Тайна Гондара

Внутри Гондара давно не осталось места для страха — всё вытеснила черная, как деготь, ненависть. Он был еще котенком когда его родителей убили Цуйоты. Мать успела втолкнуть его в узкую щель между двойными стенами за секунду до того, как дверь разлетелась в щепки. Сквозь гнилые доски он наблюдал, как вторжение разрушило его мир. Он до сих пор помнит липкое тепло родной крови, которая брызгами долетала до него сквозь щели, и то, как он, обезумев от ужаса, едва слышно скулил, зажимая рот крохотными лапками. Помнит, как Цуйоты смеялись — их утробный хохот перекрывал крики его умирающих родных. Но больше всего его жгло не горе, а ядовитая, испепеляющая злость на самого себя: за свою никчемность, за то, что был слишком мал, чтобы защитить родителей и себя. Годы превратились в бесконечный цикл боли и закалки. Оставляя позади горы трупов и реки пролитой крови, Гондар выгрыз себе право называться воином. Он успешно прошел уроки организации, добровольно обрекая себя на тренировки, которые ломали кости и выжигали разум, — всё ради того, чтобы превратить свое хрупкое тело в идеальное орудие убийства. Осталось последнее: проникнуть к ним, узнать все слабые места, узнать с какой целью они охотятся на Кагеро и, наконец, покончить со всем этим. Он шел туда не ради спасения Кшины и не ради мира. Он шел туда, чтобы стать последним, что увидят Цуйоты перед тем, как их мир захлебнется в ответном ужасе. Спустя столько лет кровь на его детской шерстке всё еще не высохла — и она требовала мести. Рики замолчал. Он больше не смел перечить: аура, исходящая от Гондара, была почти физически ощутимой — она обжигала холодом и отталкивала, словно невидимый барьер. Даже если план друга казался безумием, Рики помнил главное: перед ним стояло совершенное оружие. Гондар был лучшим из лучших, единственным, кто прошел сквозь кошмары тренировок организации, не сломавшись там, где другие превращались в пыль. Но даже эта вера не спасала от дрожи при мысли о том, что Кагеро добровольно идет в пасть к этим монстрам. В баре воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь сухим хрустом картона. Гондар вскрыл коробку и принялся методично перекладывать содержимое в свой рюкзак. Рики завороженно считал: один, второй, десятый... Каждый шприц покоился в отдельной продолговатой капсуле из мутного стекла. Пятьдесят штук. Беспокойство, липкое и удушливое, окончательно взяло верх над рассудком Рики. — Гондар... ты уверен, что хочешь пойти один? — голос дрогнул, и он ляпнул, не успев осознать собственные слова: — Я мог бы... пойти с тобой. В ту же секунду ледяной пот прошиб Рики. Он пожалел о сказанном прежде, чем фраза долетела до ушей товарища. Сердце в груди забилось, как пойманная птица: он до смерти не хотел идти в это проклятое место, но его преданность на мгновение оказалась сильнее его трусости. Гондар вскинул рюкзак на плечо и, не медля ни секунды, направился к выходу. На пороге он помедлил: открыл дверь, впуская внутрь колючий, ледяной вихрь, который мгновенно выстудил тепло бара. Он остановился. Не глядя на товарища сказал: — Исключено. Я иду один. До встречи. — Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая его от мира живых. Мощный порыв ветра, ворвавшийся в помещение, заставил Имира и Рики болезненно поморщиться — холодный удар был похож на пощечину. Еще несколько долгих секунд они стояли неподвижно, не в силах отвести взгляд от дубовой двери, за которой только что исчез Гондар. Тишина в баре стала еще тяжелее, чем прежде. — Ушел… — прошептал Рики. В его голосе прозвучала прощальная, надрывная нота, словно он только что осознал: возможно, он видит своего друга в последний раз.