Отвержение

Иуда из Кариота определенно был проклят. со стороны могло показаться, что его жизнь ничем не отличалась от той, которую избрал себе каждый из них – каждый, кто, лишь раз узрев божественный свет, уже не сумел вернуться во тьму. как и другие ученики, он питался скудными подаяниями, вечно оглядывался по сторонам, тревожно выискивая глазами опасность, и засыпал под открытым Небом, не зная, где окажется завтра. все они давно привыкли не задавать лишних вопросов о том, куда ведет их путь. они просто шли – шагали и шагали вперед по пыльной дороге, под палящим солнцем, следуя за Учителем, как безропотные овцы за мудрым, но молчаливым пастырем. но не конечная цель их странствий тревожила разум и сердце Иуды. что и вправду не давало ему покоя, так это отстраненность Иешуа, невидимой стеной вставшая между ними. Иуда помнил – хотя порою ему начинало казаться, что и в его памяти живет какая-то ложь, подлый обман воспаленного рассудка, – как Учитель смотрел на него в первое время: прямо, ласково, с теплотой, и морщинки в уголках Его глаз собирались лучиками от улыбки. теперь же взгляд Его скользил сквозь Иуду, как сквозь воздух, сквозь абсолютное ничто. Иешуа не попрекал его, не отчитывал, не изгонял из общего круга; Он просто в один миг будто бы вовсе перестал его замечать. Он смеялся над шутками Петра; позволял Иоанну, придвинувшемуся ближе, украдкой положить голову Себе на плечо; и даже для занудного Фомы у Него находилось доброе слово. с Иудой же Учитель всегда говорил только о деле. хватит ли им хлеба на путь до Иерихона? крепки ли подпруги у ослика? какая из дорог будет безопаснее? в Его отношении к нему не чувствовалось неприязни – лишь полное, совершенное безразличие, гладкое, как камушек у реки, и такое же нерушимое. словно в том месте, где для других горел живой, яркий огонь, для Иуды была лишь голая, выжженная пустошь. причина тому оставалась загадкой для всех. прочие ученики смотрели на него с жалостью и какой-то затаенной опаской, будто на прокаженного. Иуде было плевать. он желал лишь одного – понять, чем именно он умудрился так не угодить Учителю. причина должна была быть; у Иешуа для всего была какая-нибудь треклятая причина. может быть, Иуда слишком рьяно с Ним спорил? слишком часто жадничал, торгуясь на рынке? может, недостаточно искренне проявлял свою веру? пытаясь заслужить прощение, он начал вести себя еще осторожнее, еще внимательнее, еще предупредительнее. он молчал, когда хотелось вставить очередное едкое замечание. специально выискивал самый румяный кусочек лепешки и самые сладкие финики, чтобы отдать их Ему. исполнял всю возложенную на него работу – тихо, незаметно, безукоризненно. он был тенью, бесшумной, смиренной, всегда готовой услужить. но невидимая стена отчуждения и не думала рушиться – напротив, казалось, с каждым днем становилась все выше и непоколебимее. тогда в глубине его души зародилась другая мысль, более страшная и мучительная. должно быть, Учитель рассмотрел в нем что-то гнилое, что-то, что до сих пор ускользало от внимания всех вокруг и даже от самого Иуды, но Ему, Божьему Сыну, было ясно как день. Своим всевидящим оком Он зрил в самую его суть – темную, больную, ненасытную, – и эта грязь вызывала у Него, безгрешного, более чем закономерное отвращение. эта мысль терзала Иуду изнутри, заставляя ощущать себя обнаженным и уродливым, как ползучий гад, зачем-то высунувший на свет свою мерзкую морду. он пытался поговорить с Ним. однажды, когда остальные уже спали, а Иешуа сидел в одиночестве у костра, задумчиво всматриваясь в тлеющие угли, Иуда решился подойти к Нему и сесть рядом – не вплотную, но ближе обычного. в сердце ледяными когтями впилось пугающее предчувствие того, что он мог услышать, но оставаться в неведении и дальше было во сто крат страшнее. – уже поздно, – первым нарушил молчание Иешуа, не глядя на него, и голос Его звучал устало, приглушенно. день выдался долгим и изматывающим. – тебе пора отдохнуть. – мне не спится, – признался Иуда, чувствуя, как кровь оглушительно стучит в висках. Учитель поднялся на ноги, скользнув по нему беглым, рассеянным взглядом, будто только сейчас заметил, с кем говорит. – тогда помолись, – просто ответил Он, разворачиваясь, чтобы уйти. – тишина ночи лучше всего подходит для разговора с Господом. высокая фигура растворилась во тьме, а Иуда, ошарашенный и растерянный, остался сидеть у костра с таким чувством, словно его только что вежливо вытолкали за дверь. острое, пронзительное ощущение брошенности вызревало в нем, смешиваясь с глупой, никому не нужной любовью и понемногу превращаясь в горькое, ядовитое зелье, отравившее все его существо. Иуда оставался верен, но теперь его преданность стала гложущей, изнурительной, высасывающей изнутри. он оберегал Иешуа с яростью волчицы, защищающей своих детенышей, однако в его заботе появилась невиданная прежде нервная, отчаянная злость. каждый его взгляд, обращенный к Учителю, был подобен шипению: «Ты отвергаешь меня? что же, пускай. но Ты не сможешь отвергнуть мою помощь, потому что без нее Ты пропадешь». Иешуа наблюдал за его метаниями со стороны, и на сердце Его неподъемным камнем лежала глухая, ноющая тоска. Он видел каждую мелочь: как взор Иуды, всегда такой ясный и колкий, затуманивается непониманием и невысказанной обидой; как другие ученики украдкой перешептываются, озадаченные и напуганные мрачной тенью, легшей на лицо их собрата; как в самом воздухе, потрескивающем от напряжения, грозовой тучей клубится предчувствие неминуемой беды. Он любил Иуду, и любовь эта совершенно не походила на снисходительное благоволение Мессии к самому верному из Своих последователей. Он любил его подобно тому, как гибкая лоза любит прочную жердь – жадно, цепко, нуждаясь в самой ее сути, в надежной опоре, не позволяющей упасть. душа Иуды лежала перед Ним как на ладони, со всеми своими трещинами и изъянами, упрямая и прекрасная, до боли живая, удивительно сильная для этого хрупкого смертного тела, и вид ее завораживал Иешуа, непреодолимо притягивая к себе. но Его взору было открыто и иное. затравленный взгляд знакомых глаз, отблески пламени на копьях римских легионеров, застывшие лица учеников, беглое, сухое прикосновение губ, что поцелуем отдадут Его на верную смерть. все решено и предначертано до начала времен: громадное колесо должно совершить свой последний оборот, и именно Иуде суждено стать рукой, потянувшей за рычаг. но не предательство страшило Иешуа больше всего, а то, что следовало за ним. даже крошечный осколок видения – веревка, болтающаяся над краем пропасти – заставлял дыхание застревать в горле, зашедшемся болезненным спазмом. всеми силами Он гнал это предзнаменование прочь, а оно все висело над Ним, навязчивое и неотступное, словно занесенный для удара меч. и тогда Иешуа принялся возводить стену. сама мысль о том, что Он – Тот, Кто пришел принести в мир любовь – вынужден был день за днем отказывать в ней тому, кто нуждался в этой любви более всего, была нестерпима. и все-таки она дарила шанс – крошечную, отчаянную надежду, что, исполнив свое предназначение, Иуда сумеет перешагнуть через совершенное и жить дальше. пускай мучается. пускай не понимает. пускай чувствует себя несправедливо отвергнутым. пускай предаст холодного, отстраненного Учителя, так и не сумевшего найти для него места в Своем сердце. таков был единственный путь, мудрый, правильный, необходимый. но, оставшись наедине с Собой, Иешуа поневоле продолжал вопрошать и искать ответа. не у Отца – с Ним был договор, жестокий и ясный, – а у самой судьбы: «зачем? зачем открывать Мне родственную душу, ту единственную, что понимает цену чуда, потому что видит, что стоит за ним? зачем вкладывать в Мое сердце любовь, что способна только губить?» всей бесконечной глубины Его знания не хватало, чтобы постичь эту жестокость, пустую, насмешливую, бессмысленную. Он был страждущим, застывшим в шаге от родника и знающим, что не посмеет коснуться его вод. вечным странником, смотрящим на раскинувшийся вдали родной берег. бескрайнее Небо, взирающее на них свысока, хранило безмятежное молчание.

***

это случилось в старом, заброшенном амбаре, где они остановились на ночлег. ученики, радуясь теплой ночи, развели костер и устроились вокруг него, чтобы разделить друг с другом трапезу, а Иешуа отправился внутрь, желая помолиться и отдохнуть от долгой дороги. никто не заметил, как следом за Ним, тихо отворив покосившуюся дверь амбара, скользнула бесшумная тень. Иуда не помнил, как двинулся вперед, как преодолел разделявшее их расстояние. секунда – и он уже нависал над Иешуа хищной птицей, заставив Того невольно отпрянуть к стене. внутри клокотала кипучая смесь злости, обиды и горечи, но даже теперь Иуда не позволил себе схватить Его за грудки – лишь шагнул ближе, так, чтобы между их лицами осталось расстояние не более чем в ладонь. – смотри на меня, – собственный голос, сиплый, надтреснутый, прозвучал не грозно, а жалко, и ему вмиг стало тошно от самого себя. – смотри сюда. мне в глаза. лицо его искривилось от чистого, неподдельного страдания, слишком долго копившегося внутри и наконец прорвавшегося наружу. больше всего на свете ему хотелось вцепиться пальцами в хитон Иешуа и встряхнуть со всей силы – привести в чувства, оттолкнуть, удержать. – что я сделал? ответь мне! что во мне такого, что Ты шарахаешься от меня, как от прокаженного? Ты, целующий прокаженных! я следую за Тобой всюду, куда бы Ты ни шел, исполняю все, что Ты скажешь, я… да я жизнь готов отдать по первому Твоему слову! а Ты… Ты даже не удосуживаешься лишний раз взглянуть в мою сторону. почему?! Иешуа не сопротивлялся. Он стоял, прижатый к стене, и смотрел в перекошенное болью лицо Иуды. в Его глазах не было ни осуждения, ни страха – лишь щемящая, бесконечная печаль, бездонная, словно море, словно все моря, взятые вместе. Он молчал. и это молчание, каменное, непробиваемое, стало последней каплей. силы внезапно покинули Иуду. все, что пылало в нем, вдруг выгорело дотла, оставив после себя только холодный пепел, забившийся в горло. его пальцы, стиснутые в кулаки, медленно разжались. он рухнул на колени там же, где и стоял – у Его ног. безвольно опустившаяся голова почти уткнулась Ему в живот, замерев в самый последний миг. – я не вынесу этого больше. я сойду с ума, – хриплый, пустой шепот, чуть сдавленный от подступающих слез, пугающе перекатывался в гулкой тишине амбара. – скажи, что я Тебе неугоден. скажи, что я отвратителен. прогони меня. только не молчи. прошу Тебя, не молчи. это зрелище было невыносимым. гордый, острый на язык, язвительный Иуда валялся перед Ним в пыли, униженный и разбитый. в груди у Иешуа бушевала буря. все в Нем стенало, кричало, молило, чтобы Он наклонился, поднял его, прижал к Себе. чтобы высказал наконец ту правду, что носил под сердцем. но Иешуа боялся даже пошевелиться. впервые в жизни Он ощущал Себя настолько беспомощным, безоружным перед чьей-то болью. Он мог усмирить беснующееся море, но не мог успокоить одну-единственную душу. не мог исцелить это сердце, не нанеся ему еще большей раны. Иешуа глубоко вдохнул. слова прозвучали слабо, натянуто: – встань, Иуда. ты не должен… – не должен? – Иуда поднял голову. по его щеке протянулась блестящая влажная дорожка. – что я не должен? любить Тебя? – тонкие губы изогнулись в кривом подобии усмешки. – это оно, да? я не дурак. другие любят Тебя, и Ты принимаешь их любовь. мою же Ты отвергаешь. значит, дело во мне. так скажи об этом. скажи, что моя любовь к Тебе – мерзость, что она оскверняет Тебя. и я уйду. я перережу себе горло за ближайшим углом, и Тебе не придется больше морщиться, когда я подаю Тебе воду! это был низкий, подлый, отчаянный шантаж, и Иуда пожалел об этих словах сразу же, как они сорвались с его проклятого языка. но на Иешуа – доброго, жалостливого Иешуа – они подействовали мгновенно. – нет, – Он не кричал, но в Его голосе глухим раскатом прогремела та самая сила, что свойственна лишь божественному. что-то внутри Него надломилось. все то, что Он так тщательно выстраивал, все предзнаменования, все доводы здравого смысла в эту секунду утратили свою силу, рухнув под напором болезненной, жгучей, человеческой любви. Он не мог больше. не мог смотреть, как тот, кто Ему дорог, рвет себя на части у Него на глазах. в одно быстрое движение Он опустился на колени, и Его руки птицами взлетели к плечам Иуды. – ты не понимаешь, – каждое слово давалось с невыразимым трудом, но в голосе не было дрожи. – Я вижу все, что есть в тебе. всю твою боль. всю ту преданность, что ты оборачиваешь в молчание и колкость. и это гложет Меня. – почему? – выдохнул Иуда, не сводя с Него взгляда, почти с ужасом осознавая, что Учитель стоит перед ним на коленях. Бог стоит перед ним на коленях. – потому что Я не могу… Я не имею права… – Иешуа встряхнул головой, пытаясь прийти в Себя, собрать рассыпающиеся осколки лжи, найти хоть какой-нибудь предлог, любое из тысячи достойных оправданий. но оправданий больше не было. – Я не имею права брать то, что не принадлежит Мне. Я вижу… дорогу. эта дорога ведет во тьму. и Я боюсь, что если позволю всему этому случиться, тьма для тебя будет еще страшнее. не решившись сейчас, в этот миг раскрыть разом всю правду, Он все-таки сказал достаточно – о предвидении, о страхе, о невозможности счастья. Иуда слушал, и его глаза постепенно расширялись от изумления. то, в чем он все это время видел презрение, на деле оказалось заботой. глупой, извращенной, совершенно немыслимой, но все же – заботой. – Ты… боишься за меня? – переспросил он, все еще не веря, не смея верить. – Я боюсь того, во что превратится твоя любовь ко Мне, – признался Иешуа, и в Его голосе зазвучала тихая, сдавленная горечь. – Я вижу, как она горит в тебе, яркая и всепоглощающая. этот огонь сожжет тебя дотла, и вина за это будет на Мне. потому что если Я сделаю хоть шаг… Я уже не смогу остановиться. а ты – тем более. Он замолчал, по-прежнему сжимая в пальцах плечи Иуды, с тревожным вниманием всматриваясь в его лицо, ища в нем хоть какой-то проблеск понимания. и тогда Иуда сделал единственное, что мог и чего жаждал. он не стал задавать вопросов, не стал требовать объяснений. зачем? ведь он уже знал главное: его любовь не отвергают. а потому он просто протянул руку и обхватил ладонью щеку Иешуа – осторожно, бережно, словно Тот мог рассыпаться под его пальцами. провел большим пальцем по скуле, огладил подушечками висок, а затем коснулся затылка, притягивая Его голову ближе и заставляя уткнуться лбом в свою шею. – мы что-нибудь придумаем, – пообещал он тихо, но так твердо, будто уже завтра на рассвете готов был голыми руками драться хоть с дьяволом, хоть с самим Богом-Отцом. Иешуа захотелось рассмеяться, громко, с надрывом, как пробирает порою от хорошей шутки, только на сей раз – без всякого веселья. что можно придумать против божественного замысла? но Он лишь обхватил руками талию Иуды и прижался ближе, устало закрывая глаза. Он не мог больше отказывать ему – и не мог больше отказывать Себе. в этот миг они принадлежали друг другу. и сегодня этого было достаточно.