяжёлыми, чтобы видеть свет. И за мгновение до своей смерти, я наконец-то понял, о чём говорит Ромка. ​– Я знаю, что все собаки попадают в рай. – прошептал он. – Там мы и встретимся.