Противоречие

В каждую пору кожи будто вонзили тысячи раскалённых игл. Колени дрожали, и ветер, что ловко влезал под униформу, добивался мурашек. В нос же въедался запах пота в смеси с чем-то приторно-сладким, доносившимся из разбитого окна, — тошнотворный. Где-то звенели осколки падающего стекла и скрипели касавшиеся друг друга остатки того, что было когда-то кабинетом, а также тяжёлое дыхание склонившейся Лют. Подняв голову, она подставила лицо паре лучей света. Они осветили её дрожащие губы и прилипшие ко лбу, пропитанные потом, локоны волос, кои она поправила, делая финальный вдох-выдох и сглатывая накопившуюся слюну, вставшую горьким комом в горле. Скрип двери сменил дрожь губ на стиснутые зубы, сгорбленную осанку — на струну. Уши озарились этим… голоском… насмешливым, прячущимся за добрым и невинным: — Э-э-э… Прости, что ещё раз перебиваю твои… душевные страдания, но… Она повернулась полубоком, окидывая его пронзающим взглядом, — взглядом, в чьих глазах будто отражались все желания о мучениях стоявшего позади неё. Авель, стоявший в проходе, невольно сглотнул, нервно хихикая и рассматривая ногти: — Может… — Проваливай… — на вдохе. — На хрен… — едко. — Отсюда! — со вскриком на выдохе. — Я-то уйду! Просто хотел предложить прибраться, знаешь ли, твои припадки дорого стоят. И в прямом, и… — Сволочь! — отдалось импульсом в черепушке Авеля. Она развернулась, начала подходить и проговаривать: — Наглая… — Она ступила ближе, наклоняясь, а Авель метнул глазами в коридор. — Тупая… — Авель попятился назад, выходя в коридор, пока она не настигла его рывком, ткнув пальцем в грудь. — Бездарная сволочь! Авель вжался в стену, что ощущалась льдом. Дыхание Лют обжигало лицо, вызвав румянец, а место «тыка» ощущалось как вонзённый гвоздь. Глядя в её жёлтые глаза, наполненные кровью, единственное, что он выдал, — это тягучее: «М-м-м…» и: — Я не бездарный. Мне от папы титул командира экзорцистов перепал. Лют жадно проглотила носом воздух. Костяшки хрустнули, сжавшись в кулак, что заносился за голову, прежде чем Авель успел выставить руки и нервно заверещать: — Всё-всё! Молчу! Лют опустила кулак, сплюнула и, рывком развернувшись, затопала к середине комнаты, прежде чем Авель перебил её: — Я тут логически поразмыслил насчёт м-м-м… гитары и пришёл к выводу: раз мне перепал командир по его наследию, то и гитары тоже. Лют нахмурила брови, затем — смешок, и ещё один, плавно перетекающий в хохот. Развернувшись, она воскликнула: — ЕГО «Наследие»? Ох! И что же ты такого сделал, чтобы его заслужить? — Так наследие оно… Ну… Помер и… — Его наследие — это его дух и желание выжечь на хрен всех адских тварей, что несу я! А не родство по мнению идиотов-бюрократов Рая! Искупаться в их крови! Отомстить за всё! — Я п-приказываю тебе з-заткнуться! — Вскрик Авеля отдался по каждой стенке кабинета. Повисла тишина, перебиваемая звоном падающих осколков. Из его уст вырвалось: — У-упс… Грубовато. Извини. — Что-что ты сделал? Приказал?! Да… Прежде чем что-либо сорвалось с его уст, в голове пронёсся голос хладнокровной Сэры: «Измена». Глаза Лют метались по полу, прежде чем она вздохнула полной грудью и вымолвила: — Да… С-с-с… — Она прошипела, зажмурившись, и голосом, полным яда, окончила: — Сэр. Снова тишина, в этот раз гробовая, перебитая Авелем: — Оу… А это приятно… Он медленно подошёл к центру, обходя сгорбившуюся Лют, словно огонь, пока та пронизывала его взглядом. И так он дошёл до последней уцелевшей гитары и, медленно протянув руки, так её и не взял, говоря: — Нет. Лют вскинула бровями. Когда он пошёл обратно, она выпрямилась, бросив усмешку вслед: — Даже имея власть, ты всё ещё слабак. Он обернулся и ответил: — Нет. Просто… не хочу поступать так, как мой отец, — плохо. Я не знаю, позволил бы он мне взять гитару или нет, и поэтому решил, что лучше оставить всё как есть, нежели быть лицемером. Ненавижу лгать, а себе особенно. Лицо Лют постигла хитрая ухмылка: — Что ж, ты тогда не отрёкся от титула в мою пользу? Я была бы очень… ОЧЕНЬ рада. — А откуда тебе знать, кому бы он достался? — А не охренел ли ты часом? Я его правая рука! И… — А я его сын! И что с того?! Это что-то меняет? — Всё! Ты забрал то, что должно было принадлежать мне! — На каком основании? На том, что ты с ним тусовалась? — Не своди всё к… — Хватит жить в иллюзии… Лейтенант. — Последнее было сказано с тоской, с явным акцентом. Он развернулся и сказал напоследок: — Мы оба потеряли его, но сейчас главное — не потерять себя. Дверь хлопнула. Лют застыла. Адам же в её сознании, сидя за столом и подпирая голову рукой, лениво протянул: — П-и-и-и-зд-е-е-е-ц… Не знал, что мой сын — хуев философ. Лют провела руками по лицу и безжизненно ответила: — Скорее, самовлюблённый петух. — Умолкни, сисястая! Только я имею право его чмырить! — И почему же? — Совсем мозги отбило? Я же первый хуй! Дик-мастер! Адам, ёп твою мать! А это мой сын, и… — Столь великая мысль грозилась кончиться на: — Э-э-э… — Это у вас семейное? — Нет! Просто я, как его батя, и как и любой другой папаша, только я могу его чмырить, сечёшь? Сисястая? — Ч-чего? — Воспитательный процесс! Тупая ты пизда! Что ж до твоей головушки никак не дойдёт?! Она сморщилась: — Да, сэр… — Хэй! Не смей делать такое выражение лица! При жизни я мог тебе хоть отцовского дать, а в твоём сознании я нихрена не могу! И как там спизданул мой пиздюк… Это приказ! — Да… сэр. — Да и вообще, вся эта поебота с денежкой моего наследства похожа на турецкий сериал по пятьсот серий в одном сезоне, сечёшь? Щас приедет какой-нибудь Али Уйхуймышь, который является мне и братом, и сватом, и поимеет вас обоих! В сезоне так шестьдесят девятом. — Может, сменим тему на вашего сына? — Сын? У меня есть… А, да, точно! Лют цокнула и закатила глаза: — Он командует экзорцистами, не имея ни малейшего понятия, что это такое. Он чуть не наложил в штаны, когда приказал мне умолкнуть, а что будет в бою — страшно представить. Адам развёл руками и ухмыльнулся: — Нравится, не нравится — терпи, моя красавица! Всё по чесноку… Служи ему хером и травкой. — Может, «верой и правдой»? — Да какая хуй разница? Одно и то же… Смешок сорвался с её губ, и она повернула голову к столу — и улыбка тут же пропала. На месте уже никого не было. Лют недовольно простонала, надела маску и, идя к выходу, обронила полушёпотом: — Ненавижу… На следующий день шла тренировка. Комната была наполнена запахом пота вперемешку со смесью звуков, состоящих из ударов, стонов и выкриков. Лют набивала манекен так, что тот сгибался и жалобно скрипел. Её костяшки ныли и кровоточили, дыхание было сбито, пот стекал с волос. Если б выжать её униформу, воды хватило бы на неделю. Она уже опустила кулаки, но, увидев мираж Адама, кулак лейтенантши снёс голову манекена. Та перекатилась в центр зала, привлекая внимание пары сослуживцев. Поймав на себе недоумевающие взгляды, Лют гортанно промычала, выкрикивая: — Чего уставились?! Чудо увидели? Продолжайте тренировку! Экзорцистки тут же вернулись к делу, а командирша вышла в коридор, закрыв глаза и облокотившись на стену. Пока не услышала медовый голосок: — Э-эй? Лют с вздохом открыла глаза, увидев Авеля, что с кривой ухмылкой, махал ей ручкой. Она подошла к нему, а точнее к окну напротив него и облокотившись спросила: — Какого хера ты... — Вообще-то... «Вы» Лют вздохнула полной грудью, закрыв глаза и еле вытянула: — С-с-с... .— А знаешь... Забудь. — Она раскрыла глаза, Авель ухмыльнулся, ну как ухмыльнулся, с его нервозностью это скорее походило на инсульт. — Я тут тактически подумал... Зачем тебя насиловать каждый раз этим... «Сэр» если тебе неприятно? И решил... Н-у-у... Простить, пока что... Он подошёл на пару шагов ближе, не вторгаясь в личное пространство: — Я хочу сделать тебе... М-м-м... Предложение. — Тон его был такой, будто он тянул данную мысль из своей души, как из колодца набирая вёдра. — С каких пор ты делаешь... «Предложения» В тот раз ты мне ПРИКАЗАЛ, а теперь видите-ли предложение нарисовалось... — Она наклонилась и добавила ядовитым шёпотом — Если подлизываешься... Я тебе кадык вырву. — Ну на этом и... Порешали. — Он прокашлялся в кулак и отрезал — Я хочу чтобы ты стала моей правой рукой! Повисла тишина, неприлично долгая, а за ней и ответ Лют: — Хочу? — переспросила она. — Или нужно? — Хочу. Лют усмехнулась коротко, без веселья. — Забавно. А я не хочу. Он не вздрогнул. Не нахмурился. Только медленно выдохнул. — Я знаю. — Тогда разговор окончен. Она отвернулась обратно к окну. Казалось, сейчас он развернётся и уйдёт. Но вместо этого Авель сказал: — Ты меня ненавидишь. Она развернулась и вскинула бровью с усмешкой: — Шерлок... — И я хочу дать тебе, меня... Исправить. — Исправить? Ты мне в няньки такому уроду как ты предлагаешь записаться? Это ты должен что-то исправлять, не я. Он выдержал паузу, впервые впилась в её глаза: — А ты? — тихо спросил он. — Почему ты не справишься с призраком Адама в своей голове? Лют замерла. Плечи дёрнулись, будто её ударили под дых. — Я… — она сжала челюсть. — Пыталась. Это было сказано без крика. Почти шёпотом. Как признание, вырвавшееся против воли. Авель смотрел на неё несколько секунд. Потом вдруг резко заговорил, и в этом голосе больше не было осторожности. — А ты думаешь, я не пытался?! Он шагнул вперёд. Не угрожающе, но с силой, которая заставила её не отступить, а напрячься. Лицо его покраснело и выступили слёзы: — Думаешь, я просто сидел на заднице и ждал, пока мне всё принесут?! — дыхание сбилось. — Ты хоть знаешь, какого это — быть отвергнутым собственным отцом?! Он провёл рукой по потным волосам, оставляя их взъерошенными. — А потом он умирает. И ты остаёшься один! — голос сорвался. — Один, с его титулом, с его именем, и общество смотрит на тебя как на ошибку! Как на тупого, зажравшегося ублюдка! Он сглотнул. Слова закончились раньше, чем дыхание. Он резко отвернулся, вытирая ладонью лицо. Потом, словно спохватившись, перекрестился, неловко, наспех. — Ой… — выдохнул он уже тише. — Что-то я переволновался. Аж животик заболел… Он повернулся обратно. Лицо снова было собрано, почти спокойное. Только глаза выдавали, что это даётся усилием. — Так. — он прочистил горло. — Мы на чём остановились? На предложении, да? Лют смотрела на него молча. Дольше, чем требовала пауза. В её лице не было жалости. Не было усмешки. Только внимательное, тяжёлое молчание, он же продолжил: — Я так подумал, пока нет угрозы, я и сам как нибудь... Как хочешь вообщем... Он развернулся и потопал к двери, в голове Лют воспроизвелись его слова: «Один» «Отвергнутый» «Осужденный» и она холодно сказала: — Стой. Он обернулся и Лют сказала: — Ладно. — Слово сорвалось с её губ, будто оторвав кусок плоти. — Начнём с авторитета. С твоего. В его глазах вспыхнули искры — глупые, наивные, готовые тут же перерасти в ликование. Лют тут же залила их ледяным взглядом. —Оу! Спасибо! — вырвалось у него, и она чуть не скрипнула зубами от этой интонации. — Не считай это выбором, — она резко отвернулась к окну, чтобы не видеть его лица. — Снисхождение. Не более. — А по глазам и не скажешь, — прозвучало сзади задумчиво. Она замерла. Плечи напряглись. Медленно, будто скрипя на петлях, развернулась. Авель стоял, задумчиво смотря куда-то поверх её головы, прикрыв глаза. Когда же его взгляд упал на её лицо — на сведённую челюсть, на тонкую белую полоску кожи у губ — его дёрнуло, словно от удара током. — Я… я это вслух сказал? О Святые Угодники, — он заёрзал, крестясь нервной, рваной скороговоркой. — Прости-прости, я просто… — Славно, — перебила она хрипло, закрывая глаза и давя пальцами на переносицу, где уже начинала пульсировать боль. — Что хоть на глаза смотришь. Иногда. Она услышала, как он неуверенно переминается с ноги на ногу, и ждала. Ждала очередной глупости. — А разве в женщинах что-то… помимо глаз… разглядывают? — вопрос прозвучал с искренним, одуревшим любопытством. Лют медленно открыла глаза. Подняла взгляд от его потных ладоней к лицу, обвела фигуру — сгорбленные плечи, нервно подрагивающая челюсть, униформа, сидящая будто на вешалке. Всё это она пропустила через сито ненависти, привычки и холодного анализа. — Не-а, — наконец выдавила она, и в голосе прозвучала не улыбка, а усталость. — Пытаюсь понять. Ты: наивен, невинен, благороден… или просто идиот? Авель заморгал, потом губы его дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем ухмылку: —Одно другому не мешает! — воскликнул он с какой-то дурацкой надеждой и, переводя дух, тут же пробормотал себе под нос: — Если убрать идиота, конечно… Из её горла вырвалось нечто среднее между вздохом и рычанием. Под нос понеслось бурое бормотание, в котором угадывались «сопляк», «выродок» и десяток более изощрённых определений. Потом она резко встряхнула головой, сбрасывая ярость как мокрый плащ. — Окей. — Голос стал плоским, деловым. — Накричи на меня. Авель заморгал, взгляд его заметался по её лицу, по стенам, по собственным рукам. —Ч-что? — Накричи на меня! — она сложила руки за спиной по стойке «смирно», подбородок приподняла. Выглядело это как издёвка. Возможно, так и было. — Я… я не могу, — он сглотнул. — Командир, вы мож— — Я НЕ МОГУ! Его вскрик, неожиданно громкий и срывающийся, ударился о стены коридора и эхом вернулся к ним. Лют не дрогнула. Только в уголках её губ заплясали тени — не улыбка, а что-то глубже, голоднее. — Ещё, — тихо приказала она. Он провёл ладонью по лицу, смазав по лбу влажные пряди, сгорбился. —Не могу… Давай перейдём к чему-нибудь другому… — голос снова стал тихим, виноватым. — Почему? — она не отпускала. — В чём корень проблемы? Боишься? — Я не могу кричать на кого-то без причины! — выпалил он, и в его тоне впервые прозвучало что-то твёрдое, не подлежащее обсуждению. Не сила, а принцип. Лют скосила глаза, оценивая: —Раз захотел уважения, придётся перестать быть эмпатичной плаксой. Солдаты уважают силу. Четкость. — Но эмпатия — это часть меня! — он упёрся, и его глаза вдруг стали жалкими и упрямыми одновременно. — Разве можно вырезать кусок себя и не сойти с ума? Фраза «часть меня» Лют дёрнулась, сглотнув, дёрнув головой и гортанно прорычав, продолжила: — Хорошо, — сдалась она, но не с мягкостью, а с холодной решимостью. — Попробуем через твою… чувственность. Учись со всеми ладить. — Дружить? — в его голосе снова зазвенела надежда. Лют закатила глаза так, что стало видно только белки: —Ладить, — сквозь зубы уточнила она. — Допустим, я пропустила утреннюю поверку. Что будешь делать? — Пойму… — начал он осторожно. — Может, была уважительная причина? Неприятности… — В армии, — перебила она ледяным тоном, каждый звук — как удар хлыста, — НЕТ уважительных причин. Есть приказ. Есть выполнение. — Почему? — он не сдавался. — Потому что так говорил Адам! — вырвалось у неё, и она тут же стиснула зубы. — А с чего вдруг его слово — закон? — Авель наклонил голову, и в его вопросе не было вызова, только искреннее любопытство. Оно бесило куда сильнее. — Он командовал, когда тебя на свете не было! Он знал, что делает! — Если он так долго командовал, значит, все его решения были правильными? — Нет! Но… это традиция! — она отчаянно искала опору в зыбучих песках этого диалога. — Она работает. Значит, не надо ломать. — А почему бы не завести новую? Которая будет работать лучше? — Все привыкли к старой! — Но ведь и к новой могут привыкнуть? — Это долго! — А к старой привыкли быстро? Её дыхание сбилось. Глаза метнули молнию, которую он с лёгкостью парировал своим наивным, докучливым упорством. В горле встал ком. Она сделала шаг вперёд, и её голос упал до опасного, змеиного шёпота. — Ещё одно слово… и я разорву наш договор. Авель замолчал. Почесал висок, глядя куда-то поверх её плеча. На лице Лют, что с широко открытыми глазами осматривала Авеля, как добычу, но после молчания, медленно, против её воли, растеклась ухмылка — кривая, безрадостная, признающая поражение в этом раунде. — Аргумент. — Цокнув, произнёс он. Авель вздохнул, и в этом вздохе была не победа, а усталость: —Я просто выразил мнение. — В армии нет места «просто мнениям», — автоматически бросила она, но уже без прежней силы. — О Боже, — тихо, почти с жалостью сказал Авель, глядя прямо на неё. — Да хоть что-нибудь у вас есть, кроме слепого повторения его слов? Она замерла. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Потом Лют медленно, с преувеличенной чёткостью, поднесла указательный палец к своим губам: — Умение заткнуть пасть. Всяким. — Она сделала крошечную, почти невидимую паузу. — Сэр. — М-да... А... — Первый урок окончен. Холодно сказала она, разворачиваюсь и ступая вновь к залу, пока голос позади не остановил её: — Но почему? Она обернулась наполовину сказав так, словно сплюнула кислоту: — Меньше рот открывать надо. Выйдя же, Лют увидела картину: Кто-то уже еле дышал, валяясь на полу, кто-то вообще отрубился и лишь пару экзорцисток продолжали лениво оттачивать удары, жадно глотая воздух. Лейтенантша фыркнула и приоткрыла рот, но тут же закрыла, вздохнув и недовольно сказав: — Свободны. Те кто стояли на ногах, истощенно попятились к выходу, а те кто валялся на полу, радостно взмахнули крыльями и чуть-ли не снесли дверь наружу, вызывая реакцию у Лют: — Симулянтши хреновы... — Хэй! Лейтенант! — Раздался позади голос Авеля. — Я же сказала, обучение ЗАКОН- — У меня приложение! Она выдержала паузу, мотая головой: — У тебя какой-то фетиш делать женщинам предложение? — Её осанка так и кричала: «Проваливай на хрен!» — Я тут подумал… Чтобы «ладить», — он сделал те самые воздушные кавычки, и в его жесте было что-то от новообретенной, хрупкой дерзости, — надо же с чего-то начинать. Не на плацу же. Может… глянем фильмец? У меня плазма есть. — Я не буду проводить свой досуг, — она выговорила каждое слово с отвращение — с таким как ты. Наедине. — Оу! — лицо Авеля озарила хитрая, почти мальчишеская ухмылка. В ней внезапно мелькнуло сходство с тем Адамом, которого она помнила в редкие мгновения не бравады, а озорства. — Но ты же сама сказала. Что нам нужно… — он снова показал кавычки, — «ладить». Это, считай, рабочее мероприятие. По сближению коллектива. Лют приоткрыла рот — жесткий, пересохший рот, — но звук застрял где-то в горле. Вышло только булькающее, яростное бурчание. — Ладно, — она выдохнула, и это слово прозвучало как приговор самой себе. — Но фильм выбираю я. И никаких возражений. И вот они здесь... На пороге квартирки, где уши Лют в начале наслаждались тем как он дозакрыл дверь, а потом сделал ещё пять поворотов для открытия и открыв, он воскликнул: — А ларчик просто открывался! Лют стояла в дверном проёме его квартиры, словно разведчик на вражеской территории. Взгляд скользнул по прихожей – минимализм, пахло свежей краской и пылью с нераспакованных коробок. Ничего лишнего. Как в казарме, только стерильнее. Без души. — Ну? — раздался голос из глубины. — Проходи, если пришла. Дверь не снесу. Она переступила порог. На ней была не форма, а потертые тренировочные штаны и слишком большая, растянутая на плечах футболка с нечитаемой надписью, ну как нечитаемой... «Arnava»? «Mervana»? А, вот! «Nirvana» Гостинная оказалась продолжением той же пустоты: диван-книжка, голый телевизор на тумбе из IKEA, одинокая напольная лампа. И окно во всю стену. Авель копошился на кухне, за полупрозрачной перегородкой. Слышался стук посуды, шипение воды из-под крана. — Садись где хочешь, — бросил он, не высовываясь. — Диван жёсткий, я предупредил. Она подошла к дивану, провела ладонью по ткани — грубый, колючий. Села на самый край, оставив между собой и спинкой расстояние, достаточное для манёвра. Положила руки на колени, потом передумала, скрестила на груди. Снова передумала. Сунула под себя. Он вышел, вытирая руки о джинсы. На нём были такие же потертые спортивные штаны и серая толстовка с капюшоном. Без униформы он казался… Меньше, даже стройнее. — Ну что, — Авель сел на противоположный конец дивана, втянув голову в плечи. Расстояние между ними можно было мерить километрами. — С чего начнём? — Ты обещал кино, — сухо напомнила Лют, глядя в пустой экран, где смутно отражалась их неестественная поза. — Так врубай. — Ага. — Он взял пульт, долго тыкался в меню. Синий свет экрана выхватывал его профиль: напряжённую челюсть, слишком частое глотание. — Так… «Проклятие 2». У тебя была конкретная часть? Там их… Штук десять? — Оригинал. Две тысяча девятсот восемдесят седьмой, — отрезала Лют, не глядя на него. — Никаких ремейков, приквелов и прочей похабщины. Оригинал — канон. Всё остальное — Такое... Мэх! В углу его губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку: — Догматик. — Реалист, — парировала она, наконец бросив на него быстрый взгляд. — Ремейк — это как гитара в руках того, кто не умеет играть. Те же ноты, но души ноль. Но Авель лишь кивнул, серьёзно. — Понял. Канон, так канон. Он нажал кнопку. Экран ожил мутно-зелёными тонами VHS-записи. Заскрипели титры, поплыл дешёвый синтезаторный саундтрек. Лют невольно расслабила плечи. — Я… пойду за попкорном. Или там… — Авель поднялся, будто спасаясь бегством. — Чай? Воду? У меня есть пакетированный, с ромашкой, наверное… — Не надо, — сказала Лют, но он уже скрылся на кухне. Она осталась одна в полутьме, под мерцание экрана. Сцена строительства дома на болотах. Плохая игра актёров. Фальшивая кровь. Она видела это десятки раз. Каждый кадр, каждый скример. На экране появился молоток. Крупный план. Мускулистая рука. Задыхающийся монолог злодея. У Лют губы сами растянулись в предвкушении. Она придвинулась на диване на сантиметр ближе к центру. Вернулся Авель. В руках не попкорн, а простая стеклянная миска, доверху наполненная разноцветными обёртками. Конфеты, с жирным блеском фантика. Он сел, на этот раз чуть ближе — не на самый край, а вполовину расстояния. Поставил миску между ними, как нейтральную полосу. — Я не нашёл нормального, — пробормотал он, глядя в экран. — Только это, из детства. На экране молоток взметнулся вверх. Музыка нарастала громовым валиком. Лют замерла, забыв про конфеты, про неловкость. Её пальцы впились в колени. Удар. Хруст, не CGI, а настоящий, грязный звук ломаемой дыни. Брызги краски-крови на обои в цветочек. Тело бессильно осело. — ДА! — вырвалось у Лют не крик, а какой-то торжествующий рык. Она резко повернулась к Авелю, глаза горели диким, почти детским восторгом. — Видел?! Видел это?! Ему черепушку молотком раскололи! Не как сейчас, эта… Цифровая дрочь! Она была так близко. Её дыхание, с запахом мятной жвачки, касалось его щеки. Авель застыл, в его руке замерла конфета в ярко-розовой обёртке на полпути ко рту. Он смотрел не на экран, а на неё. На её лицо, озарённое синим светом ужастика, на губы, растянутые в широкой, неприкрытой ухмылке, на блеск в жёлтых глазах: — Да, — выдавил он, голос сорвался. — Лют… Лютейший. Она фыркнула, откинулась на спинку дивана, но уже не в свой дальний угол, а ближе к центру. Её плечо почти касалось его плеча: —Ты даже не смотрел, болван, — сказала она, но без злости. С усмешкой. — Я… — он потянулся к миске. — Конфету хочешь? Клубничная. Она посмотрела на его протянутую руку, на жалкую розовую обёртку. Потом на экран, где началась следующая, уже более спокойная сцена. В нос ударил химический, но дразнящий запах дешёвого шоколада и искусственной клубники. Сладкий. Детский. Запретный для того, кто должен быть железным: — Мы ежедневно изнуряем себя тренировками ради того, чтобы я с тобой конфеты трескала? — Как хочешь, мне же больше достанется... Её рука — быстрая, точная, как в бою — метнулась вперёд. Но не за конфетой. Она обхватила его запястье. Костяшки её пальцев впились в его кожу. Авель вздрогнул. «Ай!» — Тише, — прошипела она, не отпуская. Её взгляд прикован к экрану, но пальцы всё ещё сжимали его руку. — Ты мне всю сцену испортишь… Ладно. Давай свою пластилиновую отраву. Он, осторожно высвободив запястье, положил конфету ей на раскрытую ладонь. Их пальцы не коснулись. Лют развернула фантик одним резким движением, швырнула его на стол и закинула конфету в рот. Жевала с преувеличенно задумчивым видом, глядя в экран. Тёмный шоколад – пластилин, а клубничная помадка с сахаром, что оседал как песок на зубах и лимонная кислота, что горчила в конце. — Ужасно, — объявила она наконец, сглотнув. — Сахар, масло и ностальгия. Идеально. Их взгляды встретились на долю секунды. В его — недоумение и какая-то робкая надежда. В её — вызов, но уже без шипов: — Вторую, — сказала Лют, не отводя глаз от телевизора, и её нога под одеялом, которого не было, слегка качнулась, почти касаясь его ноги. Авель молча протянул ей ещё одну. Зелёную, «яблочную». Она взяла. Снова этот быстрый, точный захват. На этот раз её мизинец скользнул по его ладони. Шершавость мозоли, тепло кожи. Они снова смотрели кино. Миска медленно пустела с её стороны. Он съел всего две. Между ними оставалось сантиметров тридцать, но пространство это было уже не ледяным, а тёплым, заполненным хрустом фантиков, их синхронным дыханием и мерцанием экрана. Она сказала: — Трет– — Да хватит уже! Мне не достанется... — Жадность – смертный грех... — Чревоугодие тоже. — Умница. Когда на титрах поплыли имена гримёров, Лют потянулась, с хрустом в позвоночнике. Её рука нечаянно легла на спинку дивана, почти касаясь его шеи. — Ну что, — сказала она хрипло. — Канон победил. Как и ожидалось. — Ну... Такое... Старовато. — Это тебе не «Проклятие VII» смотреть! — Да ладно! Он не так уж их плох. — Позер. Авель молчал. Потом тихо, глядя в пустую миску, спросил: —Завтра… может, «Проклятие III»? Там, правда, уже начинается спад, но сцена в лифте… Она повернула голову. Синий свет закончился, комната погрузилась в полумрак, освещённая только золотым квадратом окна. В этом свете его профиль казался мягче. Моложе. — Ты же его ненавидишь, — констатировала она. Не вопрос. Констатация. — Ненавижу, — согласился он, тоже глядя на неё. — Но… ладить же надо. Так? Уголок её рта дрогнул: —Ладно. Но только если принесёшь нормальный шоколад. А не этот строительный раствор. — Это приказ? — спросил он, и в его голосе зазвучала та же хитрая, осторожная нота, что и у двери. Лют поднялась. Встала над ним, на мгновение блокируя свет из окна. Её тень накрыла его целиком: —Нет, — сказала она тихо. — Это условие. Условие сослуживца, с которым надо... «Ладить» Авель хотел что-то сказать, но вырвалось лишь прервавшиеся: «А-а...» Она резко дёрнула головой, но не обернулась. Её дыхание, ровное во время фильма, теперь было сбитым, прерывистым — не плач, а тихая борьба с паникой, которую он слышал у новобранцев перед первым вылетом. — Где… — её голос был хриплым, сдавленным, будто её душили. Она сглотнула, попыталась взять под контроль. Не вышло. — Где у тебя ванная? Авель молча указал в сторону узкого коридора. Ему не нужно было говорить — она уже рванула с места, не бегом, а каким-то сломанным, неестественным шагом, будто её ноги не слушались. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Звук был таким же одиноким и окончательным, как выстрел. --- Внутри было тесно и душно. Зеркало над раковиной запотело от её дыхания. Лют не включила свет. Упираясь ладонями в холодный фаянс, она смотрела в темноту, где её отражение было лишь чёрным силуэтом. Сначала пришла тошнота. Горячая волна подкатила от самого живота, сжав горло. Потом — давление в висках, гулом нарастающее, вытесняющее все другие звуки: шипение чайника, шум города за окном, тихие шаги Авеля за дверью. Она судорожно глотнула воздух, и слёзы хлынули сами — не рыданиями, а тихим, беззвучным потоком, который невозможно остановить. Они текли по щекам, капали на хромированный смеситель, оставляя солёные разводы. Она не всхлипывала. Она просто стояла и плакала, как плачут от физической боли, когда тело само извергает яд. — Я расстроен. Голос прозвучал не в голове. Он прозвучал здесь. Сзади. Глухой, влажный, знакомый до боли в каждой извилине. Лют застыла. Слёзы перестали течь мгновенно, сменившись ледяным потопом по спине. Медленно, как в кошмаре, она обернулась. Ванна. В ней закинув ногу на ногу, лежал Адам. Он разглядывал свои пальцы в чёрных кожаных перчатках, лениво покручивая большой палец. — Я-то думал, мы заодно, — протянул он, не глядя на неё. Голос был спокойным, почти скучающим. Таким, каким он говорил перед самыми жестокими приказами. — А ты, оказывается, очень… продажная сучка. — Нет. — Это не было словом. Это был хриплый выдох, клокотание в сжатом горле. Она отшатнулась, спиной ударившись о раковину. — Я всё ещё за вас! Сэр! О чём вы?! Он наконец поднял на неё взгляд, пронзающий, обвиняющий и ненавидящий: —О моём сынке. Ты вроде как его ненавидела. Как и я. А теперь… Что это было, а? Домашний кинотеатр? Конфетки? Ладить? Ох бля! Хоть фанфик пиши! Или... Как там эта хрень у людей называется? — Я делаю это ради армии Рая! Ради дисциплины! — её голос сорвался на крик, но в нём не было силы, только отчаяние защищающегося ребёнка. — О, нет, сисястая, — Адам мягко покачал головой, и в его голосе прозвучала неподдельная, леденящая жалость. — Ты делала это ради меня. Ради того настоящего Рая, который мы с тобой строили. Из крови и ярости. Помнишь? Он встал и шагнул вперёд, заполняя собой всё крошечное пространство. — Мы давали клятву! Адам! Ты говоришь как… — она попятилась, упёршись в дверь. Ледяная ручка впилась в поясницу. — Как изменник? — он закончил за неё, и на его лице расползлась ухмылка. — О, нет… Мы давали клятву ТОМУ Раю. Чистому. Жестокому. Справедливому. А не этому… цирку уродов с их вечным искуплением. Не пизди мне. Ты лучше их. Он был в сантиметре от неё. От него пахло озоном после взрыва и тлением старой могилы. — Просто у сучки сменился хозяин, — прошипел он, и его дыхание обожгло её лицо холодом вечной мерзлоты. — И ей стыдно это признать. Признать, что ей… понравилось. Быть нормальной. На час. — Что?! Адам, я… — её голос превратился в шёпот. Все аргументы, вся ярость испарились, оставив только голый, детский ужас. — Дикмастера променять на этого… сопливого философа? — он склонил голову, тёмные глазницы впились в её душу. — О! Да я СИЛЬНО недооценил твою тупость. И твою… слабость. Он поднял руку. Перчатка медленно, почти ласково потянулась к её щеке. Лют зажмурилась, приготовившись к ожогу, к боли. Но прикосновения не последовало. Она открыла глаза. Ванна была пуста. Суха. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь матовое стекло и падал на белый фаянс. Тишина. Только тяжёлое, сбитое дыхание в её собственной груди и гул в ушах. Призрак растворился. Оставил только яд своих слов. Сила покинула её ноги. Лют медленно сползла по двери на холодный кафель, на колени. Она не плакала. Слёзы высохли, выжженные страхом. Она просто сидела, вжавшись в угол двери, и медленно, с трудом, обхватила себя руками. Пальцы впились в плечи так сильно, что под тонкой тканью футболки проступили синяки. Она зажала ладонью рот, заглушая возможный стон. И просидела так недвижимо, пока холод от пола не просочился через кости в самое нутро, пока не убедилась, что осталась совсем одна. Только тогда, подпираясь дрожащей рукой о раковину, она поднялась. Включила ледяную воду. Умылась. Взгляд в зеркало был пустым. В жёлтых глазах не осталось ни восторга от фильма, ни ярости, ни даже боли. Только плоская, безжизненная поволока. Она вытерла лицо рукавом. Поправила волосы. Сделала глубокий, ровный вдох, каким дышат перед прыжком в бездну. И открыла дверь, чтобы выйти обратно в мир. Авель сидел на кухне, с двумя чашками чая и видя краснющие глаза лейтенантши, сказал: — Можешь идти домой или... Остаться я вообщем... Она перебила его сев за стол и притянув к себе чашку чая, начала: — Я не имела личности. Была его тенью. А теперь, когда ты отобрал и это наследие... от меня вообще ничего не осталось. Пустота. Авель не ответил сразу. Он что-то жевал — последнюю карамельку, залипшую на дне миски. Хруст был неприлично громким в тишине. Он сглотнул. — М-м-м... — начал он и замолчал, потирая висок. — То есть... раньше ты знала, кто ты? Конкретно? Лют резко подняла на него взгляд, брови поползли вверх. Что за дебильный вопрос? — Я была его правой рукой. Лейтенант. Экзорцист, — выпалила она, как отрубила. — Ну вот, — Авель кивнул, будто что-то понял. Он подобрал ноги под себя, приняв нелепую позу. — Это должности. Или... роли, как в пьесе. А ты-то сама? Без роли? — Какая разница? — она пожала одним плечом, отвернулась к окну. — Без этого я никто. Нуль. — Странно, — пробормотал он себе под нос, ковыряя в зубах языком, Лют же поморщалась. — Ноль не может так бесить. Ноль не пахнет потом и дешёвой жвачкой. Ноль не зажмуривается от удовольствия, когда в фильме голову отрывают. Она замерла. Вскидывая бровью: — Ты совсем ебанутый? — спросила она беззлобно, с какой-то обречённой констатацией. — Возможно, — честно согласился Авель. Он потянулся за водой, сделал глоток, поставил стакан с глухим стуком. — Но по факту: когда ты была «кем-то»... тебе было хорошо? Вот прям... окей? Лют открыла рот, чтобы выдать автоматическое «да». И застряла: — Было... понятно, — выдавила она наконец. — А щас непонятно, — констатировал он. — И страшно. Потому что привычного дерьма нет, а нового нет. Голая жопа на морозе, короче. Она фыркнула. Не смогла сдержать. Уголок рта дёрнулся. — Поэтично. — Зато честно. — Он вздохнул, почесал переносицу. — Слушай, а... у тебя есть что-то, что ты делаешь просто так? Не потому что «надо» или «Адам бы одобрил»? Вот совсем по приколу? Лют задумалась. Тренировалась — чтобы быть сильнее. Ела — чтобы было топливо. Спала — потому что организм отключался. Кино... она смотрела старые хорроры, потому что... — Потому что они правильные, — буркнула она. — Канон. — Ага, — протянул он с лёгким сарказмом. — И лицо у тебя светится, как у фанатки на концерте, когда там бутафорскую кровь льют. Это не про канон. Это тебе нравится. Просто нравится. Вот с этого и можно начать. — Начать что? Строить личность на любви к дешёвым спецэффектам? — её голос снова стал колючим. — Почему нет? — Авель развёл руками. — У моего отца личность была построена на ненависти к демонам. Не сильно здоровее, по-моему. А у тебя... может, она будет построена на чём-то, что не заставляет тебя потом блевать от стыда в туалете. Она вскипела. Словно он дотронулся до раскалённой плиты. — Я не блевала! — А я и не говорил, что ты, — он посмотрел на неё прямо, и во взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Только усталое понимание. — Я сказал про стыд. Он у тебя на лице был, когда ты вышла. Как синяк. Лют отпрянула, будто её ударили. Она хотела крикнуть, заткнуть ему рот, размазать по стене это его проницательное, противное спокойствие. Но вместо этого... из горла вырвался сдавленный, хриплый звук. Не рыдание. Скорее стон. И она зажмурилась, вжимая голову в плечи, как ребёнок, который ждёт побоев. Авель не полез обнимать. Не стал гладить по голове. Он просто сидел. Ждал. Потом тихо сказал: — У меня тоже нет личности, если что. Есть куча ожиданий от моего покойного бати, от тебя, от Рая... А под ними — пустота. И мне тоже страшно. И я тоже не знаю, что делать. Но я, блин, хоть конфеты какие-то люблю. И сериалы турецкие смотреть. Это мой плацдарм. Смешно, да? Но с него можно начать окоп рыть. Противотанковый. Он замолчал. Потом неуклюже потянулся через диван и тыкнул пальцем в её колено. Не ласково. Практично. Как будто проверял, проводит ли ток. — Нашёл твоё. Хорроры. И ярость, которой у тебя — на десять жизней вперед. Не его. Твою. Отдавать её не надо. Её... в мирное русло направить. На строительство. Лют открыла глаза. Они были сухими, но в них стояла та самая дикая, животная ярость. Но теперь в ней, может быть, на один градус меньше было отчаяния и на один градус больше — чего-то другого. Сосредоточенности. — И как, блять, это сделать? — выдохнула она, и в этом «блять» была вся её сбитая, несчастная, злая сущность. — ХЗ, — сказал Авель и вдруг ухмыльнулся своей кривой, дурацкой ухмылкой. — Но давай попробуем выяснить. Методом научного тыка. Начнём с малого. Завтра... может, завтра в рестик сходим? Сыну первого человека между прочем акция три процента! — Как поход с тобой в ресторан поможет мне раскрыть свою личность? — Да хоть в люди выйдешь, не гнить же вечно одному и... Закидывать всякие таблетки в чужих толчках? — Это какой-то высший эпотаж троллинга, да? — Ну-Ну! Ну я не.... ХА-ХА-ХА! — Авель в судорогах стал извиваться как змея, стучая кулаком по столу, пока не стал еле как налаживать дыхание — Я не мог НЕ пошутить, про это. — Идиот... — Ладно, проехали... Тогда может «Наслаждение Иоанна» В восемнадцать тридцать? — Окей, но вряд-ли там будет что-то вкуснее крылашек из «Золотых крыльев» — Да ла-а-а-дно! Все будет чётко. — Надеюсь. И вот, вечер следующего дня... Воротник его пиджака аки змий душил его, пиджак мал в подмышках, а нос разъедал ядренный как кислота, дешёвейший парфюм морского бриза. На салфетке уже образовалась влага, от стаканчика ледяной воды, который Авель двигал туда-сюда, туда-сюда, пялясь на картины в конце ресторана. Чрез пелену парфюма, все же доносился запах алкоголя, мёда, подгоревшего сливочного масла. Помещение наполненно голосами, на любой сорт – Писклявый, бассистый, скрипучий и всё это в купе со смертной скукой, превращалось в пародию на шизофрению. А бармен так и пялился на Авеля, взгляд его выражал точное: «Всё ждёшь и ждёшь, да?» Дверь открылась, колокольчики прозвенели, Авель цокнул и медленно повернулся и о чудо! Пару цоканей каблуков и вот она! Тело Лют облегало чёрное платье футляр и до того стройные ноги, поглотили чёрные чулки, а волосы были собранны в хвостик, а на плече мини сумочка. Лицо покрыто тоналкой под глазами и нечего более. Он поднял руку и она тут же юркнула к его столику, сев, она поёрзала на стуле, усевшись ровно, как на плацу и бурча проклятия под нос, пока её не перебил Авель: — Лют, это... Это такая... — Похабщина. — Что? Нет! Я хотел... — Да это ужас просто! Я его купила по пути сюда и ты глянь! — Воскликнула она, показав на низ — Ну... Коротко? — Именно! Но я купила! И теперь выгляжу как Джессика Рэббит... — И что же продавец наплёл? — Модно... — И ты поверила? — Ну, я такие прикиды в фильмах видела. — Прошлого века? — Авель указал на молоденькую ангелицу в белой рубашке, да чёрной юбке по колено. — Ты вообще вырядился как пятиклассник, будет он мне чё-то ещё за моду кудактать... Авель не успел и рот открыть как материлизовался блондин официант с еле натянутой ухмылкой: — Чего желаете? — Красное вино бутылка, стейк медиум рейр. — Чётко оторабанила Лют и официант записал это в блокнот и глянул на Авеля. — Бутылка Ягера и... Три шарика фисташкового. Официант промычал и дописав, сказал: — Ожидайте. Лют же глянула на Авеля с широко раскрытыми очами, на что Авель нахмурился и Лют с недопониманием, спросила: — Йегермейстер и мороженое? Не знала, что ты извращенец... — Да кто бы говорил! Самый клишированный заказ назвала ещё и бухтит... — Ты хоть шот осилишь? — Ну вообще я не пью... Но раз ты взяла вино, то... — О-о-о... Это смешно... Бутылки и тарелки дзынькнули, приборы разложили, блюда подали и покрыли классическим: «Bon appetite!» Лют тут же взялась за нож и вилку, отрезая стейк, Авель же спросил: — Ну ты ведь не толко иза популярности такое комбо взяла? — Ага, вино напоминает мне кровь грешников, а мясо их плоть... — Сказала она, закидывая в топку первый кусок и пережёвывая его. — М-м-м... — Он взял в руку зелёную, мелкую бутылку с изображением оленя, в чьих рогах, гордо светился христианский крест, а снизу красовалась надпись на немецком. Вскрыв бутыль, его нюх тут же поразила смесь, смесь спирта и ёлки, ну ладно, не всё так однозначно, это был запах... Ликёр, такого, каким наполняют дорогие до дрожжи конфеты и ель, сосна и десятки, нет, сотни трав. Авель налил пойло в шот, пока Лют выпивала уже третий бокал вина. Вдох-выдох, заглотнул и... Лют закусила губу, сдерживая свой ор и выговаривая: — Ну как? — Я проглотил фаерболл... Увязший в болоте фаерболл. — Сказал он, полирнув пожар ложкой фисташкового мороженого. Лют же выпивала уже четвёртый, нет... Пятый? Шестой? Да какая разница, если бутылка уже пуста больше чем наполовину, а её жёлтые глаза стали как искры, а сама она из посадки ровно, перешла на подпирание головы рукой. Воротник рубашки Авеля стал душить ещё сильнее, жёлтый румянец на щеках усилился, а кислород стал дефицитом, Лют же так же теребила воротник, прикрыв глаза и махал рукой как веером, говоря долгожданное: — Душно, выйдем. Они вышли иза стола и Авель вдавил в стол... Сорок? Семьдесят райских баксов? А какая разница – щедрость ведь добродетель! Или же оправдание распущенности. Когда же они вышли, их встретил прохладный ветерок, устроивший нашествие мурашек по телу и ночное небо, с кучей звёзд, а в нос пробрался запах озона. У экзорцистки подкосились ноги и прежде чем она поцеловалась с асфальтом, командир подхватил её под плечо с усмешкой: — Полегче, Лейтенант! Истребление отменили, уже не отмажитесь грешниками, придётся признать поражение пред асфальтом. Лют покачивалась и найдя точку опоры, юркнула на плечо Авеля, прикрыв глаза. Румянец парня продолжил оккупацию лица, почуяв тёплое дыхание на шеи и от дуэта запахов вина и приторно-цветочного парфюма, что дразнил нос, выпытывая «Чих» Лют же переместила свой взгляд на его лицо, молча рассматривая казалось каждый миллиметр, пока Авель шерстил глазами везде, лишь-бы не на неё, ведь её взгляд походил на кошачий, вцепившийся, хитрый и с ухмылкой: — В профиль ты не так уж и плох... Если бы схуднул, то было-бы ещё лучше. — Алкоголь вытеснил её боевой, басистый рёв, открыв слуху командира её мелодичный и леденящий голос. Авель сглотнул. Ком в горле стоял такой плотный, что, казалось, им можно было заткнуть ствол. — С-спасибо… — выдавил он, и голос предательски сорвался вверх, треснул на середине слова. — На добром… — он кашлянул. — Может, всё-таки домой? Тебе явно… — Мне явно… что? — перебила она. Уголки её губ поползли вверх, складываясь в медленную, пьяную ухмылку. Взгляд она не отвела. Ни на секунду. Её палец — горячий, шершавый от мозолей — коснулся его виска, провёл по скуле, вниз, к дрожащему уголку рта. Не ласка. Осмотр. Как проверяют целостность трофея. — Тебе явно не по себе, командир, — прошептала она, почти ласково. — Дрожишь. Или это я дрожу? Она шагнула ближе. Мир сузился до расстояния между их лицами — жалких сантиметров, обжигающих сильнее огня. Запахи спутались: дешёвый, приторный парфюм, вино, и что-то ещё — её кожа, разогретая алкоголем, с лёгкой горечью пота у шеи. Город исчез. Осталось только её дыхание, тёплое, неровное, как сбитый ритм сердца. — Лют… — начал он, но слово застряло где-то между горлом и стыдом, когда её взгляд упал на его губы. Она не слушала. Алкоголь выжег всё лишнее: осторожность, злость, ненависть, остатки самоконтроля. Осталось только тупое, жгучее любопытство и тянущая, почти детская потребность в тепле рядом. Её рука соскользнула с его плеча на шею, пальцы вцепились в волосы на затылке. Жёстко. По-бойцовски. Не притянуть — зафиксировать. — Замолчи, — прошептала она. В этом шёпоте больше не было яда. Только глухая, пьяная уверенность. — Просто… замолчи на минуту. Она потянула его голову вниз. Сама поднялась на носки — неловко, шатко, но с упрямством, которое не спрашивает разрешения. Их лбы соприкоснулись. Её ресницы, влажные и слипшиеся, мазнули по его щеке. Мир рассыпался в точку контакта. В гул в ушах. В бешеный, болезненный стук сердца Авеля, который бился так, будто пытался проломить грудную клетку изнутри. — Видишь? — прошептала она, губы в паре сантиметров от его. — Ничего страшного. Ты же тёплый… Её губы нашли его не сразу — сначала уголок рта, потом щёку, и только после — его губы. Поцелуй вышел грязным, влажным, слишком сильным. Неумелым. Больше похожим на жадную попытку напиться или укусить. Авель замер. На секунду всё рассыпалось. Остался только жар, давление её ладони на шее, вкус вина и что-то глубже — под спиртом — чистое, горькое, как полынь. А потом сработало другое. Не страх. Ответственность. Глухая, болезненная, как удар прикладом по рёбрам. Он положил руки ей на плечи. Не притянул — отодвинул. Мягко, но так, что между ними возникли сантиметры, ощущавшиеся пропастью. — Нет, — сказал он. Голос не дрогнул. Тихий, жёсткий. Таким она слышала его всего раз — когда он отдавал приказ. — Не надо, Лют. Остановись. Она отстранилась. Взгляд её медленно прояснялся. В глазах всплыло это тупое, пьяное «что?» — обидное, растерянное. Рука всё ещё лежала у него на затылке, но хватка ослабла. — Почему? — выдохнула она. Один слог. Чистое непонимание. — Потому что ты сейчас не в себе, — он всё ещё держал её за плечи, не давая приблизиться. Говорил медленно, вбивая слова, как гвозди. — Потому что завтра ты это вспомнишь. И возненавидишь. Меня. Себя. Нас. И это будет хуже любой нашей драки. Она смотрела на него, и по её лицу — с размазанной косметикой и мутным блеском — медленно ползло осознание. Тягучее, липкое. Сначала недоумение. Потом — презрение. Но уже не к нему. К себе. Рука упала. — Ты… думаешь, я не понимаю, что делаю? — прохрипела она. Голос стал пустым. Без мелодии. Без злости. — Думаю, что сейчас — нет, — честно ответил он. — И я не хочу быть тем, кого ты потом будешь выскребать из памяти отбеливателем. Молчание повисло густое, липкое, как её парфюм. Лют резко отшатнулась, вырвалась из его рук. Выпрямилась. Отряхнулась — жест бессмысленный, будто с неё стряхивали грязь, которой не было. — Ну и… иди к чёрту, — выдохнула она, почти без сил. — Самовлюблённый… идиот. Думаешь, ты такой… особенный? Она развернулась и пошла. Не побежала. Не зашаталась. Пошла ровно, выпрямив спину, как на построении, таща за собой последние остатки гордости, которые не смог утопить даже алкоголь. Её силуэт растворился в жёлтом свете фонаря в конце переулка. Авель остался стоять. На губах ещё жило призрачное ощущение — липкое, сладкое и невыносимо горькое. Он коснулся их пальцами. И глубоко, до дрожи, вздохнул.

***

Серые тучи как пелена покрывали небо, а на полу-пустом плацу доносилось лишь пару ударов, да стонов, пока Авель, точнее, командир экзорцистов, стоял в сторонке и завал, держась за голову, пока голос сзади не развернул его: — Сэр. Лют, в шлеме, руки по швам, голос привычный, в последний раз она была такая ещё до смерти Адама: — М? — Я насчёт вчерашнего... Спасибо. — Да... Забей, с кем не бывает. — Вот и именно, что ни с кем не бывает, я пожалуй единственный экзорцист, что напился в хлам. — Ну не грузит, а то животик заболит. — Пошёл ты. — Взаимно. — Вообще-м, извините. — Извинения приняты и кстати! Я тут перетёр с Сэрой и мы решили, что после отмены истреблений и смерти первого человека, мы обязаны отдохнуть и поэтому... Я вымолил нашей армии корпоратив! — Получается девичник? — Хэй! А вот это обидно было! — Вот и славно. — Ну нет, там ещё и ангелы будут. — А... — Сэра не придёт, не хватало ещё ворчуна. — И как ты этого добился? — Я сказал, что: «Сам справлюсь» — Ты ведь просто поделаешь пару замечаний, а дальше как карта ляжет? — Проницательная у меня однако правая рука.

***

Музыка в зале сменилась почти незаметно. Шумный трек сполз, как пьяный с табурета, и на его место влез медляк — старый, приторный, с надрывом, будто его включили нарочно, чтобы кому-то стало неловко. В центре зала кто-то радостно заулюлюкал. Пара экзорцистов тут же сцепилась, двигаясь слишком широко, слишком старательно. Ангелы у бара переглянулись. Один из них покачал головой, но не ушёл. Лют стояла у стены, в тени колонны, и считала глотки в стакане. Платье сидело непривычно. Чёрное, простое, без украшений, оно делало вид, будто это обычная форма, а не редкая попытка выглядеть не как оружие. Жетон на цепочке холодил кожу у ключицы. Авель подошёл не спеша. На нём была тёмная рубашка, жилет, ворот расстёгнут. Без кителя он выглядел… меньше. Проще. Почти не командир. — Потанцуем? — спросил он, перекрикивая музыку. Она повернулась к нему медленно. — Но я не умею. — Я как настоящий мужчина откопал мастера по танцам и постиг ремес— — Ты ведь глянул первый попавшийся гайд на ютубе, так? Он замолчал. Секунда. — …Да. — Что и требовалось доказать. Она посмотрела на центр зала. На людей. На ангелов. Потом — на его руку. И всё-таки дала свою. Авель сразу повёл её в сторону, подальше от света. В самый угол, за колонну, где гирлянды моргали через одну, а музыка доходила уже приглушённой, будто через стену. Кто-то заметил. Лют почувствовала это кожей. Пару взглядов. Чей-то смешок. Чей-то шёпот: — Это они? — Ага… — Ну надо же… Она хотела отстраниться, но Авель уже положил руку ей на талию. Осторожно. Слишком низко. Она молча сдвинула его ладонь выше. — Расслабься, — сказала она. — Это не допрос. — А ощущение похожее. — Тогда не смотри так, будто я сейчас начну задавать вопросы. Он хмыкнул и отвёл взгляд. Они начали двигаться. Неловко. Не в ритм. Он сбился почти сразу, наступил ей на носок. — Ай. — Прости. — Живи. Она коротко рассмеялась — быстро, почти резко. И тут же замолчала, будто поймала себя на чём-то лишнем. В углу было теплее. Или это просто люди перестали мешать. Её ладонь лежала у него на плече, чувствовала ткань жилета, напряжение под ней. Его дыхание постепенно выровнялось. — Ты сегодня выглядишь иначе, — сказал он тихо. — Это платье, — ответила она. — Оно врёт. — Мне нравится, как оно врёт. — Не привыкай. Она сделала шаг ближе, почти неосознанно. Их движения замедлились, превратились просто в покачивание. Музыка стала фоном. Центр зала исчез. Кто-то снова посмотрел в их сторону. Лют почувствовала это и вдруг… не отодвинулась. Наоборот — положила голову ему на плечо. Ненадолго. Проверяя. Авель замер. Потом осторожно выдохнул. — Если кто-то увидит… — Уже видят, — сказала она. — Пусть. Песня закончилась. Аплодисменты. Шум снова хлынул в зал, как вода после плотины. Они ещё секунду стояли, не отпуская друг друга, потом Лют сделала шаг назад. — Всё, — сказала она. — Пока ты окончательно не решил, что умеешь танцевать. — Я был близок. — Нет. Она повернулась первой и пошла к выходу. Авель задержался на пару секунд, поймал ещё один взгляд со стороны, допил стакан и пошёл следом. Коридор был тише. Свет холоднее. Шум остался за дверью. Они шли рядом, не касаясь. Только шаги, только дыхание. — Если ты передумала… — начал он. — Я не передумала, — перебила она. — Я просто не люблю, когда всё происходит на глазах. Она остановилась у двери комнаты. Обернулась. Посмотрела прямо. — Сейчас, нормально. Он кивнул. Внутри было тихо. Свет приглушён. Без музыки. Без людей. Только они и усталость, навалившаяся сразу, как только стало можно её не держать. Лют сняла платье. Потом перчатки. Долго. Авель стоял рядом, не спеша, не торопя. — Скажи, если что, — сказал он. — Скажу, — ответила она. — Если вдруг разучусь молчать. Они легли рядом не сразу. Сначала просто сели. Потом она прислонилась к нему плечом. Потом — лбом. Всё происходило медленно, будто они оба проверяли, можно ли. Можно было. Без резкости. Без борьбы. Только тепло, чужое и нужное. Руки, которые не требовали, а спрашивали. Тишина, в которой не нужно было ничего доказывать. — Ты идиот, — пробормотала она ему в грудь. — Мне часто так говорят. — Но ты… — пауза. — Нормальный. Он ничего не ответил. Просто обнял крепче. Когда всё закончилось, они не разошлись. Не отвернулись. Лют уснула первой, тихо, почти сразу. Авель ещё какое-то время смотрел в потолок, чувствуя её дыхание. Завтра снова будут приказы, ангелы, экзорцисты и чужие взгляды. Но сейчас — нет. Сейчас было достаточно.