Locum.

26 января 2001 года. Стокгольм. Гирлянды на окне и стене переливались мягким светом, придавая темноте нотки тепла и волшебства. Это была замечательная Рождественская ночь. Немного хаотичное и дурацкое, но первое семейное празднование за кучу лет. Часы показывали: уже пять утра. Вдоволь нарадовавшись, весело праздновавшие сейчас мирно спали. Кеттиль дрых на диванчике гостиной. Кристиан и Аннике видели десятый сон, вовсю развалившись на хозяйской кровати Бервальда, ведь самое лучшее — детям. Тем более и отрубились они быстрее всех. Не спали только двое. На них была уборка праздничного стола. Правда, учитывая особенности шведских традиций, они просто убрали пустые тарелки в мойку. Ведь существует поверье, что после рождественского застолья запрещено убирать со стола угощения, ведь ими обязательно придут полакомиться души усопших. Сейчас эту древнюю традицию в Швеции мало кто помнит. Тем не менее, родители мальчиков её свято чтили. Настолько, что даже сейчас, когда уже нет самих родителей, трое сыновей несут эту частичку северной культуры дальше, как дань уважения. И где-то в глубине души берегут призрачный огонёк искренней веры в то, что мама с папой и правда разделяют с ними новогоднюю трапезу. Ведь на такие праздники принято верить в чудо. — Бер. Странно было слышать голос Хенрика шёпотом-шёпотом. Но Бервальд отозвался так же тихо. Хотя сидели они на узком диване на кухне, а все остальные были по комнатам, за закрытыми дверьми. Диван, кстати, они умудрились прожечь бенгальскими огнями. Вернее, как "умудрились". Умудрился один Хен. И благополучно спихнул на детей. — Что? — А ты веришь, что они.. Ну.. Правда тут. С нами? Бервальд задумался. Даже очки по инерции обратно надел, чем заставил Хенрика засмеяться. Ничего удивительного. У Бера были свои привычки, у Хена — свои. Именно поэтому Беру требовалось сфокусировать зрение, чтобы собрать мысли в кучу. А спонсором показа сипловатого хихиканья Хена был добрый литр самого различного алкоголя. Не факт, что Хенрику такое топливо реально требовалось, но.. — Хотел бы верить. — И я хотел бы. Повисла тишина. Сон как-то не шёл, поэтому они воспользовались возможностью обсудить всё, что было за последние четыре года. — Мне грустно. А тебе грустно? И снова вопрос шёпотом, и снова довольно странный. Бервальд повернулся вбок и посмотрел в глаза Хенрика. Надо же. Уже не пьяные. Значит, просто неизменная детская непосредственность просится наружу. — С чего бы? Лицо Хенрика сменилось на гримасу "ты издеваешься?". Стало немного комично. — Здрасьте. У нас вообще-то родители умерли. — А, про это. Они уже пару лет как умерли. — И что теперь? Не грустно? — Немного печально. Но ты же меня знаешь. — Нет, Бьёрне. Оказывается, не знаю. — В плане? — Ошарашил меня под занавес года своим каминг-аутом и.. Бервальд медленно моргнул. Сейчас, после всего выпитого алкоголя, реакция на это была гораздо более спокойной. Без лишних нервов. — Да не был это каминг-аут. Ты дурак. В ответ старший из братьев округлил глаза, приоткрыл рот и шумно вдохнул воздух. Начинается. С другой стороны, спорящий практически шёпотом Хенрик — это вдвойне комично, нежели просто Хенрик, кажется, являющийся шуткой просто по сути своей. — Кто, я дурак? А ты — педик! — Ага. Как скажешь. — Зачем только именно с новогодним письмом такое присылать.. Да ещё и на английском: I ❤️ cum! Бервальд нахмурился. И тут же поднял брови. Редкие метаморфозы на его обычно непроницаемом лице, спешите видеть. Кажется, ещё чуть-чуть и мимика поломается в ноль. Лицо-то не привыкло к таким новшествам, как демонстрация явных эмоций. Да и уши, если честно, тем более не привыкли к совсем уж околесице, которую нёс Хенрик на постоянной основе. Но тут он превзошёл даже сам себя. Воистину: как же было хорошо без этого хаоса в человеческом воплощении столько лет. И ещё бы отослать его примерно на тот же срок. Но вдруг эмоции Бервальда перебила совсем другая мысль. Кое-что вспомнилось. В глазах впервые за очень долгое время поселился интерес, а в словах — неразличимая хитринка. — А ты скажи мне, Хен.. — Ну? — Что это было за "me too, bro"? В твоём письме? — Я тоже признался. Раз уж ты признался. — В чём? Взгляд синеватых глаз Хенрика медленно скользнул в сторону Бервальда, и в ответ получилось лишь тяжело, хоть и негромко, вздохнуть. То ли наивный, то ли издевается. А то ли.. Вместо тысячи слов Хенне покачал головой и протянул руку. Тёплая ладонь погладила жёсткие волосы брата, словно жалея глупого рёбёнка. — Вот из-за таких, как ты, Бьёрне, гомосексуалистов психически нездоровыми и считают. Головушку давно проверял, elskede? Внезапно расслабленное тело сидевшего на диване Бервальда словно оцепенело. Даже как будто закаменели колючие пряди жестковатых волос под пальцами старшего брата. И вроде ничего такого, если бы не.. Бирюзоватые глаза резко поднялись на Хенрика, по-особенному блеснув среди уютной полутьмы рождественских гирлянд, и судя по всему, решили прошить насквозь. По крайней мере, это непередаваемое ощущение отозвалось именно как-то так. Или ток пошёл по венам. Сердце пропустило пару секунд своей отлаженной работы. И если бы старший сейчас не сидел, а стоял на ногах, то точно бы оступился. Но он лишь взял себя в руки, чтобы не растечься по дивану, боясь спугнуть момент. Пугающая красота. Черты лица, о которые порезаться можно.. И взгляд. Не принадлежащий роду человеческому, как северный ледник без края. Как точный удар. Долей секунды весь воздух из груди вышибающий. Эта секунда неприлично затянулась. Более смелым оказался обычно категорически молчаливый Бервальд. — Kjære. А голос сипловатый. Словно прорезавшийся. Но чётко произнёсший каждую букву. Хоть и тихо. Тем без единого прикосновения взявший хмельного брата за грудки и напомнивший: ты ошибся. Вернее, заговорился. И такие ошибки непростительны. Теперь очередь Хенрика замереть. Ладонь прекратила издевательски гладить затылок брата, просто остановившись среди пшеничных прядей. Ведь родственникам принято говорить исключительно "kjære". А "elskede" для другого. Для частного. Для честного. Для романтически любимого. Для произносимого шёпотом на ушко, как самый ценный секрет — "я доверяю тебе своё сердце". Бер не то, чтобы очень хорошо знал датский, но это знал. А Хенрик спьяну совсем забыл о различии между формами одного и того же "милый". Критически важном. Сдающим с потрохами. И заставляющим сидеть молча, больше не находя слов. Наверное, чтобы не усугубить и без того плачевную ситуацию. Хотя, куда уж хуже. — И ты думаешь, это так работает? Просто взять и написать? Тёплый отсвет уютных гирлянд превратился в огни преисподней. Стало стыдно. А когда было стыдно, врать Хенрик способен не был. — Я не думаю. Я просто влюбился в свой пол. Вернее, в одного конкретного представителя. Так было бы честнее. Только такой ремарки не озвучишь. Хотя, сказано же было: "я не думаю". И о последствиях, видимо, в том числе. Иначе бы убрал свой бесстыжий синий взгляд. Не подозревает ведь Хенрик, что Бервальда его внимательный взор тоже пробирает. До еле заметных мурашек где-то промеж лопаток и до сбитого, тщетно выравниваемого дыхания. Оба молчат. Друг друга чувствуют до костей, но молчат как партизаны. Настенные часы в духе чёрно-белого шведского минимализма показывают полшестого утра. Из-за напряжённости момента кажется, что слышно их тиканье. Но это совсем не так. Слышно полёт каждой снежинки в звенящем от холода воздухе за окном. Слышно, как исправная вроде бы гирлянда меняет свои оттенки. Слышно, как сопят за стенкой ни о чём не подозревающие родственники. Жаль, что в этой тишине не слышно ни отказа, ни согласия. Рюмки, вроде уже отправленные на покой, вновь наполнились холодной водкой. Бежать друг от друга на новогоднюю улицу — глупость несусветная. Как и при таком стыде оставаться трезвыми. Первые три рюмки были выпиты молча. И сказать нечего, и забыться поскорей охота: несколько малых порций алкоголя, да на старые дрова, всегда работают безотказно. А на четвёртой стопки у ранее молчавшего Хенрика вдруг прорезался голос: — Помнишь, отец всегда говорил, что когда чокаешься, надо смотреть в глаза? Годы уже и стёрли воспоминание, что папа привёз это поверье из командировки во Франции и сделал негласным застольным правилом семьи. Бервальду всегда тяжелее остальных давалось чуть что — в чужие глаза заглядывать. А взгляд Хенрика был слишком открытым, завлекая и отвлекая. Но сейчас, уже затопивший стыд очищенным этиловым спиртом Бервальд смотрел в глаза куда спокойнее, чем обычно. Возможно, даже что-то в них видел. Столько лет прошло, а Хенне мало того, что не изменился.. Ещё и взгляд только более завлекающим стал. В это мгновение Хенрик смотрел как никогда под стать себе: прямо, жадно, с неким напором, и не собираясь извиняться за откровенность. Сам не замечая, как медленно прикусывал нижнюю губу, а она, скользя, плавно выбиралась из-под белого зубного ряда. И прикусывая снова. То ли мялся внутри себя, то ли наоборот пытался из последних сил сдерживать. То ли о чём-то думал. Хоть и сказал, что думать не привык. Так прошли целые четыре минуты, отражаясь в расширенных зрачках. Психологи говорят, что этой продолжительности неотрывного взгляда хватает, чтобы влюбиться наверняка. Неизвестно, получилось ли. Но за четыре пролетевшие минуты была отставлена в сторону четвёртая, так и не выпитая рюмка. Четыре прикосновения к дивану на двоих, чтобы сесть ближе. Буквальное "плечо к плечу". От близости два дыхания слились в единое. А от крепкого, неотвратимого сжатия ладони, очередной вдох Хенрика чудом не оборвался от неожиданности. Зато это странное действие лишний раз подчеркнуло конкретику личности Бервальда: ведь если он для себя что-то решил, то юлить не будет. Вдруг грубое сжатие ладони Хенрика стало мягче. Плавное, почти ласковое касание щеки большим пальцем. Хенне ведь тоже не врал, если был влюблён. * * * Первый день после Рождества начался с узкого дивана, лежания в обнимку вплотную и с самого первого поцелуя. Бьёрне, как оказалось, целоваться совсем не умел. Зато умел Хенрик. И для практики у них было не менее семи часов до полудня первого января: пока там все проснутся. Уже давно протрезвевшие, но не потерявшие своей расслабленности, двое скандинавов с чуть розовыми щеками и заметно припухшими губами, лежали на неразобранном кухонном диване. В милой позе ложечек. Дело не совсем в романтике: просто Хену не хватало места, и он то и дело норовил закинуть ногу на лежащего Бера, провоцируя на прижимания и новый раунд поцелуев, которые были совсем уж на грани. Часовая стрелка подступилась к отметке десяти часов утра совсем незаметно, словно на очень быстрой перемотке. Режущий глаза белым дневной свет из окон заявлял о ненадобности гирлянды, отсвет которой было уже не разобрать. Тьма ведь оступила. И хозяин квартиры был с этим полностью согласен, хоть его тьма и была метафорической. Тяжёлая рука Бервальда, которой была удобна в принципе любая позиция, в очередной устроилась поперёк груди Хенрика. Трудно было удержаться от того, чтобы не фыркнуть в шею, заставляя чувствительного к щекотке брата снова встрепенуться и захохотать на весь дом. А сам Хен, сияя широкой улыбкой, лишь прижимал к себе тёплую и крепкую ладонь младшего. Как самый первый приз, на который уже и не рассчитывал. И этот приз он уже никому не отдаст даже с дракой. — Hej. — Vad? — Знаешь, почему ты — Хенрикке-соломенная голова? — Потому что меня так дед назвал? — Нет. Потому что каминг-аута никакого не было. Честное слово: Бервальд не был проницательным, но то, как резко Хенрик раскрыл свои и без того круглые глаза, почувствовал чуть ли не телепатически. Узкий диван нещадно заскрипел, ведь здорово недоумевающему старшему брату требовалось срочно повернуться и посмотреть в эти то ли шутящие, то ли издевающиеся глаза. Естественно, чуть не придавив лежащего рядом и чуть не рухнув на пол, Хенрику всё-таки удалось перевернуться. В прямом смысле, нос к носу. Но Бервальд был на удивление спокоен. В глазах даже читалась добрая улыбка. Какой же Хенне всё-таки красивый, когда мало что понимает. То есть, всегда. — И никаких пошлостей там не было. На открытке было название компании. "Locum". И не давая старшему брату полностью прогрузиться, притянул к себе, обнимая до хруста костей.