.
17 декабря 2025 г., 05:18
Ночь в Полоцке тихая и прохладная. Полота под ними отражает тусклый свет фонарей.
Семён оборачивается, его глаза сияют. Он видит Лёшу, стоящего в полушаге, напряжённого, словно струна, готового в любую секунду начать спорить или отвернуться.
Семён нежно подходит к нему, сокращая расстояние неторопливо, но неотвратимо. Он не касается щеки сразу. Сначала он просто смотрит, позволяя Лёше впитать эту спокойную, голубую воду его взгляда, которая всегда так контрастировала с оранжевым, скрытым глазом Смоленска.
Затем, Полоцк медленно поднимает свою правую руку и, игнорируя враждебную позу, осторожно, но твёрдо кладёт её на затылок Лёши, притягивая его голову чуть ниже.
— Алёшка, — выдыхает он, и его голос бархатный от близости.
И он целует. Это не быстрый, случайный поцелуй. Семён вкладывает в него всю свою накопленную за день нежность, всю свою тихую преданность этому хмурому городу.
Алексей сначала застывает. Его тело напряжено до предела, словно он готовится отразить внезапный удар. Он пытается закрыть глаза, но ему не даёт покоя рука Семёна на его затылке.
Двинайский не отстраняется. Он углубляет поцелуй, нежно, но настойчиво исследуя губы Лёши. Он целует его долго, минуты, которые кажутся вечностью под сводами древнего города.
Только когда Семён делает паузу, чтобы перевести дыхание, Смольный медленно разжимает кулаки.
Он отстраняется рывком, но не так сильно, чтобы упасть. Он поправляет повязку, его лицо горит, как замечает Семён, это происходит только с ним, и он пытается вернуть себе суровый облик.
— Семён! — его голос звучит сдавленно и слишком громко для ночи. Он пытается звучать агрессивно, но выходит скорее обиженно. — Мы на мосту! Это… это неуместно! Мы не дети! Уважай, я говорил, личное пространство!
Лёша отступает на полтора шага, пытаясь восстановить дистанцию, но его глаза выдают его — они на секунду останавливаются на губах, которые только что его целовали.
Семён смотрит на него с нежностью, которая сейчас граничит с детской обидой. Он понимает, что Лёша смущён не фактом поцелуя, а тем, как много чувств вложил Семён.
— Алёш, люблю тебя, — тихо говорит Семён, не пытаясь возражать по поводу пространства. Он просто констатирует факт. — И ты знаешь, что я не могу, когда ты такой напряжённый.
Семён делает ещё один, быстрый, но властный шаг вперёд, обходя оборонительную линию Лёши. Он ловит его за талию и притягивает обратно.
И снова целует. На этот раз поцелуй короче, но более требовательный, прямо поверх губ нахмуренного Лёши.
— Ты не будешь стоять здесь и мёрзнуть, ворча на меня, — говорит Семён, прижимаясь лбом к лбу Алексея. — Мы идём домой. Катя, наверное, оставила нам немного пирога.
Алексей, уже не в силах сопротивляться этой волне мягкости, которая всегда его обезоруживает, просто тяжело выдыхает. Он не улыбается, но напряжение уходит из его плеч.
— Только если я сам выберу чай, — бормочет Смоленск, позволяя Семёну взять себя за руку и повести обратно через тихий ночной Полоцк. — И никаких котов в спальне, кроме Днепра или Двины. Обещай.
Семён лишь крепче сжимает его руку:
— Обещаю, Алёша. Обещаю.
