Специфический вкус

Дождь усилился. Теперь он не просто капал, а барабанил по крыше черного «Порше» настойчивым, усыпляющим ритмом. Потоки воды заливали стекла, размывая огни улицы и превращая салон в капсулу вне времени и пространства. — Этери Георгиевна, у меня сейчас ноги отвалятся, — простонала девушка, сползая ниже по пассажирскому сиденью. Она подтянула колени к груди, упираясь подошвами ботинок в бардачок. — Мы сидим здесь с шести вечера. Барыга не выйдет. У него свет в окнах погас час назад. Майор не шелохнулась. Её профиль в свете уличного фонаря казался высеченным из мрамора: резкая линия челюсти, плотно сжатые губы, взгляд, прикованный к подъезду хрущевки напротив. — Убери ноги с панели, Медведева. Голос у Этери был низким, ровным, с той особой хрипотцой, от которой у всего отдела тряслись поджилки. Женя закатила глаза, но ноги убрала. — Холодно же, — буркнула она, кутаясь в свою тонкую кожанку, явно не рассчитанную на ноябрьский ветер. — Могли бы печку включить. Или казенного бензина жалко? Женщина наконец повернула голову. В полумраке блеснули её темные глаза – внимательные, тяжелые. Сама она сидела в идеально отглаженном пальто, словно не в засаде в спальном районе, а в ложе театра. Ей холодно не было. Или она просто запретила себе мерзнуть. — Бензина не жалко. Но если я включу печку, ты вырубишься, и твой храп услышит даже преступник, Медведева. Ты что, дрожишь? — У меня гипотермия начинается. И голод. Если я тут околею, Вам придется писать объяснительную генералу. — Не околеешь. Ты мне еще нужна живой для рапорта. Рядом с Этери всегда было сложно дышать – она заполняла собой все пространство. Тутберидзе потянулась назад, достала с заднего сиденья запасную теплую куртку. — На, — она небрежно бросила куртку на колени брюнетки. — Накинь. И помолчи хотя бы десять минут. Женя натянула куртку, которая на пару размеров была больше, по самый нос. Куртка пахла ею. Это было... слишком. Слишком уютно для полицейской засады. — А если я буду хорошей девочкой и перестану ныть... — прошептала Медведева, глядя на начальницу поверх воротника куртки. — Вы разрешите мне сбегать за шаурмой, когда мы его возьмем? Этери медленно повернулась. Взгляд скользнул по Жене – от растрепанных волос до пальцев, вцепившихся в куртку. В этом взгляде мелькнуло что-то, не прописанное в уставе. Снисходительность? Или скрытая теплота, которую она позволяла себе только здесь, в темноте, когда никто больше не видел? — Если возьмем его чисто и без твоей самодеятельности, Медведева... — Тутберидзе чуть прищурилась, и уголок её губ дрогнул в намеке на улыбку. — Я тебя даже в ресторан свожу. А не за шаурмой. Этери приоткрыла окно на сантиметр, поджигая сигарету. Холодный влажный воздух ударил в лицо, смешиваясь с теплом, исходящим от соседнего сиденья. — Вы же хотели бросить, — вдруг тихо сказала Женя. Она больше не смотрела на подъезд, а на строгий профиль, на то, как уличный фонарь очерчивает высокую скулу и напряженную шею. — Я курю, когда жду. И когда устаю, — блондинка даже не повернулась. — А я сейчас делаю и то, и другое, и вообще, подслушивать чужие разговоры – плохо. Девушка поерзала под курткой. В этой фразе было слишком много честности. Обычно Этери Георгиевна отвечала что-то вроде «Не твое дело, Медведева» или «Займись делом, лейтенант». — Мы сойдем с ума, если будем просто молчать, — вдруг выпалила Женя после трёх минут молчания. Она повернулась к Тутберидзе всем корпусом, подтянув ноги. — Давайте сыграем. Чтобы не уснуть. — На службе не играют, Медведева. — А мы не будем на деньги. Мы на интерес. «Правда или Действие». Этери медленно повернула голову. В полутьме её глаза казались абсолютно черными, бездонными. Она выдохнула дым в сторону, но взгляда от лица Жени не отвела. — Тебе десять лет? Или ты забыла устав? Какое может быть «Действие» в засаде? — Вот именно, — голос лейтенанта стал ниже, в нем появилась хрипотца. Она приняла этот вызов. — «Действие» здесь невозможно. Слишком тесно. Значит, остается только «Правда». В машине повисла тишина. Это была провокация. Наглая, прямая провокация. Этери должна была оборвать её, приказать заткнуться. Но вместо этого она чуть прищурилась, стряхивая пепел. — Хорошо. Твой ход. Спрашивай. Но если вопрос будет идиотским, я высажу тебя прямо под дождь. — Почему Вы поехали со мной? Вы могли отправить Глейхенгауза или Плющенко. Но Вы здесь. В этой машине, в свой выходной. Почему? Женщина усмехнулась – уголком губ, горько и красиво. — Глейхенгауз – идиот, который спугнет дилера, просто чихнув. А Плющенко берет взятки. Я пока не доказала, но знаю. — Это не ответ, — нахмурилась брюнетка. — Это про них. А я спрашиваю про меня. Я идиотка или беру взятки? Этери затушила сигарету о пепельницу. Медленно, с нажимом, словно вкручивая слова в тишину. — Ты – стихийное бедствие, Медведева. Ты лезешь под пули, нарушаешь субординацию и задаешь слишком много вопросов. Я здесь, потому что мне нужны живые сотрудники. А тебя оставить без присмотра – это гарантия некролога в газете. Женя почувствовала, как горят щеки. Но отступать было поздно. — Моя очередь… Давай что-нибудь примитивное. Вот смотри. Ты молодая, кровь играет. В отделе полно парней, мужчин. Димка вокруг тебя круги нарезает, Плющенко подмигивает, стажеры в рот смотрят. — Она наконец повернула голову и посмотрела на Медведеву – скучающим, чуть насмешливым взглядом. — Если бы тебе пришлось выбирать... ну, грубо скажем, под дулом пистолета. С кем из нашего гадюшника ты бы связалась? Только честно. Дима? Женя фыркнула, нервно дернув плечом. Вопрос казался безобидным, но она чувствовала: это минное поле. — Дима? Серьезно? Он же нарцисс. Он у зеркала проводит больше времени, чем я. — Ладно, — Этери кивнула, словно ставя галочку в невидимом списке. — Тогда кто? Ягудин? Он вроде шутит смешно. — У него шутки за триста. И он женат. — Святое дело, — саркастично заметила она. — Хорошо. Эдик из аналитического? Умный мужик. — Скучный. Я усну на первом свидании. Тутберидзе чуть прищурилась. Она перебирала варианты намеренно, отсекая всех самцов в радиусе километра. — Какая ты переборчивая, Медведева. — Голос майора стал тише, в нем исчезла наигранная скука, появилась цепкость. — Значит, никто из мужиков в управлении тебя не цепляет? Вообще никто? Женя почувствовала, как ловушка захлопнулась. Начальница подвела её к краю. — Нет. Никто, — твердо ответила она. — Странно. Гормоны должны требовать свое, — Этери постукивала пальцем по рулю. — Или у тебя просто... специфический вкус? Она смотрела Медведевой прямо в глаза. Это был тот самый момент проверки гипотезы. Этери Георгиевна знала ответ, она просто хотела услышать, как девушка будет выкручиваться. — Да, — тихо сказала Женя, выдерживая этот взгляд. — Специфический. — И какой же типаж тебе нужен? Если не молодые и перспективные? Женя сглотнула. Пути назад не было. — Мне нравятся сложные, — медленно произнесла она. — Властные. Те, кто умнее меня. И к кому подойти страшно, не то что... отношения строить. Мне не интересны те, кого я могу прочитать за пять минут. Мне интересен тот, кто сам меня читает. Постукивания по рулю резко прекратились. В машине повисла звенящая тишина. Лейтенант описала её портрет. Детально. Безжалостно точно. Тутберидзе медленно, с едва заметной довольной ухмылкой, кивнула. Она получила подтверждение. Гипотеза доказана. — Тяжелый случай, Медведева, — резюмировала она, но в голосе не было осуждения. Скорее, странное, темное удовлетворение. — С таким вкусом ты в нашем отделе долго будешь одинокой. — А теперь я, — Женя пошла в атаку, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. — Правда или Действие? — «Действие» невозможно, — привычно отозвалась Этери, но теперь она смотрела на Женю по-другому – как хищник на добычу, которая сама пришла в капкан. — А если бы было возможно? — Женя подалась вперед. — Если бы этот «сложный и властный» человек из отдела... узнал, что я выбрала его. И мы были бы не на службе. Что бы он сделал? — Ты ходишь по тонкому льду, девочка, — выдохнула старшая. — Я занималась фигурным катанием в детстве. Я умею. Этери усмехнулась. Она наклонилась к Жене, нарушая все границы личного пространства, и прошептала, глядя прямо в губы: — Если бы я... то есть, если бы этот «сложный и властный» человек выбрал «Действие»... То он бы с тобой сейчас не разговаривал. И запотевшие окна были бы нашей меньшей проблемой.. Ты уверена, что потянешь такой «специфический вкус»? У Жени перехватило дыхание. Этери оговорилась. Или сделала вид, что оговорилась. Майор резко отстранилась и посмотрела на часы, мгновенно надевая маску безразличия. — Игра окончена. Следи за объектом. Разговор иссяк, растворился в шуме дождя. Адреналин от их странного, полузапретного разговора, оставил после себя тяжелую, свинцовую усталость. Женя честно пыталась держаться. Она терла глаза, щурилась, вглядываясь в темные окна хрущевки, и даже пару раз ущипнула себя за запястье. Но тепло салона, монотонный ритм дворников (Этери включила их на самый редкий режим) и запах парфюма начальницы действовали как гипноз. — Я слежу... — пробормотала лейтенант, когда её голова в очередной раз клюнула носом. — Просто моргаю медленно. Чтобы глаза не сохли. — Моргай, Медведева, — тихо отозвалась женщина, не отрываясь от зеркала заднего вида. — Моргай. Спустя пять минут дыхание девушки выровнялось, став глубоким и размеренным. Её голова безвольно скатилась набок, виском прижавшись к холодному стеклу. Куртка сползла, открывая плечо. Тутберидзе медленно повернула голову. В полумраке салона, подсвеченная лишь тусклым зеленым свечением приборной панели, Женя выглядела совсем ребенком. Исчезла та дерзость, с которой она спорила пять минут назад. Разгладилась складка между бровей. Остались только усталость и какое-то безграничное доверие: уснуть в машине начальника во время операции – это нужно либо быть безумцем, либо знать, что тебя не обидят. Этери вздохнула. Ей следовало бы толкнуть её в бок. Рявкнуть: «Подъем, лейтенант!». Заставить читать протоколы, чтобы не спала. Вместо этого она отстегнула свой ремень безопасности, чтобы было удобнее двигаться. Осторожно, стараясь не задеть Медведеву локтем, подтянула сползшую куртку выше, укутывая плечи. Пальцы Этери на секунду задержались у шеи Жени, там, где билась жилка. Теплая. Живая. Она аккуратно, кончиками пальцев коснулась щеки Жени и чуть надавила, направляя её голову в другую сторону – к подголовнику. Брюнетка во сне что-то недовольно простонала, дернулась и, повинуясь движению руки Этери, качнулась влево. Её голова упала не на подголовник, а на плечо женщины. Тяжелая, теплая тяжесть. Волосы девушки щекотали шею, пахли дорогим шампунем и дождем. Тутберидзе замерла. Её рука застыла в воздухе. По инструкции она должна была сейчас же отстраниться. Это было непрофессионально. Это мешало обзору. Это переходило границы. Но Этери медленно опустила руку. Не на руль. А на плечо Жени, поверх куртки. Словно фиксируя её, чтобы та не сползла. В машине было тихо. Где-то вдалеке выла сирена ППС, но здесь, в этом маленьком мирке, ограниченном запотевшими от тепла стеклами, время остановилось. — Спи, горе мое, — одними губами прошептала она, глядя в темноту перед собой. В её взгляде больше не было стали. Была лишь та странная, болезненная нежность, которую сильные женщины позволяют себе только тогда, когда уверены, что никто и никогда об этом не узнает. Она чуть склонила голову, едва касаясь щекой макушки Жени. Совсем чуть-чуть. Объект наблюдения мог выйти в любую минуту. Но Этери вдруг поймала себя на мысли, что ей плевать на барыгу. Пусть сидит дома хоть до утра. Лишь бы Женя поспала еще полчаса. Идиллию разрушил скрип железной двери подъезда. Звук был едва слышным, но для натренированного слуха майора он прозвучал как выстрел. Мгновенная трансформация. В ту же секунду Этери перестала быть женщиной, охраняющей чужой сон. Она снова стала майором Тутберидзе. Плечи распрямились, мышцы напряглись. Она не стала трясти Женю. Она просто чуть резче, чем следовало, повела плечом, сбрасывая с себя тяжесть чужой головы, и четко, без эмоций произнесла: — Медведева. Контакт. Женя вынырнула из сна рывком, как из ледяной воды. Она дернулась, ударилась локтем о дверь, и куртка свалилась ей в ноги. — А? Что? Я не сплю, клянусь усами Якубовича! — её глаза были шальными, на щеке остался красный след от ткани пальто Этери. — Блять. Медведева, сектор «приз» на барабане – барыга вышел. Двенадцать часов, — женщина уже не смотрела на неё. Её рука легла на дверную ручку, вторая проверила пистолет в кобуре. — Синий пуховик, капюшон. Видишь? — Вижу. Он идет к арке. Там его тачка. В салоне повисла звенящая тишина перед броском. Женя вдруг замерла, осознав, где именно была её голова секунду назад. Она бросила быстрый, панический взгляд на левое плечо Этери. На безупречном черном кашемире осталась едва заметная помятость. Она открыла рот, чтобы что-то сказать – извиниться, пошутить, оправдаться, но Этери перехватила её взгляд. В свете фонарей лицо майора было непроницаемым, жестким. Но в глубине глаз плясали опасные искры. — Оставишь слюни на моем пальто в следующий раз – вычту химчистку из зарплаты, — холодно бросила Этери, но уголок её губ дрогнул. — А теперь работаем. Выходим тихо. Ты берешь левую сторону, я отсекаю от машины. — Есть, товарищ майор! — выдохнула Женя, чувствуя, как горят уши. Щелчок замков прозвучал синхронно. Они вывалились в холодную, дождливую ноябрьскую ночь одновременно. Хлопнули двери. Уютный, теплый мирок, пахнущий духами и сном, остался внутри железной коробки. Впереди была грязь, бегущий преступник, мокрый асфальт и долгая ночь в отделении с рапортами. Но когда Медведева, перепрыгивая через лужи, рванула наперерез фигуре в капюшоне, она чувствовала не холод дождя, а фантомное тепло чужого плеча на своей щеке. И она точно знала: ради этого тепла она готова писать хоть сотню объяснительных. — Стоять! Полиция! — крик Жени разорвал тишину двора, и Этери, бегущая параллельным курсом, едва заметно улыбнулась. Кажется, столик все-таки придется забронировать.