Старая библиотека

Когда Гермиона училась на первом курсе, ей казалось, что все происходящее вокруг нее - сказка, сон, будто бы вот-вот раздастся мерзкий металлический звон будильника и она проснется в своей детской комнате, заставленной стелажами с одной ей понятной логикой размещения книг, журналов и редких кукол, последние, к слову, находились на самых невыгодных местах. Со временем стало понятно, что сказка начинает напоминать психологический триллер. Достаточно сложно оставаться собранной и мудрой, когда тебе двенадцать лет, тринадцать и даже семнадцать лет, ты не видишь родных месяцами и подвергаешься неиллюзорным гонениям за то, что не выбирала - родиться в семье самых обычных людей без магического, как Гермиона думала, гена. Ситуацию усугубляло все, что ее окружало, друзья-идиоты, у первого хотя бы был шанс вырости в кого-то достойного, второй же; Грейнджер не хотела называть его даже товарищем, но так кому-то было надо – неспособные, по ее мнению, ни к чему кроме дуростей однокурсники - сколько раз она вынимала из сумки бомбу-вонючку, сколько раз переписывала десятки дюймов конспектов одному Мерлину известно. Мерлину и этому гадкому мальчишке, которого она не понимала на первом курсе, не понимает и сейчас. Светловолосый и какой-то прозрачный мальчишка насмехался над ней яростнее всех днем, чтобы ночью в тоскливом дрожащем свете свечей подпихивать записку с извинениями и, не дожидаясь молчаливого согласия, садиться тесно-тесно, обдавая запахом мыла, свежести и чего-то непонятно-библиотечного, пыли, может, а, может, нет. Они не разговаривали, просто сидели, занимаясь каждый своим конспектом, но Гермиона временами ощущала на себе его взгляд, а порой и сама смотрела, как дрожат светлые ресницы, как нахмурены тонкие еще, детские брови. Иногда Драко приносил что-то с ужина, если Грейнджер не приходила на него, в который раз поругавшись с Уизли и, вновь, разочаровавшись в Гарри, который был слишком наивен для подростка выросшего в условиях тотального подавления. Гермиона действительно не понимала, что с ним не так, с его, Поттера, детством у парня должны быть проблемы с доверием, а не синдром утенка. Хотя кто знает? Она - нет. Это не ее проблемы, просто директор зачем-то настойчиво продавал ей, Рональду и Поттеру идею их неразлучной дружбы. Продавал так профессионально, что даже она в нее верила, а потому неделя за неделей продолжала вытаскивать их шкуры из каждой проблемы, в которую они, по своему обыкновению, встрявали с завидной регулярностью. Так Грейнджер и жила, взрослела, превращалась и худого неказистого подростка в такую же худую и неказистую девушку. Менялись курсы, преподаватели, проблемы, даже смертельные опасности - чего только стоил гребаный Турнир трех волшебников, после которого она две недели пролежала в медицинском крыле с пневмонией, потому что маги настолько прогрессивные и до такой степени лучше магглов, что банальных антибиотиков в их мир не завезли, а большинство зелий доступных для употребления детям были или плохосочетаемы или бесполезны: какой смысл в бодроперцовом зелье, если в ее легких была озерная вода, которую она выхаркивала еще три месяца после? Не менялся только он, да, с возрастом нападки, случайно брошенные оскорбления, необдуманные реплики стали реже, ощутимо мягче даже по сравнению с тем, что говорил Рональд, который, кажется, искренне воспринимал Гермиону, как данность, бесполую данность - отвратительно - это же надо было спросить: “Гермиона, а ты же девушка?” - тогда, когда ему отказала каждая студентка. Никто не хотел прийти на святочный бал с неотесанным грубияном, да к тому же туповатым, даже репутация друга Гарри Поттера, у которого, надо сказать, проблем с выбором спутницы не было, не помогла. Грейнджер тогда сияла в компании Крама, ловя восхищенные взгляды и впервые ощущала себя девушкой, а не подставкой под свитки и тяжеленные талмуды. А Драко не восхищался, он просто смотрел. Смотрел проникновенно, будто заглядывая под розовый шифон и щелк, под кожу, под грудную клетку, куда-то туда, где билось и сжималось небольшое, но сильное сердечко. Потом была эта несчастная девочка, Гермиона не помнила, как ее звали, но Рональд стенал Лав-Лав, вылизывая челюсти девчушке, что пыталась съесть его лицо. Гарри чуть не вывернуло, а она от чего-то разрыдалась в совятне. Возможно, ей было больно от того, что ей такое не светит, никто не станет целовать худосочную взъерошенную невротичку с совиным гнездом на голове - кто бы мог подумать, что это скажет именно Уизли, а не кто-нибудь со слизерина? Слезы текли непрекращающимся потоком, срывались с кончика носа и подбородка, затекали за растегнутый ворот рубашки и мочили бюстгалтер, она то и дело робко подвывала, от чего волшебные птички лишь активнее трепетали крылышками и вертели глупыми головами. Вот надо было Уизли прийти именно в этот момент, на ходу расстегивая ширинку и снимая с Лаванды рубашку, жадно сжимая ту за молодую налитую грудь? На утро он был уже подлечен заживляющими, но Гермиона хорошо помнит собственный истеричный с рваными всхлипами смех, когда птички на огромной скорости принялись клевать Уизли за все оголенные места. В срыве ей показалось, что где-то в глухой тени у стены раздался злой смешок и сверкнули светлые стеклянно серые глаза. Шли недели, месяцы, они все так же занимались ночами вместе. Это было так же естественно, как ветер, как ледяной туман или свежая роса ранним утром. После колокола она ждала его в дальней части старой библиотеки за тем же самым столом, что и годы назад. Драко кивал, Гермиона чуть улыбалась в ответ и они приступали к работе. Нельзя точно сказать, кто и когда первым завел диалог. Может это был Малфой после святочного бала, а, может, Гермиона после того, как Драко впустил в замок пожирателей. Она все знала, они не скрывали друг от друга, что писали, каждый мог спокойно погрузиться в конспекты другого, в книгу и в личный дневник. Грейнджер не было страшно тогда, ей было никак, почему-то она знала, что ей не грозит опасность несмотря на кровь, Гермионе не было больно, что Гарри с Уизли ушли без нее, она даже не знала куда и зачем, ее это не волновало. Волновал лишь этот молодой парень, что дрожал и ломал перо за пером, сжимая тонкие блеклые губы. Волновали тени на его скулах и под глазами, волновали глаза, что смотрели на нее в упор, будто бы, в поисках осуждения или злобы. Психологический триллер превращался в дрянной фильм ужасов. Запах меди, грязных бинтов и зелий следовал за ней шлейфом, а рядом неизменно был Драко Малфой. Рано возмужавший, нахмуренный, смотрящий на грязь вокруг исподлобья, готовый в любой момент подхватить. Замок больше не был школой, он был госпиталем, штабом, перевалом, где свистел ноябрьский ветер, а в пробитые стены засыпало снег. Не многие остались, оно и понятно, детям не место на войне, но их это не касалось. Слишком горячие губы прижимающиеся к виску. Первое, что почувствовала Гермиона, приходя в себя. – Мы победили, Грейнджер. Поттер убил Лорда, мы справились, любовь моя, мы выжили, - эти же губы на лбу, на щеках, целуют ее сухие потрескавшиеся от холода руки. – Драко… Драко! - и она заплакала, заплакала, как та маленькая первокурсница, когда тот маленький первокурсник назвал ее грязнокровкой, а после извинился в бережной тишине старой библиотеки.