Расскажи бумаге

Рука дрожит, а в голове пусто. Но сказали писать, сказали, это поможет. А я считаю, что это всё полнейший бред. Сказали, надо пережить эмоции, а не топить их в себе, высказать их хотя бы на бумаге, если я не желаю говорить. А кто бы захотел на моём месте? Они ничерта не знают. Не имеют ни малейшего представления. Сказали, что дадут мне столько времени, сколько понадобится. Конечно, это же так просто, списать лейтенанта со счетов, дать это сраное время. Если бы оно что-то могло изменить. Я знаю, что они ждут меня. И послушно выполняю приказы. Ничего же не поменялось, да? Те же миссии, тот же свист пуль, те же крики, тот же вкус металла на языке. Голос капитана в наушнике. Поганая маленькая кровать. Боль в теле после затяжных тренировок. Начал тренироваться больше в свободное время. Этого времени тоже стало слишком много. Не знаю, чем его занять — настолько много. Поначалу Прайс сомневался, стоит ли отправлять меня на задания, проявлял озабоченность моим состоянием. Что уж там, проявляет до сих пор. Но кто может быть стабильнее, чем хладнокровный, непоколебимый Гоуст, которому море по колено? Зачем я это всё рассказываю? Наверное, потому что больше некому. Мог бы пойти к Роучу, тот бы наверняка придумал пару хороших шуток, чтобы поднять мне настроение, или просто выслушал. Капитан не смог бы мне отказать, сам зовёт, спрашивает. Но рот просто не открывается, не слушается, когда дело заходит о… Блядство, это не имеет никакого смысла. *** Сегодня я снова вспоминал. Вспоминаю каждый день, на самом деле. Не мог даже представить, как сильно тишина может раздражать. Видимо, забыл каково это, быть в тишине. Снова могу слышать собственные мысли, но хотел бы совсем наоборот. В голове полный хаос, вечное надоедливое жужжание, фантомное и непроходящее. На меня рассчитывают, мне нельзя подвести команду. Ставки слишком высоки. Быть расчётливым, собранным, с ясной головой и пальцами, которые не дрожат. Голосом, который не сможет в один момент просто сорваться на шёпот, не тактическое затишье, а внезапный ступор. С оружием в руках становится проще. Вот бы найти такое же простое решение для роя мыслей. Взять врага на мушку, пальцем на курок и дело сделано. Цель нейтрализована. Думал, что злость и агония лучше, чем тоска, но они идут рука об руку. Преследовал их: боль в ногах от бессмысленных забегов по кругу, жжение в лёгких от недостатка воздуха, синяки на теле от спаррингов, пропускал удары. Боль спасала, жаль, что временно. В поисках одиночества и тишины я их нашёл и пожалел. Не знал, что цена будет намного выше, чем мог позволить. А я и так был на мели. *** Продолжаю. День за днём, преследуя только выданную цель в поисках новой. Очередной день, когда я едва держусь в шаге от того, чтобы полностью исчезнуть. Снова откладываю на завтра, также как сделал вчера. Просыпаюсь новым утром и думаю, что всё закончилось: эта печаль, эта пустота, этот кошмар. Но всегда оказываюсь на дне, где и был. Долго это будет продолжаться? Превращаюсь в настоящего призрака, который не знает причины, почему он всё ещё слоняется по земле, полностью оправдываю свой позывной. Иронично, не правда ли? Мозгоправ сказал бы, что уныние приведёт меня к депрессии, я скажу, что заебался. Появляются пугающие мысли: а стоило ли оно того? Почему я не пресёк всё в самом начале, когда понял, что испытываю на самом деле? Стоило ли поддаваться соблазну, зная, чем это может закончиться? Все говорят «возможно», но не представляют на самом деле каково будет в реальности. И я не представлял, надеялся, мать его, на хороший исход, на придуманный хороший конец, которого никогда не было. Не было ничего, что могло бы пойти так. Пенсия в укутанных туманом горах Шотландии? Пустые слова, которым не стоило быть озвученными. Я мог бы уйти один, сейчас. Возможно, Прайс бы даже отпустил, чем чёрт не шутит. Да вот только это была не моя мечта — поехать к овцам и баранам на край страны с отсутствием цивилизации на мили вокруг. У нас не было ни шанса, обречены по факту рождения. Элитные солдаты, как же, умираем как и любые другие люди. Не бессмертные, не пуленепробиваемые. Накатывает часто и до одури хочется поддаться, просто позволить произойти чему бы то ни было. Закрыть глаза одним вечером и больше не увидеть солнца. Будет слащаво писать, что являлось моим настоящим солнцем, неосознанным толчком продолжать идти. А когда солнце потухает, наступает ночь, непроглядная тьма, засасывающая, зовущая остаться с ней. И я так хочу ответить на этот смертельный зов. Но продолжаю бороться с ней, отталкивать. Так ведь правильно, пытаться справиться и двигаться дальше? Именно этого от меня и ждут? Говорю себе, что надо прожить ещё один день, чтобы умереть в другой. *** Потерял голос, ведущий вперёд. Всегда знал, что он меня спасёт, даже когда он не предпринимал никаких действий. Достаточно было слышать шутливый, преследующий, интригующий. Заставляющий держать себя в руках, быть осторожнее, чем когда либо раньше. Выжидать, вместо использования грубой силы; молчать, вместо привлечения внимания; стрелять, вместо бездействия. Был уверен, нет, надеялся, — мне было позволено иметь хотя бы надежду? — что так и будет продолжаться. Иногда мне даже кажется, что я слышу его снова: громким смехом в коридорах или приглушённым шёпотом в ухо. Расслабляющим, приглашающим, возбуждающим. Хочу верить в его реальность, ведь, если я всё придумал, значит, Гоуст не такой уж крепкий, да? Просто сходящий с ума солдат с галлюцинациями, который отказывается принять правду. Но я не отрицаю, полностью осознаю действительность и помню каждую сраную деталь. Как же я облажался, совершил одну из худших возможных ошибок, подпустил слишком близко, потерял бдительность. Чёрт, да кто бы устоял? Только слепой и тупой не понял бы, к чему всё шло. А я всё-таки снайпер со званием лейтенанта. *** Не знаю, что на меня нашло. Палец был на курке, но не двигался, сколько ни старался. Просто замер весь. И слышал крик Газа в наушнике. Он снял цель, а я продолжил смотреть на труп через прицел. Не помню, когда такое случалось в последний раз. Наверное, ещё тогда, в самом начале, когда пришёл на службу. Ещё зелёный и не видевший, как тело может упасть тряпичной куклой. Тот самый момент, когда человек превращается в тело. Когда не знал, что на самом деле значит «либо они тебя, либо ты их». Из ниоткуда появился страх, что на той стороне есть кто-то такой же как и я. Ждущий. Держащий руку на пульсе. Слушающий тишину в наушнике связи после свистящего выстрела. Кричащий, молящий. Беспомощный. Это чувство незнакомое, что-то расплывающееся, взрывающееся в груди, или это происходит в моей голове. Чужое, гадкое, до тошноты. Это чувство противоречивое и банальное, когда жив, но не живёшь. Когда не знаешь, как продолжать. Всё изменилось, и это чувство не собирается уходить, сколько бы я ни старался его прогнать. Въелось под кожу, впилось когтями и тащит. Когда война происходит не только перед глазами, но и где-то внутри меня самого. *** Знаешь, я долго размышлял, снова и снова возвращаясь в воспоминания, которые мы больше не сможем повторить, и пришёл к выводу, что ты мог бы просто не подходить. Что тебе стоило, никогда не открывать свой рот, послушно исполнять приказы и не болтаться под ногами? Я был обязан развернуть тебя ещё в самом начале, поставить на место за панибратство со старшим по званию. Сбить спесь и стереть с лица вечную улыбку. Увидеть, как в твоих глазах исчезает выученное уважение и бессмысленное обожание. Ты не должен был смотреть на меня с доверием щенка, на которого даже ошейник не надели, потому что знали, такой всегда вернётся сам. Прильнёт к ноге, как послушная шавка, после того как её выпнули на мороз. И даже если морить её голодом, она будет смотреть в пол и ждать, пастью не лязгнет. Должен был тебе врезать. По-настоящему, до крови на пальцах, до сбитых о зубы костяшек, до выговора за драку. Дать понять, что у тебя нет никаких прав, делать то, что ты делал. Лучше бы ты меня ненавидел, испытывал отвращение и боль, как оно и полагалось. Заставил бы меня забыть своё имя после первой же миссии, чтобы сейчас оно не звучало на языке со вкусом отчаяния. Придержал наглость, которой от тебя разило за километр, как от разлагающегося тела. Я ведь знал, что за милым личиком не мог не скрываться дьявол. Такой, каким его описывают непослушным детям, существом, ответственным за все грехи человечества. Тот, который забирается под кожу с болью и усердством, выворачивает душу наизнанку. Непрошенный, незванный, невозможный. Склоняющий к худшему. Всегда в поисках этого худшего внутри человека и, не находя, создаёшь его сам. Жадное, голодное животное, безжалостное, которое сначала даёт всё, о чём пожелаешь, только чтобы забрать больше, чем было дано. Ворующим последние гроши из карманов. Оставляющим после себя одну ненависть за то, как сильно я в тебе нуждаюсь. В тот день, я ещё не знал, что ты будешь именно тем, кто принесёт мне смерть. И мне некого винить, кроме самого себя, что повёлся. *** Не подумал же ты, что я говорил всё это всерьёз? Ты везде, и я не могу от тебя избавиться, даже после твоей смерти. Паразит, живущий во мне, в воздухе, который пахнет этим дурацким мылом с запахом вишни. Раньше я бы и не подумал, что тебе нравятся такие вещи. Многого не знал, на самом деле. А теперь мой шкаф заполнен твоими, уже ненужными хозяину, вещами. И простыни держат твой запах, сколько бы я их ни стирал. Или я просто хочу чувствовать его сам? Поселился глубоко, не в голове, не под рёбрами, где-то в месте, о существовании которого я успел забыть. Там не теряют, оттуда не уходят, не вытаскивают, не выжигают. Работа, алкоголь, боль не заглушают. С таким либо выживают до конца, либо приближают конец. Обычно у людей есть хотя бы могила, которую можно посетить, а что есть у меня? Утёс, на котором развеяли прах, и обрыв, только кажущийся бесконечным. Я знаю, что внизу твёрдая земля и острые камни. Думал, разговаривал с пустотой, и твой голос, появляющийся из ниоткуда, всегда мне отвечал, просил уйти и никогда не возвращаться. И я всегда поддавался на уговоры, уходил, держа в воспоминаниях всё лучшее, что ты оставил после себя. Слышал звон жетонов и вспоминал, как они бились друг о друга, когда ты прижимался к моей груди. Стоя перед зеркалом, видел, как твои руки сжимали мои плечи из-за спины, а на шею опускались поцелуи. Ты приходил ко мне во снах и в чём-то пугающе напоминающем галлюцинации днём. Готов поклясться, я чувствовал твои прикосновения. Скользящие, нежные и голодные. Кожу обжигало, словно ты клеймил раскалённым железом. На языке оставался твой вкус. В ушах крутился твой шёпот. Сначала чёткий и разборчивый, а после всё более тихий и сбивчивый, бормочущий пошлые комплименты. Ты умел подбирать слова так, что у меня не оставалось ни одного, и я мог только молча кивать, соглашаться. И как интересно мы менялись на поле боя, когда послушным становился ты, выполнял каждую команду беспрекословно. Знал, что за закрытыми дверями мы снова поменяемся местами, но неизменным будет доверие. Я доверился тебе — и ты ушёл. Ты доверился мне — и я облажался. *** Хватаюсь за остатки разума, здравого смысла. Ужасаюсь, как все продолжают жить, как будто ничего не случилось. Говорят, что уже должно переболеть, отпустить, забыться. Мать его, забыться, представляешь? Смешно слушать, до кривого оскала, до дрожи в кулаках, до сбитого дыхания. Мне не нужна жалость или сочувствие, но я глотаю их и молчу, притворяюсь. Не могу сказать, как много ты значил. Не просто болтливый напарник, надоедливый сослуживец, сборник анекдотов сомнительного качества. Ты… был больше. Намного больше, чем я успел признаться. Может и хорошо, что не успел, чтобы это «нечто» между нами не стало реальным, ощутимым и материальным. Чтобы ограничилось долгими взглядами, слишком внимательными; встречами на гражданке, слишком тесными; горячими касаниями, слишком резкими. Я могу быть мягче, нежнее. Мог. Эту часть себя я тоже не успел показать. Они узнают, когда найдут письмо. Обо всём: о чём я молчал, что держал в себе, почему сам не свой, о нас. Проведут обыск, расследование. Но мне уже будет плевать. Не знаю, как вести себя правильно и существует ли это «правильно» вообще. Только знаю, что во мне не осталось гордости, лишь одно растущее ничего. Нет смысла бежать и прятаться, я пытался, изо всех сил продирался сквозь самого себя, доказывал, что волшебное «завтра» всё исправит. Но больше не могу. Мне не стыдно признаться, что я в ужасе. Потерялся, зарылся в собственных фантазиях и сожалениях. Ты даже представить себе не можешь, как туго затягивается петля на шее. Она накинулась ещё тогда, когда меня не было рядом, когда не успел тебя спасти. Я должен был быть с тобой. Обещаю, я больше никогда не оставлю тебя, Джонни.