my best friend kissed me back

Быстрый бег заставляет крупные хлопья снега, смешанные с грязью, подлетать так высоко, что от задней части серых штанов практически не остаётся сухого места. Несясь на всех парах к своему рождественскому желанию, не тяжело потерять голову. Крупные облака дыма вылетают из лёгких, а щёки и нос краснеют от мороза, но ничего из этого не мешает парню нестись в сторону железнодорожной станции. Резкий тормоз заставляет тело пошатнуться и по инерции проехаться немного вперёд на скользком покрытии. Это, в прочем, тоже не волнует: глаза начинают бегать по сотням чужих лиц в предвкушении увидеть то самое. Желанное. Родное. Улыбчивое. С очаровательными круглыми очками на переносице. И это ж надо было ему уехать учиться так далеко? Не мог, что ли, подождать, пока его младший друг закончит школу и тоже поступит? Нет. Нельзя винить людей за их выбор. Никогда. Он и не винит. Он просто очень сильно скучает. Знакомая макушка в серой шапке волшебным образом выбивается из сотен таких же бесцветных одежд, но вот, глаза приковываются к самому родному на этой планете: большая, дутая курточка чёрного цвета жалобно шуршит под массивным белым шарфом; волосы, прижатие тёплой тканью, неудобно липнут ко лбу и путаются на тонкой оправе очков, за которыми прячутся слегка потерянные кошачьи глаза. Если бы сердце могло от радости выпрыгнуть из глотки — оно бы поступило сейчас именно так. — Хён! Лёгкие, только-только восстановившиеся после адского марафона по морозу, снова скулят от боли, но отказаться работать не могут. Ноги заплетаются на скользком снегу, но парень уверенно летит к своей цели, улыбаясь сердечком и плевав на взгляды других. Он практически сбивает старшего с ног, но тот, благо, крепко перехватывает его и сохраняет равновесие. — Джисон, — сквозь смех выдыхает старший, слегка покачиваясь в объятиях. — Мы не виделись всего две недели. Я же приезжал на позапрошлые выходные. — Этого чертовски мало, Минхо! — тут же возмущается Хан. Он отскакивает назад и хватается за ручку чужого чемодана. — Я так рад, я так рад-рад-рад что мама разрешила тебе отпраздновать с нами Рождество и Новый год! Боже, я сейчас напружу в штаны, так рад тебя видеть! — Господи, давай не на морозе хотя бы, — деланно противится Ли, однако снова смеётся с чужого счастья. Джисон похож на заведённого щенка, которого аж заносит от того, как радостно он машет хвостом. Но что поделать? Разве стоит счастье скрывать, когда его так много, и оно — самое настоящее? Мама учила, что нет. Хён тоже говорил ему никогда не прятать свою улыбку. Вот он и не прячет. Не прячет вплоть до своего дома, пока они идут, разговаривая обо всём подряд. Крупинки снега осторожно слетают с верхушек деревьев, которые продолжает ласкать морозный ветер. Погрузившийся в вечер город зажигается яркими огнями, звучит рождественскими песнями. Кажется, что в такие моменты всё превращается в настоящую сказку: забываешь о проблемах и переживаниях, не думаешь о том, что было вчера, и не сильно тревожишься о том, что будет через месяц. Перед глазами декабрь, горы снега, улыбка лучшего друга рядом, запах мандарин и огоньки гирлянд. Голова заполняется восхищёнными планами аж на целую неделю вперёд! Неделя бок о бок с тем, с кем Джисон вырос, с кем делил впечатления о своём первом поцелуе, с кем обсуждал всё самое стыдное, и ни разу не оказывался осуждённым. Минхо — лучший из лучших. — Я уговорил маму на авантюру, — щебечет Хан, шмыгая от холода, а когда это не помогает — тыльной стороной ладони подтирает раскрасневшийся нос. — Так что она завтра после работы купит нам все ингредиенты для имбирного печенья. И формочки. Наши сгорели. — Сгорели формочки? — удивляется Минхо, смешно вскинув брови выше. — Каким образом? — Ну, не формочки, а штучки для вырезания из теста... — глаза ходят со стороны в сторону, словно пытаются зацепиться хоть за одну подсказочку для того, чтобы вспомнить правильное название. — Знаешь, в форме человечков или ёлочек. Раскатываешь тесто, а потом этими формочками ать! И вырезал идеальную фигурку. Вот такие сгорели. — Тогда вопросов ещё больше, — Ли наклоняет голову в сторону и строит смешную гримасу недоверия. — Они же у вас были... металлические, кажется? — Да я как-то решил, что их можно использовать вместо силиконовых форм для выпечки, — бурчит Джисон, нахмурившись. — И не металлические, а из чего-то, что сумело расплавиться при двухстах градусах... в общем, хрень какая-то, но вонищи наделала такой, что ещё двое суток воняло... мама ругалась. — Да, я уже представляю, — Минхо заходится радостным смехом, да настолько сильно, что аж слабо сгибается пополам, не в силах сдержаться. — Ты в своём репертуаре, Хани. Я даже не удивлён. — Блин, не смейся, — младший, надув нижнюю губу, слабо ударяет старшего кулаком в плечо. — Ну лоханулся, с кем не бывает? — Спалить формочки для вырезания? О, Хан Джисон, ни с кем не бывает! — Да блин! Да, в прочем, пусть смеётся. Джисон будет делать миллион и одну глупость, лишь бы его лучший друг детства продолжал хохотать так радостно и задорно. Он так устаёт в университете в другом городе, что заслуживает хорошего отдыха и кучу улыбок. Хан постарается сделать всё, чтобы следы от усталости на лице Минхо бесследно испарились за эту неделю.

***

Быть друзьями детства — такая привилегия по жизни, что завидно даже самому себе. Во-первых, родители никогда не сомневаются, отправляя детей друг к другу — их мамы хорошо знакомы, можно даже сказать, лучшие подружки, а потому не волнуются отдавать в чужую семью своего ребёнка. Во-вторых, будучи с детствами прилипалами, парни с этого же самого детства делят одну кровать на двоих, и это никогда и никого не смущало. Даже сейчас, когда они оба уже, казалось бы, «здоровые лбы». А ещё быть другом детства — всё равно, что быть ещё одним ребёнком для семьи, в которую ты приезжаешь. Джисону иногда даже кажется, что его мама больше любит Минхо, чем своего родного сына. Но он не обижается. Минхо заслуживает внимания, тепла и покоя. — Это вам с Джисоном парные свитера, я купила, как с работы шла, — мама протягивает Ли пакет с одеждой, ласково улыбаясь. — Он мне все мозги выел. Как узнал, что ты приедешь к нам на праздники, так с утра до ночи не затыкался о том, что хочет с тобой парные вещи, а денег карманных ему не хватает. Мало даю, видите ли. — Ну мам! — Хан возмущённо топает ножкой, отчего смущение слишком резко пробирается к щекам. Как ртуть в мультяшном градуснике пробирается к самой верхушке и разрывает её — так и он готов взорваться со стыда. — Ну чего ты вот это вот самое! Начинаешь? — Джисон, — явно сдерживая хохот, чуть строже зовёт Минхо. — Маме нужно сказать спасибо! Госпожа Хан, спасибо Вам огромное за подарок. Я очень ценю это. — Да какая я тебе «госпожа» и какая я тебе «Вам», Минхо? Это что такое? — выровнявшись, она смешно выставляет руки в боки и в шутку хмурится. Конечно. Минхо ведь рос рядом с её сыном. Он и сам ей почти как сын. Может, не до обращения «мама», но уж точно не на «Вы» к ней! — Просто Мунбёль. Давай, запоминай уже, кролик наш рождественский. — Ох, это всё университетское воспитание, — отмахивается старший, сморщив свои очаровательные глаза в широкой улыбке. — Спасибо тебе большое. — Ну всё, мам, иди, — Джисон толкает маму плечом и прячет глаза в полу. — А ты, — она оборачивается к сыну и хватает того за мочку уха, но не сильно. Просто, чтобы немного припугнуть. — Чтобы в следующем семестре табель получше был. А то возьму, и!.. и ничего тебе, блин, не сделаю, такой ты у меня уже сладенький сынуля. — Ма-а-а-ам, — закатывает глаза он, почти моментально начиная отбиваться от родительских объятий. — Ну всё, всё! И я тебя люблю! Спасибо за подарок! Иди уже. — Негодяй, — Мунбёль закатывает глаза и, всё же, отстраняется. — Минхо, повоспитывай-ка его, ладно? — Постоянно этим занимаюсь. — Вы оба! Против меня! Какой ужас! Но, как бы там ни было, это будет лучшая неделя в его жизни. Он знает, что мама так просто прикалывается. Знает и то, что Минхо очень любит ей подыгрывать. Они чем-то схожи в характере и в своей любви к тому, чтобы дразнить Джисона подобными шутками. Мама выходит из комнаты. Значит, начинается время для прекрасных историй о тягости этой жизни. Пока распаковывают вещи, Джисон жалуется на школу, которая утомила своей потребностью вставать ради неё рано утром каждый божий день; на глупую учительницу по математике, которая решила устроить им тысячу контрольных прямо перед каникулами, чем и испортила всё настроение; на домашнего питомца, который решил испытать сердца своих хозяев и потеряться на холодной, заснеженной улице прямо в одиннадцать вечера. — Кстати, а где Ббама? — вдруг включается Минхо, будто только что вспомнил, что не выключил утюг в своём университетском общежитии, и начинает осматриваться вокруг. — Его тётя к себе завезла, проверить, не простудил ли чего и не заболел ли, — выдыхает Хан чуть грустнее. Он снова вспомнил о своём любимом питомце, и тоска вновь накрыла плечи тяжёлым одеялом. Он знает, что всё будет хорошо, но волноваться не перестаёт. Потому, наверное, и пытается отвлекаться от этой темы. — Ну, тётя та, которая ветеринар. Хваса. Помнишь? — Да-да, помню. Я же к ней котов водил на прививки. — Во, точно, — Джисон смешно кивает, освобождая одну полку для вещей старшего. — Ну, и вот. Он пока у неё. Сказала, что завтра до вечера сможем его забрать. — Ты сильно волнуешься, да? — сочувственно тянет Минхо. Положив стопку тёплых вещей на освобождённую полку, но всем корпусом разворачивается к младшему и ломает брови домиком. — Эх, Хани. Тогда и останавливается время. Ли вытягивает руку, касаясь макушки, и нежно играет пальцами с непослушными волосами. Сердце, успевшее успокоиться за весь этот диалог, снова переворачивается в груди и, пища что-то неразборчивое, начинает стучать по рёбрам. У Минхо движения всегда мягкие и осторожные, а прикосновения — тёплые и нежные. Джисон ненавидит, когда с ним сюсюкаются. Ненавидит, когда его пытаются обнять или чмокнуть. Он ведь уже взрослый! Ему целых семнадцать. Он заканчивает в этом учебном году школу, а там уже и самостоятельная жизнь в другом городе. Поэтому и не любит всех милостей. Просто... когда это Минхо — он реагирует совсем по-другому. Лучший друг детства знает его лучше, чем Джисон сам себя. Он никогда не насмехался над его переживаниями, никогда не обесценивал его проблемы, никогда не шутил над его тревогами. Почему-то именно прикосновения Минхо всегда ощущались и продолжают ощущаться, как лёгкое прикосновение пёрышка — лёгкое, пушистое, приятное. Сквозь призму своих очков Ли смотрит на него своими большущими, сияющими глазами. В этом взгляде Джисон тонет. Уже не первый год. С каждым разом всё глубже, всё дальше, а назад пути уже нет. — Да ладно, — покраснев щеками, взгляд решает спрятаться в шкафу. — Расскажи лучше, что там в универе нового. А, и будешь облепиховый чай? Мама купила. Специально для тебя. Я буду пить горячий шоколад. — Снова называешь какао горячим шоколадом? — улыбается уголками губ старший. Он учтиво переключается на другую тему, понимая, что сейчас Хан не хочет рассуждать о грустном. Потому что всё будет хорошо с его собакой. А счастье от долгожданного приезда долгожданного друга должно сиять постоянно!

***

Минхо высыпается, а Джисон радуется тому, что теперь его дни проходят не так одиноко. Это, наверное, самое главное, что нужно знать. В полчетвёртого за окном уже темнеет, а потому кухня освещается тёплыми лучами подсветки — основной свет не хочется включать, чтобы не рушить атмосферу. Помещение заполняется запахом сладкого теста, корицы и имбиря. С телефона младшего звучит плейлист с рождественскими песнями, а экран старшего показывает рецепт для выпечки. Где-то в ногах ходит пушистое, белое облако, что время от времени радостно тявкает и выпрашивает к себе внимания. — Джисон, — Минхо смешно щурит нос, неотрывно читая текст рецепта, пока месит тесто. — Поправь, пожалуйста, очки. — Я могу помогать не только этим, — дуется младший, но осторожно, с особой трепетностью поднимает очки чуть выше по переносице. — После того, как я узнал, что ты сжёг формочки для вырезания, я тебя не подпущу к этому, — беззлобно отшучивается Ли, сразу же разражаясь пушистым хохотом, так как Хан спешит в возмущении отшлёпать его плечо. — Ой, подними мне ещё, пожалуйста, рукав. Свитера. Парные свитера. У Джисона — красный, с белыми снежинками и большой мордой оленя на груди. У Минхо — такой же, только зелёного цвета. Мама купила самые лучшие. Самые мягкие. Пальцы осторожно хватаются за ткань и подтягивают её обратно к локтю, а потом, не найдя себе применения получше, ныряют в белую шерсть Ббамы. Пёс довольно виляет хвостом и подставляется под ласку. В воздухе одна песня сменяется другой, не менее праздничной. — А как мы украсим печеньки? — интересуется Джисон, плюхнувшись задницей на кафельный пол кухни. — Давай я хотя бы глазурь сделаю правильно? — И что там её делать? — Блин... ну не знаю. Я не хочу просто сидеть! Вся атмосфера проходит мимо меня. — Тогда сделай мне чаю, пожалуйста, — Минхо замолкает на пару секунд и даже перестаёт месить тесто. Всматриваясь в одну точку на экране своего телефона, он вдруг хмыкает и доходит до какого-то решения. — А потом поможешь мне раскатать тесто и вылепить фигурки. Идёт? — Да! — счастье, ударившее снизу, заставляет резко подскочить на ноги и понестись к чайнику. Они, так-то, не сильно празднуют Рождество. Их семьи больше привыкли к празднованию Нового года. Просто Джисон настоял. Уговорил и маму, и Минхо. Поэтому кухня пропитывается запахом имбиря и облепихи. Поэтому так тепло и атмосферно. Это, конечно, ни за что не сравнится с американским вайбом Рождества — насмотревшись различных фильмов, Джисон просто мечтает о чём-то подобном. Но это... кажется... даже лучше. Потому что рядом с Минхо. Потому что под его тихий, мурлычущий голос, мешающийся с мелодиями песен, и под его мягкий смех, когда Хан промазывает глазурью по готовому печенью и создаёт хаос. Приятно. До боли в скулах, потому что улыбка не сходит с лица. До боли в животе, потому что смех вырывается громко, не стыдясь разбудить весь мир. Джисон мажет по лицу друга розовой глазурью, а Минхо спешит отомстить. Заканчивают тем, что Хан рисует на нём этой же розовой глазурью кошачьи усы и нос, а Ли — сердечко на том месте, где у младшего родинка. Ббама, кажется, тоже хочет принять в этом участие, шлёпая своим радостным хвостом по ногам людей. Но его, конечно же, нельзя таким угощать — а он стопроцентно слижет всю сладость со своей мордочки, если они и его разукрасят. — Мандарины, кстати, переоценены, — философски рассуждает вслух Джисон, когда сидит на кухонной тумбе и жуёт одну дольку упомянутого фрукта. Минхо достаёт последнюю порцию горячего имбирного печенья и недоверчиво косится на него. — Апельсины лучше. — А почему тогда ты ешь мандарины? — фырчит дружелюбно Ли, предусмотрительно ставя раскалённый противень подальше от своего хаотичного друга. — Это для атмоспхеры, — фыркает он, сощурив нос, и бросает ещё одну мандаринку себе в рот. Потом, вытянув лицо в удивлении, поворачивает голову старшему и протягивает дольку к чужим губам. — Будешь, кстати? Минхо хохочет. Снова хохочет. Тепло так. Пробирается этим красивым звуком в самое сердце. А потом, не сказав ни слова, берёт дольку мандарина с чужих рук, специально намочив пальцы своей слюной. Сначала тело обдаёт жаром. Щёки краснеют. А потом Джисон дёргается и прижимает руку в груди, крича: — Ты чуть мне пальцы не откусил! Разве кролики кусаются? — Они облизываются, — ещё громче смеётся Минхо. И нет звука прекраснее, чем этот. И нет печенья вкуснее, чем то, которое они приготовили вместе — это подмечает даже пришедшая с работы мама, которая сладкое вообще не любит, но их стряпню съела с нескрываемым удовольствием.

***

— Уже завтра Новый год. — Да. — Твои родители придут к нам, ты знал? — Конечно. Поэтому и не ехал к ним, когда приехал в город. Джисон хмыкает и шмыгает носом, чуть дёргая поводок, когда Ббама подозрительно долго вынюхивает что-то в одном месте. Пёс радостно поднимает голову и, как ни в чём не бывало, уверенной походкой идёт дальше. Его смешной, ярко-красный комбинезон шуршит из-за движений, смешиваясь с хрустом снега под лапами и ногами. Мороз кусает вообще всё, к чему дотянется. Не пугает. Просто неприятно. Минхо не первый раз предлагает поменяться шарфами, потому что его — больше, толще и пушистее, чем у Джисона. Но у младшего есть гордость! Ровно до нового порыва колючего ветра, который приносит с собой первые снежинки с неба. — Ладно. Только сам не замёрзни, ладно? — бубнит Хан, закатив глаза на победную улыбку друга. Шарф Минхо пахнет... логично, Минхо. Джисон ныряет в мягкую ткань носом, делая вид, что прячется от холода, на деле же — вдыхает побольше чужого парфюма. У старшего аромат всегда какой-то безумно домашний и тёплый. Ненавязчивый. Словно здесь даже нет дополнительных ноток, которые можно проассоциировать с цветами или едой. Пахнет Минхо. Просто Минхо. Джисон ни у кого не встречал подобного запаха. Снег, танцующий в лучах фонарных столбов, медленно парирует к земле и тонет в тысячах таких же снежинок — вот так получаются сугробы. Ими очень интересуется Ббама. И Джисон, когда набирает в ладони белого холода. Бросает в Минхо. Подзывает питомца и начинает убегать, в голос хохоча из-за шуточных оскорблений за спиной. Ни разу не обидных. Скорее милых. Ну как можно обидеться на «белочка с шилом в жопе», когда это белочка, и от Минхо? Джисон знает, что это у них шутки такие. Слышит по улыбке в его голосе. Видит в глазах напротив, в которых пляшут огоньки счастья. А снежинки добавляют романтики. Заставляют улыбаться как-то слишком робко. Заставляют реагировать на объятия слишком смущённо. Заставляют вглядываться в лицо друга с совсем не дружескими мыслями. Интересно, если он снова загадает поцелуй в новогоднюю ночь от своего лучшего друга детства — оно сбудется? Обязательно? Точно? А то очень хочется. Очень. Лишь бы дружбу длинною в десять лет не разрушить...

***

— Мой родной, блудный сын! Сколько лет, сколько зим? — Мам, я виделся с тобой на позапрошлых выходных. Не драматизируй. — О, у вас с Джисони парные свитера! И штаны! Вы прям новогодняя ёлка вместе! Хан радостно улыбается и здоровается с мамой Минхо, попутно придерживая в руках Ббаму. Белое облако норовит запрыгнуть на эту женщину и излизать ей в радостном приветствии всё лицо, но та попросила повременить, пока не помоет руки. Квартира наполняется предпраздничной суетой и людьми. Все знакомы. Все родные. А потому приказы и указания от его мамы звучат в сторону всех без исключений: Хваса — тётя Джисона и родная сестра его родительницы, — помогает накрыть на стол; мама Минхо принимается помогать с готовкой, а отец Минхо — перетаскивать к столу стулья. Минхо помогает с сервизом, а Джисону выпадает участь протереть пыль на полках в гостиной, чтобы они приветствовали Новый год в чистоте. Самое нелюбимое занятие. Но время пролетает быстро, потому что он постоянно общается со своим лучшим другом. А ещё нередко со взрослыми. Это чаще вопросы про школу. Про девочек. Про мальчиков так и вовсе загоняет Джисона в краску. На всё отвечает примерно одинаково: в школе хорошо, девочки нет, мальчики не обижают. Ну не скажет же он им, что который год подряд загадывает поцелуй от своего друга детства? За стол садятся, когда часы до одиннадцати остаётся двадцать минут. Веселье только начинается, но Джисону весьма быстро становится скучно сидеть со старшими. Первые сорок минут, пока все расспрашивают Минхо об учёбе в столице — нормально. Интересно. Он с удовольствием слушает всё то, что слышал до этого. С теплом ухмыляется, когда слышит, как Ли недоговаривает какие-то вызывающие детали. Ведь он-то знает обо всём. Без вранья. Без прикрас. Без упущения каверзных деталей общажной жизни. А потом всё. Потом монотонные разговоры про работу и коллег. Иногда темы про политику и цены. Джисон хотел было ради развлечения влезть в тучные разговоры взрослых, но Минхо его мягко остановил. И правда. Не нужно оно им. Зачем нервы трепать. Всё равно родители останутся при своём мнении. Переговариваться с лучшим другом о чём-то своём или хихикать с эмоций старших получается, но редко. Всё-таки, невозможно почувствовать себя полноценно свободным, когда рядом есть родители. Потому и хочется сбежать. Но их просят посидеть за столом хотя бы до полуночи, чтобы полным составом встретить новый год. Джисон неприлично объедается оливье, а Минхо, наевшись до этого, продолжает потягивать мандарины. Половину из каждого кладёт на тарелку к младшему. Делится. Заботится. Всегда так делает. До того мило, что хочется смеяться. Но Джисон лишь скромно улыбается, пока никто не видит. Натягивает красный свитер на пальцы, будто это поможет скрыть смущение, и рассматривает половинки почищенных мандаринок на его посудине. — Минхо с Джисоном, кстати, такое вкусное имбирное печенье приготовили на днях, — вдруг громко восхваляет их подвыпившая мама. — Но вы не попробуете. Мы всё съели. Уж очень вкусно. — Тогда на следующие зимние каникулы Джисон приезжает к нам жить, — уверенно заявляет родительница Ли, довольно улыбаясь. — Чтобы и нас вы угостили печеньками. — Да это и так заслуга Минхо, я уверена, — беззлобно замечает мама. — Джисон вон, сжёг около месяца назад формочки... — Ну МАМ! Все любят, когда Джисон возмущается. Вот и начинают смеяться. Он бы обиделся, но Минхо, одними губами называющий его «милым», прогоняет эту обиду. Ну раз он так мило злится, что обижаться то? Тем более, что всем радостно. А Джисону не грустно. Он и не обижается по-настоящему. Просто немного стыдится того факта, что руки у него нередко растут из задницы. Пока это проблем по жизни не приносит. Лишь кучу смешных историй. Так что... ладно. За столом становится шумнее и суматошнее, когда до Нового года остаётся десять минут. Тема разговора быстро соскакивает с того, какая вкусная еда у них сегодня, до того, какими должны быть желания. Снова заводится шарманка за «поджечь бумажку с написанным пожеланием, закинуть в стакан с шампанским и выпить его под бой курантов». Джисону алкоголь не предлагают — несовершеннолетний. А Минхо отказывается от предложенного шампанского — уже совершеннолетний, но друга в беде не бросит. Поэтому к бумажке с ручкой им вручают по стакану кока колы. Ладно. И так сойдёт. Джисон прячется. Сильно. И ото всех. Выводит корявым почерком своё самое заветное желание. Оно не меняется уже давно. Ещё ни разу не исполнялось. Но нельзя терять надежды. Он не сдастся. Даже если это глупо. Даже если это разрушит многолетнюю дружбу. Ведь кто не рискует — тот не пьёт шампанского. Джисон его, правда, в любом случае не пьёт, но это формальности. По телевизору начинает крутиться поздравление президента в прямом эфире. Все замолкают, устремив глаза именно туда. Слушают. Внимают. Даже Минхо, хотя Джисон изредка замечает, как глаза старшего скользят прямо к нему. Мягким взглядом касается его щёк. И явно старается не улыбаться. Джисон старается не думать об этом, но сердце реагирует слишком рьяно на все знаки внимания. И на тот факт, что он написал на бумажке-желании. Начинается бой. Который курантов. Тот самый, да. Тик-так. Время отсчитывается. Ещё немного, и вот он, Новый год. Новая ступень в жизни. Новый, почти чистый лист, даже если немножечко помятый. Станет ли этот новый лист очередным черновиком? Скорее всего. Но лучше не отчаиваться раньше времени. Мунбёль подгоняет всех встать, мама Минхо толкает своего мужа, заставляя того побыстрее достать зажигалку. Начинается такая суматоха, что Джисон даже смеётся с её абсурдности. Каждый год — одно и то же. И это по-прежнему до истерики смешно. Но ладно. О другом. Свёрнутая бумажка с желанием с визгом летит в колу, когда Хан чуть не поджигает пальцы. Потом эта вода со вкусом подгорелой бумаги вливается в горло, как вода в сухие земли пустыни. Жадно. Но не потому, что пить хочется. Хочется, чтобы сбылось желания. Рьяно хочется. До дрожи в пальцах. Может, хоть в этом году повезёт? Минхо, как замечается, своё желание запивает с такой же жаждой. Аж интересно, что он загадал. Жаль, желания нельзя озвучивать — не сбудется. Хотя оно и так, и так не сбывается. Но суеверия... их нельзя переступать. Грустно даже. Со стола так сразу не отпускают. Обмениваются поздравлениями, объятиями, родительскими чмоками в щёки. Джисон отбивается почти от всех. Разве что, объятия Минхо принимает с охотой, но для вида бурчит и закатывает глаза. — Ну ладно, — спустя ещё пять минут выдыхает мама, улыбнувшись. — Идите уже в комнату. Мы же понимаем, что вам с нами не так интересно. — Мы ещё не доросли просто, — первым отвечает Ли, обворожительно улыбаясь старшим. Он подталкивает Джисона, чтобы тот выполз из-за стола, и тоже поднимается. — И правда, — кивает Хваса, пьяно заморгав. — Ну вы приходите ещё. Если кушать захотите. Всё таки, сегодня не спим всю ночь. — И посмотрите на салюты! — вдогонку кричит мама Минхо. — Вон, как шумят! Красиво, наверное, но я не полезу на балкон. — Твоя правда, милая, — соглашается Мунбёль. И больше они их не слышат. Пробравшись не на холодный балкон, а к окну в комнате Джисона, парни с замиранием сердец смотрят за огромными вспышками огоньков на тёмном небе. Разные цвета сияют на чёрном полотне, разукрашивают своим отблеском дома и белый снег. Тут моргает красный, потом синий, за ним — зелёный, а следом красуется розовый. Салюты все такие разные. И по цвету. И по форме. Интересно, может, если запустить фейерверк в новогоднюю ночь — желание сбудется с большим процентом вероятности? Может, стоило купить заранее эту взрывающуюся штучку, и под бой курантов отправить в небо своё личное мерцание? А то эти глупые поджоги бумажек и кока кола вместо шампанского... — Что ты загадал? — вдруг спрашивает Джисон, оторвав глаза от неба и переведя их на Минхо, словно там больше красоты, чем в салютах. И не прогадал. Действительно больше. В очках Минхо отражаются все те тысячи разноцветных звёздочек, что прямо сейчас пляшут за окном, громко взрываясь. Их огоньки проникают и в глаза. В эти глубокие, такие красивые и мягкие глаза. Круглые. Самые лучшие. Самые прекрасные, что Джисон когда-либо видел за всю свою жизнь. А пожил он не мало! Целых семнадцать лет! Разноцветные оттенки фейерверков ложатся на ровный нос, очерчивают мягкие скулы, улыбкой танцуют на уголках фигурных губ. Хан перестаёт дышать, сам того не замечая. Он готов задохнуться от красоты Минхо. Задыхается уже не первую ночь. — Говорят, — наконец, реагирует старший. Хмыкает, ловит глаза Джисона своими. Мягко так. Но, почему-то, взволнованно. — Если озвучить — не сбудется. — Я не озвучивал свои прошлые, — бубнит Хан, пытаясь прийти в себя от этого всепоглощающего чувства... влюблённости? Это так называется? — И они всё равно не сбывались. — Мои тоже... — Может, в этот раз озвучим? — Ну... ладно. Давай. — Только ты первый. И Минхо первый поворачивается к нему всем корпусом. Джисон спешит отзеркалить движение. Окно и те красоты, что за ним, их больше не интересуют. Теперь настало время новогоднего чуда. Длительного зрительного контакта. Робких улыбок. И дрожащих пальцев, которые как-то испуганно накрывают красные щёки младшего. Сердце дичает. Скоро взорвётся от чувств. Но оно радуется этому. Как и Джисон. — Я загадал, чтобы ты не пожалел и... не отвернулся от меня, — Минхо зачем-то понижает свой тон до шёпота. Тихого. Еле слышимого из-за праздничных разноцветных взрывов за окном. Такого искреннего. Трепетного. Почти дрожащего. — Но я... не понимаю? — тоже шепчет Джисон. — Надеюсь, оно сбудется, — это последнее, что говорит Минхо. А потом салюты распускаются цветами не за окном, а в груди. Там сердце барабанит в разы громче фейерверков. Взрывается точно такими же разноцветными кляксами, раскидывается теплом по рёбрам и животу. Губы у Минхо мягкие. Дрожащие. Очень нежные. Осторожные. Такие... самые лучшие. Джисон не верит в происходящее. Совсем не верит. Он мечтал. Желал. Загадывал на каждый праздник. Надеялся и верил. Но никогда не получал. А тут вот. Это происходит. И это — не сон. Настолько теряется и не верит, что стоит истуканом ещё мучительно длительных пять секунд. Их хватает, чтобы Минхо горько усмехнулся ему в губы и попытался отстраниться. И вот тогда Джисон понимает — пора отставить все ненужные чувства и удивления на потом. Он не может упустить шанс. А потому льнёт ближе. Обнимает крепко, прижимаясь так, что целоваться начинают и олени на их парных свитерах. Движет губами неуверенно, но так отчаянно, словно это — последнее, что ему разрешили сделать перед смертью. Поцелуй осторожный. Нереальный. Нерешительный и желаемый одновременно. Слабое, нежное, невесомое трение губ о губы. Наполненное любовью, которая копилась годами. У обоих. Страшно от нового. Страшно из-за неумения — Джисон никогда ведь ещё не целовался по-настоящему и так долго. А уж тем более — с Минхо. Не хочется опозориться. Но Ли гладит его по лопаткам. Успокаивает. Ведёт поцелуй, как старший. Как более уверенный. Может, и практики у него чуть побольше — старше ведь на целых два года! Ну и ладно. Главное, что их губы — как паззл. Идеально сочетаются. Складываются в цельную картинку, украшенную яркими огнями непрекращающихся салютов. И теперь не только за окном. — Я загадал поцеловать тебя, — первое, что шепчет Хан, когда они отстраняются на несколько жалких миллиметров. — Давно загадывал. Ещё... никогда не сбывалось. — Ты не жалеешь? — мягко спрашивает Минхо, задержав дыхание. — Что поцеловал тебя? — делано удивляется Джисон, а потом, глотнув внезапной уверенности, оставляет короткий поцелуй на кончике чужого носа — там, где родинка сияет. — Никогда не буду жалеть. Я хочу ещё. И очень долго. И чтобы всегда. И... — Будешь моим парнем? — совершенно беспардонно и невоспитанно выбивает почву из-под ног Джисона Минхо. Нет. В это всё ещё тяжело поверить. Но, да. — Да. Конечно он будет. Начать встречаться первого января, до этого дружив около десяти лет? Мечта любого безнадёжного романтика. И им даже не нужно говорить о трудностях и расстоянии. Они знают, что со всем справятся. Знают, что Джисон обязательно поступит туда же, куда и Минхо. Знают и то, какой мимолётной и горькой бывает первая любовь. Но они со всем справятся. Обязательно. Это даже не обсуждается. Это ведь произошло в новогоднюю ночь. Под магией самого мощного праздника. И всё это — от чистого сердца. Чистых сердец. Они оба любят. Оба долго. Искренне. Отчаянно. Ещё по-детски, но они обязательно вырастут вместе. И сохранят свою любовь. А поговорят обо всём важном и не очень потом. Сейчас нет ничего важнее, чем эти долгие, ленивые, такие нежные и аккуратные поцелуи. То новое, о котором оба мечтали и молились. Они знают друг друга с самого детства, но как друзья. Теперь пора узнавать новое. Хотя такое ли оно новое, если они давно влюблены, и давно окутывают друг друга этой любовью? Просто это было тихо, ненавязчиво, чтобы случайно не спугнуть их крепкую связь. Теперь пора быть посмелее. — Я... л-люблю тебя, хён. — И я тебя люблю. Всегда любил. Может, всё-таки, желания действительно нужно озвучивать, чтобы они сбывались? Джисон не пожалел, а Минхо его поцеловал. Значит, наверное, да. Значит, и новый год будет самым сказочным. Тёплым. И любовным. Они всегда друг друга любили. Может, слегка по-разному. Теперь любят взаимно. И дальше будут любить друг друга лишь сильнее. И обязательно встретят ещё не один Новый год вместе. С поцелуями. Объятиями. Широкими улыбками. И смехом, что наполнен щекочущим счастьем.