Для тебя

***

Если бы несколько лет назад кто-то сказал Илье, что он будет заниматься такой хуйней, — он бы не поверил. А теперь вот стоит у входа в ледовую арену, проверяет телефон в ожидании сообщения от Шейна и тайно мечтает затянуться сигареткой, припрятанной в заднем кармане джинсов… Блять. Нет, серьезно: когда Илья всё это планировал — исподтишка подкупал персонал, согласовывал с менеджментом, проверял афишу мероприятий — он не думал, что придется так заебаться. Но потом в какой-то момент он представил лицо Шейна, который охуевает от того, как случайно сказанная пара слов однажды утром стала причиной всего этого, и честно признался себе, что оно того стоит. Он даже сейчас улыбается, как дурак. Хотя, наверное, так и есть — потому что только полный идиот может решить, что это хорошая идея. Но она действительно хороша. В какой-то момент Илья уже чувствует, как в трусах становится тесно. Воображение играет с ним в забавные игры, а он и не думает отступать, только подкармливает себя всё сильнее. Илья уже видит Шейна на льду — раздвинув ноги, и совсем не для разминки… Картинки в голове лопаются, когда от него приходят сообщения. Джейн: Я буду через минут двадцать Джейн: Ты уверен, что я должен там быть? Шейн всё ещё сомневается в просьбе Ильи приехать на ледовую арену в безыгровой день, особенно с учетом того, что больше никого там быть не должно. Он спрашивает не просто так — он уже прожужжал Илье все уши о том, какая это ужасная идея. Их! Могут! Увидеть!

Лили: Ты про мою постель?

Лили: Да

Шейн не может сдержать улыбку и глупые мысли о том, как сильно он любит этот дешевый, пошловатый юмор Ильи. Он готов только так и переписываться — как бы жалко это ни выглядело со стороны. Ему всё равно… Но совсем не всё равно, что сейчас они идут на риск публичной встречи вне дома, поэтому, выйдя на улицу, он начинает печатать, что Илья дурак, но быстро стирает написанное и отправляет другой текст. Джейн: Давай так и сделаем. Вообще, каждый раз, когда они оказываются в одном городе, никто ничего не планирует — времени и так мало. Илья же подозрительно долго мучил его с этой дурацкой «фотосессией», о которой никто и не слышал — Шейн проверил и опросил всех! — будто бы у них это был не единственный день вместе.

Лили: Ты не пожалеешь

Шейну как раз таки кажется, что он пожалеет. Очень сильно. Но он всё равно садится в машину и едет к арене, потому что в любом случае увидит Илью. А это — самое главное.

***

Следуя инструкции — Илья и сам в шоке, что ему пришлось её составлять! — Шейн заходит с черного входа, но внутри его никто не встречает. Ни охранников, ни персонала — везде выключен свет, а в телефоне открыта заметка с текстом о том, что идти нужно до входа к трибунам… В какой-то момент Шейн чуть не спотыкается прямо перед тем, как открыть дверь — и увидеть… полную темноту. До того момента, как он делает ещё один шаг, и тогда на всю арену зажигаются софиты. — Что за?.. Свет постепенно меркнет, создавая эффект домино, и подсвеченной остается только хоккейная площадка. — Сюрприз! — кричит Илья, находясь в её центре и поднимая руки вверх. На нём только джерси. И, возможно, трусы… или шорты? Шейн не видит. Ему нужны очки. А лучше — что-нибудь другое, чтобы развидеть то, как странно ведет себя его парень. — Илья, где все? — тревога множится, и Шейн уже не просто переживает — его накрывает настоящий ужас. — Илья? — Спускайся! Илья знает, что Шейн не поймёт, пока всё не станет очевидно. Но он не предполагал, что проблемы будут даже с тем, чтобы просто встретиться посреди центральной красной линии… и разыграть шайбу — если кто-то вообще понимает, о чём он. — Где все? Шейн не просто «гриб-волнушка», он ГРИБИЩЕ-МАНДРАЖ, и Илья едва сдерживается, чтобы не назвать его так вслух и не разозлить ещё больше. По взгляду он видит негодование: расширенные зрачки, вздымающуюся грудь, набухшие губы. Блять, Розанов, соберись. — Никого и не будет. Илья подходит к бортику, слегка виляя задницей, и, когда Шейн оказывается ближе, то понимает, что ошибся. Никаких шортиков. Никаких трусов. Илья стоит перед ним в джерси на голое тело. — Почему ты голый? Почему в одной джерси? — Ты уже хочешь, чтобы я её снял? Илья смотрит на него слишком откровенно — не смущаясь и даже не боясь, что… — Кто-то же может зайти? — Не зайдет. — Откуда ты знаешь? Шейн чувствует, как начинают дергаться пальцы, и замечает, что бессознательно всё равно приближается — к площадке, ко льду, к Илье… Блять. — Поверь мне на слово. Как и тому, что у тебя уже встал. Шейн настолько сосредоточен на страхе быть замеченным, что только сейчас понимает: Илья прав. И вот почему он вообще стоит перед ним полуголый?! Шейн оглядывается в поисках хоть чего-нибудь, что отвлекло бы его — точнее, его член — от мыслей, но взгляд всё равно возвращается к Илье. — Скажи, что ты делаешь? — спустя несколько секунд сдаётся Шейн и наконец выходит на лёд. Да, ему страшно. Ужасно. Но он хочет знать, что происходит в голове Ильи. — Твой сон, — серьёзно отвечает Илья. Шейн хлопает ресницами. А ещё теперь так хорошо видны его веснушки, что Илья непроизвольно облизывается. Господи, они не виделись всего несколько часов… но не целовались — целую вечность. — Мой сон? Шейн морщит нос в непонимании, но когда Илья осторожно отходит к центру площадки, стараясь не упасть, при этом загадочно улыбается и будто бы сдерживает смех, до него начинает доходить. — Нет. Ни. За. Что. Илья смеётся — не злорадно, а немного глуповато. Он несколько дней мечтал увидеть, как Шейн будет его проклинать, при этом ужасно мило смущаясь и краснея. — О да, Холландер. — Ты спятил? Шейн убеждает себя, что всё в порядке, но ни стояк, ни взгляд Ильи, ни собственные мысли о том, как идеально всё выглядело в голове, не дают воспринимать происходящее как нечто рядовое. — Когда ты рядом, я всегда немного не в себе. Илья вновь приближается, берет Шейна за руку и тянет за собой. — Розанов… Краем глаза Шейн видит, как джерси едва прикрывает бедра Ильи, и дышать становится трудно. — Сомневаешься, что я могу снять целую арену, чтобы тебя трахнуть? В этом Шейн не сомневается. Просто… то, что Илья делает это из-за сна, где они трахаются посреди хоккейной площадки прямо на льду, — это какое-то безумие. Но его парень — Илья Розанов, так что… — Ты говнюк, — смеётся Шейн. Во-первых, он уже слишком возбужден, чтобы уйти. Во-вторых, это до ужаса романтично — насколько вообще возможно. А в-третьих… как же любопытно, как это будет на самом деле. — Такие сны снятся тебе, а говнюк я? Илья становится ещё ближе, и Шейн опускает свою ладонь на его бедра — чуть задевая край джерси. Сначала он не решается поднять взгляд со льда, но медленно… всё же делает это и облизывается. — Ты знаешь, что да, — выдыхает Шейн и, не давая Илье перехватить инициативу, тянет его к себе и жадно целует — так, будто хочет съесть. В этот момент Илья берёт его за руки и разводит в стороны, давая понять, что прикасаться — пока что — нельзя ни к нему, ни к себе. Шейн может поклясться: сейчас он снимет с себя толстовку и спортивные штаны вместе с трусами, а потом встанет на колени — да, прямо на льду — и отсосёт тому, кто не перестаёт его удивлять. — На арене действительно никого? — всё-таки уточняет Шейн, когда Илья опускает его руки себе на талию, проводя ими от бедер и специально задевая член. — Нет, Холландер. Но сейчас придут твои родители — поддержать тебя, поболеть. Илья делает акцент на последнем слове и едва сдерживает смех. Ему так нравится смущать Шейна. Если бы такой спорт существовал, он бы выигрывал все кубки. Каждый чертов год. — Если ты понимаешь, о чём я. «Чтобы я не кончил так быстро?» — думает Шейн, и в тот же момент чувствует влажный, горячий след от языка Ильи на шее. Колени подкашиваются. Илья облизывает его кожу так досконально, будто она намазана его любимым соусом для бургера из «Мака». Чуть солоноватая, с капелькой остроты — тает во рту. Он чувственно выдыхает и направляет ладони Шейна на свой член, который тот, Илья знает, хочет обхватить губами с первой секунды. Толстовка Шейна падает на лёд. Шнурок на штанах медленно развязывается, и он избавляется и от них, не прекращая массировать член Ильи и не сопротивляясь его поцелуям. Илья покусывает его губы, хрипло выдыхая, потому что… — Черт возьми, Холландер, почему ты продолжаешь сводить меня с ума? Илья знает, что Шейн не оставит этот вопрос без ответа. Он опускается на колени и слегка скользит. Странное ощущение — делать это на льду. Особенно здесь. На центральной точке, откуда обычно начинается игра. Не хватает только рева трибун, скандирующих их имена и с первой секунды ожидающих шайбу. — Блять, — смачно произносит Илья по-русски, едва удерживаясь на ногах, когда Шейн берет в рот так глубоко, что головка касается нёба, и по телу пробегают мурашки. Он будто одержим. Хотя… почему «будто». Илья не думает о символизме сна — он и так очевиден. Одно дело — быть противниками и ебаться втихую (а часто и не очень) в пентхаусах, и совсем другое — трахаться там, где открыто можно только играть. Если Шейн, рассказывая сон, ничего не осознавал, то Илья всё понял сразу. Может, он и устроил это, чтобы Шейн почувствовал: это не так страшно? Но подсознание в таком случае играет и с ним злую шутку, вместо того, чтобы поделиться тем, что так болит. Шейн настолько погружён в процесс, что не замечает, как его штаны у колен становятся влажными, а потом и вовсе мокрыми от трения. Он всё равно продолжает вести языком по основанию, уделяя внимание яйцам и причмокивая, будто ничего вкуснее сегодня не будет. Он держится за Илью — и чтобы не останавливаться, и чтобы не дать ему упасть. Но когда Илья кончает ему в рот, тело вздрагивает, равновесие теряется, и они вместе падают на лёд. — Ты получаешь штраф, — смеётся Илья, не сразу понимая, почему так жжёт задницу. Трение со льдом, если честно, ощущается как какой-то пиздец. — Я могу отплатить тем, что ты меня трахнешь? Иногда Шейн ловит себя на том, что сосредоточен только на Илье и на том, как доставить ему удовольствие — и себе тоже. Пусть весь мир подождёт. Даже если ещё несколько минут назад он боялся, что их увидят. Илья именно этого и добивался — чтобы Шейн умел терять контроль. — Тогда это уже не штраф, — хмыкает Илья, притягивая его ближе и небрежно кусая за левую мочку уха. — Но для тебя… всё. Это звучит до ужаса романтично, и Шейн даже не чувствует, как лёд обжигает кожу — внутри настолько горячо, что всё пылает. Он встаёт на четвереньки, позволяя Илье устроиться сзади и подготовить его, но когда тот входит сразу двумя пальцами, тело вспыхивает. Холод почти из ниоткуда взявшейся смазки не ощущается — всё смешивается, и то, что обычно холодно, сейчас раскаляет каждую клетку. Шейн почти взвизгивает, когда Илья другой рукой проводит по низу живота, щипает его, а затем начинает массировать член. Это точно не штраф — это безумие, о котором он и мечтать не мог. Сон с этим не сравнится. Это реальнее. Лучше. — Не ускользай от меня, — говорит Илья то ли в шутку, то ли нет, делая всё, чтобы Шейн был как можно ближе. Движения пальцев становятся ритмичнее, воздуха не хватает. Шейн закрывает глаза и видит толпу фанатов, скандирующих их имена. Сначала появляется странный стыд, но потом лица размываются, и становится всё равно. Они всегда будут где-то — далеко или близко — но он не обязан их слушать. Может, достаточно слушать себя. Того, кто каждый вечер шепчет: «я люблю тебя, Илья». Как и всегда, всё кажется нереальным. Шейн близок к тому, чтобы кончить — даже от пальцев — и изнывает от желания почувствовать Илью полностью. Движения скованы, стоять на четвереньках тяжело, но когда Илья наконец входит в него, откуда-то берётся выдержка. Илья считает это своей лучшей игрой. Никто, блядь, не удержится на льду без обмундирования, а они — очередное доказательство, что если захотеть, можно всё. С каждым толчком он набирает очки, с трудом удерживаясь на коленях. Коньки бы тут не помогли. Воздух густеет. В какой-то момент обоим кажется, что свет гаснет — и они уже не в центре поля, а почти у точки финального вбрасывания. Шейн визжит и подрагивает под Ильей, иногда ощущая холодные, влажные от льда ладони на спине. Эта игра раскрывает их потенциал и ведёт к… победе. Удар. Ещё один. Врата мелькают перед глазами, и когда становится совсем невыносимо, всё сходится в последний момент — и под немые крики трибун команда забивает заветный гол. Они пытаются отдышаться и не упасть, но получается плохо. Тела обмякают, сил не остаётся даже на то, чтобы нормально встать. — Какой же ты охуенный, — шепчет Илья по-русски, хлопая его по заднице. Шейн уже понимает — он давно выучил эту фразу, не только из-за своего курса, но и потому что слышит ее очень часто. Он не сопротивляется и падает на спину прямо на лёд. Распластавшись, полностью голый, думает, что, возможно, переохладится и заболеет, но даже эти мысли не заставляют пошевелиться. В голове наконец пусто. Он думает об Илье и о том, как ему повезло, — без тревоги. Эти мысли созидают. Чтобы справиться со страхом, нужно с ним встретиться. Хотя бы на несколько минут — чтобы где-то глубоко сохранить уверенность: конца света не будет, если рисковать и позволять себе быть счастливым. Илья смотрит на него сверху вниз, потом — насколько позволяет равновесие — отбегает и вдруг скользит по льду на животе, врезаясь в Шейна и целуя сначала ягодицу, потом пах, поднимаясь выше. — Что ты делаешь? — Шейну щекотно и смешно. Он извивается и только сейчас начинает чувствовать холод. — Целую тебя… — медленно, между поцелуями, говорит Илья, касаясь правого соска. — Ты мой личный «поцелуй Байкала». — Бай… что? Илья смеётся, не прекращая ласк, и проводит языком по яремной ямке. — Мы как-то были на сборах в Сибири. Ездили на Байкал. Это самое глубокое озеро в мире. Илья говорит так, будто только что прочитал об этом в Википедии. На самом деле он вспоминает, как лежал на льду под Иркутском, пил водку через трубочку из лунки — так сказал гид. Это и называлось «поцелуем Байкала». Настолько странно устроена память, что именно сейчас этот факт сделал из него какого-то фрика, но... прекраснее и важнее лишь то, что Шейна абсолютно все устраивает. — Я рад, что сквозь лёд… могу целовать тебя, — говорит Илья, словно делая маленький глоток из своей личной «лунки». — Что за странные ритуалы на льду? — улыбается Шейн и прижимает его ближе, а потом приподнимается: просто лежать уже невозможно. — Это ты про то, что мы сейчас сделали, или про твой сон? — Пошёл ты. — Всё для тебя. И когда Илья говорит это, он действительно так думает. Несмотря на хаос в голове и боль, которая иногда накрывает. В конечном счёте — всё это для Шейна, и Илья уже ждёт новых его снов. Лишь бы прожить их вместе.