Воспитательные меры

      «Чудовищное убийство на Эбби-Роуд! Виновник найден!»       «Ограбление семейства Бинсмод! Дерзкий вор пролез через окно спальни дочери семейства!»       «Сэр Дэмиан Алистер заподозрен в измене жене со своим коллегой! Читайте в новом выпуске!»       Мальчишки-газетчики, взбираясь на покрытые снегом скамейки, горланили громкие заголовки. Страшные новости, оглашаемые на всю улицу, долетали до ушей прохожих и становились новой темой для сплетен за чашкой чая, кофе или чего-нибудь повеселее. В благопристойных районах Лондона, в общем-то, в свободное время больше и заняться было нечем. Здесь приходили в ужас от пятна на платье знатной леди и поражались старомодной шляпе какого-нибудь виконта.       Но доктора Джекилла поражало не это.       Его поражало то, что за последнюю неделю, когда весь город, казалось, только и делал, что спотыкался о праздничную суету, ни одна из этих газетных статей никак не была связана с Эдвардом Хайдом.       Генри с недавних времён принялся усердно читать бессмысленные вырезки о скандалах, интригах и, упаси Господи, некрологах. Хайд, Хайд, Эдвард Хайд… нет, нигде это имя не встречалось. Ни одна ёлка не была с грохотом повалена в канаву, ни одного случая вандализма против особенно крикливых рождественских витрин. Злой двойник доброго врача будто сквозь землю провалился. И эта тревожная перемена нарушала душевное спокойствие Джекилла.       Отпускать Эдварда от себя было неприятно — всё же двух половинок одной души неизменно тянуло друг к другу. А сейчас было… Волнительно. Непривычно. Если раньше на попытку Хайда распалить драку с каким-нибудь громилой Генри мог отобрать контроль над их общим ртом и отчеканить своё «прошу прощения, любезный сэр», то теперь, когда они разделились, чёрт его знает, не загнал ли Хайд ещё себя в виселицу или сумасшедший дом без присмотра своего покровителя. Может, он там танцует на столе паба, вертя чьи-то панталоны на трости, как флаг? Или пьёт дешёвое пиво из шляпы, шатаясь из стороны в сторону? Генри почти фыркнул, но сдержал этот глупый порыв. Эдварда не бывало ни дома, ни в Сохо уже девятый день. С его запасами сил, денег и необузданной юношеской похоти он, конечно, наверняка мог и до самого Рождества где-то пропадать, а потом явиться подарком под ёлку, как ни в чём ни бывало. Но…       …это «но» чесалось где-то в затылке Джекилла и, честно говоря, уже начинало болеть.       Доктор с тяжёлым выдохом поднялся с кресла и подошёл к заиндевевшему окну. В ответ уличные фонари подмигнули ему. Снаружи повеяло морозом. «Будет крайне досадно, если в такую погоду Эдвард подхватит чахотку,» — как-то само собой вздохнулось в голове.       Они с Хайдом делили всё: имущество, слуг, знания, навыки, даже эмоции и, с момента недавнего разделения надвое, короткие вспышки воспоминаний. Генри, выводя вежливый поклон в письме к спонсору, мог вдруг задрожать и посадить кляксу, когда перед его внутренним взором, будто наяву, возникало откровенное женское лоно. Хайд же, в самый разгар веселья с очередной девицей, с отвращением вышвыривал её за дверь — его сознание внезапно заполняли титулы, рожи и лицемерные улыбки толстосумных мужиков из переписки его второй половины. В общем, эффект яркий, быстрый и надоедливый. Но человек привыкает ко всему, и даже к такому.       Поэтому Джекилл не удивился, когда спустя три дня отсутствия Эдварда он увидел перед глазами вспышку слепящей ярости.       Она пронзила сознание, как удар раскалённого ножа, не связанная ни с привычной дракой, ни с выпивкой. Это была чистая, бессильная злоба, запертая в четырёх стенах, и она так же быстро погасла, оставив лишь лёгкую головную боль и осадок странного беспокойства. «Гуляет ещё», — вздохнув, пожал плечами доктор и вернулся к делу, от которого был оторван.       Почему он вообще должен был переживать за этого буйного пьяницу? Хайд был взрослым лбом, вполне способным постоять за себя, если не кулаками, то взяткой или хитростью. Пусть хоть пешком всю Землю обойдёт. Флаг ему в руки.       Такой логикой руководствовался Генри, когда на следующий день у него внезапно заныла левая рука. Боль мёдом растеклась по кисти и пальцам, не давая хозяину держать чашку или смешивать реагенты. Печально, но… это был привет от другой половины. Драка, укус, постыдные игрища в постели или чем там Эдвард обычно занимался круглыми сутками. Джекилл лишь закатил глаза и растёр ладонь и запястье, будто пытаясь физически выдавить из мышц чужое страдание. Его лицо выражало холодное равнодушие.       Ничто больше не заставит Джекилла и бровью повести в сторону Эдварда Хайда.       Когда лёжа в ванной он ощутил прикосновение грубых рук, хватающих за плечи и прижимающих лицом к чему-то холодному и деревянному, доктор не поднялся из воды. Он нырнул глубже, заглушая звон в ушах: «Держи его!»       Когда за вторым завтраком вместо «приятного аппетита» Генри услышал педантичный, ледяной голос, проникающий в подкорку сознания, он сделал вид, будто это была назойливая громкая муха. «Вы будете послушны. Вы будете соблюдать правила. Каждое неповиновение вам дорого обойдётся.» Джекилл прочистил горло и заглушил вспышку вкусом сливочного пудинга.       Ничто больше не поднимет в докторе новую волну беспокойства.       Ни привкус карболового мыла во рту.       Ни чувство постоянного, невыносимого голода.       Когда Генри, напевая старую рождественскую песенку, вешал любимый золотой шарик на ёлку, он ощутил внутри сдавленный ком. Сердце громко бу́хало в груди. Уши горели, словно их кто-то долго, с садистским усердием тянул. Доктор, по обыкновению, лишь мотнул головой, прогоняя ненужный мираж, и взял в руки большую стеклянную звезду.       Ничто больше не…       Генри замер, словно замороженный. Новый вдох не случился. Джекилл услышал жалкий, полный ярости пойманного тигра и страха осиротевшего ребёнка, всхлип. Его вторая половина рыдала.       Джекилл уронил звезду. Она со звоном разбилась.

***

      Снег мягким пуховым одеялом укрывал улицы Лондона. Холодный воздух щипал за щёки и щекотал нос запахом жареных каштанов. Мирная, спокойная благодать. Вест-Энд так благоухал сказкой и домашним уютом, что невольно хотелось превратиться в хрустального ангела и повиснуть на колючей ветке, глядя на россыпь огней вокруг, на людей в тёплых перчатках, на их красные носы и уши. Город готовился к празднику. Он пестрил фонариками, пел колокольчиками, дышал паром от пирогов и звенел монетой в карманах — верный признак наступающего веселья. «Добрый вечер, доктор! Загляните на ледяную ярмарку!», «Мама сказала, что если я буду послушным, я стану, как Вы», «Куда так летишь, старина? Смотри, не поскользнись!» Любезности летели Джекиллу в спину снежками, пока тот, стараясь не сорваться на бег, пересекал улицу, властно окликая ближайшего работягу. — Кеб!       Мысли в его седеющей голове яростным роем жужжали, перекрикивая одна другую, но ни одна из них не восторгалась пением колядующих детей или рождественскими гирляндами. Они орали и лаяли, как стая собак.       Эдварда Хайда никто не видел вот уже две недели.       Эдвард Хайд голодает и злится.       Эдварда Хайда держат силой и бьют.       Его моют насильно, как животное.       И он в отчаянии.       Сидя в трясущемся экипаже, Джекилл грел друг о дружку руки и нервно сжимал пальцы. Его аналитический, закалённый медицинскими терминами и цитатами Шекспира мозг приходил только к одному неутешительному выводу: Хайд угодил в лечебницу, в тюрьму, или (что заставило доктора поёжиться уже отнюдь не от холода) оказался в лапах изощрённого, расчётливого маньяка, который балуется с ним, как с игрушкой.       Так или иначе, Эдвард в ловушке. И, судя по всему, сам из неё выбраться он не в силах.       Генри, думай.       Джекилл тяжело выдохнул, безрадостно провожая взглядом чистые улочки богатого района, постепенно сменявшиеся трущобами, и сосредоточенно прижал пальцы к подбородку.       Хайда бьют. Но не кулаками в драке — целятся по ладоням и выкручивают уши. С целью наказания, а не убийства, иначе бы он уже давно не подавал никаких сигналов. Это исключает случайного грабителя или мстителя.       Его моют насильно, с отвратительным мылом. Это не бордель и не богатый дом. Стал бы больной извращенец так скупиться на свою ценную «вещь»? Нет, тут скорее нечто казённое, имеющее армейскую дисциплину.       Он постоянно голоден. Но это не голод запертого в подвале — там быстро наступает апатия. Это голод своеобразный, ритмичный, словно кормят по расписанию, но мало и плохо. Работный дом?.. Может, Хайда приняли за беспризорника или выпивоху?       А может…       Генри не успел развить мысль, потому что подскочил на сидении, когда экипаж с силой тряхнуло. Он больно ударился затылком о потолок — закрытые кебы своими размерами были явно не рассчитаны перевозить таких гигантов, каким был доктор Джекилл. Вот Эдвард с его ростом вписался бы идеально: низкий, сутулый, компактный, на вид скорее подросток, чем взрослый мужчина. А если бы какой-то смельчак рискнул ему об этом напомнить вслух, то наверняка бы узнал, с каким чудесным звуком рукоять тяжёлой трости бьётся о человеческий висок. Генри вдруг поймал себя на чувстве, будто почти скучает по этим яростным гномьим всплескам. — Домчали, сэр, — раздалось снаружи, когда жуткая тряска наконец-то прекратилась.       Стоя на холодной, грязной, отнюдь не волшебной улице, Джекилл поправил перчатки, натянул покрепче цилиндр и направился к своей первой остановке из длинного списка — в полицейский участок Сохо.       Он и не знал, как раздавлен будет уже через два часа упорных поисков.       В участке сержант, пахнувший луком и влажным сукном, пробурчал, листая потрёпанный журнал: «Хайд? Нет, не значится. А что, сбежал попугай?»       В приёмной лечебницы «Белый тополь» матрона с лицом лягушки заявила: «У нас, доктор, содержатся пациенты, а не господа с фамилиями. И мы не разглашаем». Её взгляд говорил, что она готова принять и самого Джекилла, если тот продолжит настаивать.       В работном доме на Олдгейт священник с усталыми, мокрыми глазами развёл руками: «Милостивый государь, здесь у нас души, жаждущие спасения, а не буйные молодые люди. Попробуйте в приюте для падших созданий? Хотя, — он грустно вздохнул, — там в основном дамы».       И снова Эдварда никто не видел. Для столь безобразного и бешеного явления, коим тот являлся, это звучало как-то сюрреалистично, ненормально, просто, чёрт побери, невозможно! Но Хайд умудрился.       Проклятый, ядовитый гремлин! Гнилой зуб в пасти Лондона! Драный уличный кошак карликовой породы! Где ж тебя искать?!       Мысленный поток ругательств, смешанных с обидой, страхом и кошмарной усталостью сработал, словно спиритический круг. Джекилл, медленно поднимаясь по мосту, остановился перевести дух и собрать мысли в кучу. Он опустил взгляд на воду внизу, всматриваясь в собственное кривое отражение: несчастное, мрачное, оно выглядело чёрным пятном на фоне ярких рождественских огней. Доктор положил руку на бортик, лишь бы опереться на что-нибудь кроме своих измотанных ног.       И тут его пронзила стрела. Новая вспышка. Яркая, ярче всех, что были до этого. И она была его именем.       «Генри!» — как гром раздалось в голове. Господи… Боже правый… Джекилл никогда не слышал, чтобы Хайд так его звал. В этом единственном кличе было столько стыда и страха, что доктор подавился морозным воздухом и чуть не перевалился через перила прямо в Темзу. Этого не может быть. Так просто не бывает. Чтобы Эдвард Хайд звал на помощь? Генри отскочил на мостовую и заозирался с видом безумца, как будто надеясь, нет, умоляя судьбу, чтобы этот зов раздавался откуда-то неподалёку, а не изнутри сознания. Пусть Хайд оказался в плену у сумасшедшего зеленщика, пусть он заснул в пьяном забытье и примёрз к тротуару, став игрушкой для прохожих, пускай нагрубил злому волшебнику и превратился в крысу, вынужденную шнырять по трубам и прятаться от котов. Что угодно, только пусть он будет где-то здесь…       Ничего. Снова тишина. Оглушающая, бездонная тишина. Голос Эдварда исчез, захлебнувшись.       Хлопья снега медленно кружили над Джекиллом, мягко опускаясь на его шляпу, обнимая за плечи. Ветер колыхал пальто, будто заигрывая с полами, приглашая присоединиться к всеобщему веселью. Но внутри у доктора была пустота холоднее любого зимнего утра.       Он поднял глаза. Над ним, пронизывая тяжёлое небо шпилями, возвышалось здание церкви. Вокруг суетились люди, хихикали влюблённые пары, сновали туда-сюда дети, а из ближайшего паба раздавалась пьяная разухабистая песенка с пожеланиями счастливого Рождества.       Генри и сам не понял, как зашагал по дороге, как толкнул тяжёлую дубовую дверь и упал на колени прямо напротив витражного окна. Воздух окутал его запахом воска, ладана и, наверное, совершенно неоправданной надежды. Если на Земле ему некому помочь, если Всевышний его услышит… Мир вокруг как будто загустел, внимательно навостряя уши. Волхвы глядели на доктора со стёкол, кто с осуждением, кто с томной печалью, кто с бесконечной человеческой любовью. — Господи, — начал он тихо, виновато глядя на алтарь. — Ты знаешь, о ком я прошу. Ты знаешь что он такое. И ты знаешь, что он тебя… мягко говоря, не жаловал.       Генри нервно поправил на голове цилиндр, совсем забыв, что в помещении мужчинам головные уборы положено снимать. — Но сегодня канун Рождества. Праздника… надежды, тепла и семьи, — его голос неловко смялся на последнем слове. — Я не прошу невозможного. Не прошу сделать его святым, заставить перестать крушить город или сделать блаженным трезвенником. Он мне этого в жизни не простит, — Джекилл вздохнул, чтобы подавить неуместный смешок. — Я просто прошу… подсказку. Знак. Любой. Я молю тебя, верни мне этого негодяя, и я… я обещаю в следующем году жертвовать больше на новый церковный орган. На хор. На все органы и хоры города. Я даже этого подонка петь заставлю, если нужно.       Доктор смущённо отвёл взгляд, впервые за последние сорок лет снова чувствуя себя маленьким сорванцом, который просит прощения у отца. Яркий, мальчишеский румянец искреннего стыда расползся по его щекам. — Он натворил таких бесчинств, каких ему хватило бы для дружбы с самим дьяволом, — продолжал Генри. — Он совершенно неуправляем и неисправим. Опасен. И страшно раздражает. Но это я его таким создал, и мне отвечать за него перед тобой. Наказывай меня за мою безответственность и дерзость, а не его за то, каким он родился.       Джекилл так и стоял на коленях, цепляясь за свою последнюю надежду, умоляя и склоняя голову, пока вокруг него не побежали любопытные шепотки, а суставы не дали о себе знать негромким хрустом. Тогда он осторожно встал, будто разочарованный тем, что ему никак не ответили, и ужасно сожалеющий обо всём, что когда-либо делал в своей жизни. Где-то там сейчас страдала его душа, да, только её половина, но она была его частью, как бы громко ни материлась и как бы бесстыдно ни хлестала вино прямо с горла. Эдвард Хайд звал на помощь, а Генри Джекилл, в своей белой и пушистой манере, молил Бога о пощаде и чуде.       И чудо случилось.       Совершенно разбитый, доктор бросил тоскливый взгляд на большой, возвышающийся над всеми крест, и вновь толкнул тяжёлую дверь. Он шагнул наружу, щуря свои усталые глаза от света садящегося солнца. Джекиллу стоило радоваться — в кои то веки надоедливая язва, опухоль на его повседневной жизни просто взяла и исчезла. Испарилась, вскрикнув на прощание. Даже лишний подарок теперь не нужно было готовить. Но Генри… Ох, бедный Генри! Он выглядел таким осунувшимся, словно уже мысленно оплакивал пропавшего. Он не знал, был ли в курсе Хайд, что его ищут, мелькали ли у него обрывки воспоминаний своей светлой части, однако эта тягучая, саднящая тоска на дне сознания почти наверняка сейчас мучила их обоих. Доктор сглотнул удушающую горечь. Эдварда нигде не было. И на праздничный ужин он, кажется, тоже заглядывать не собирался.       В конце концов судьба всё же заставила Джекилла волноваться о Хайде.       Генри окинул взглядом улицу, грустно кивнул раскачивающимся на еловых ветвях ангелам, выдохнул облако густого пара. Пальцы рук давно окоченели от беготни по морозу. Пора было возвращаться домой…       И тут громкий голос, не зов на вечернюю службу, не пение колядок, а крик, подобный грому, саблей разрезал ледяной воздух. Раз! — и Генри, дёрнувшись от неожиданности, поскользнулся на мостовой, с солидным хрустом ломая под собой лёд. Острая боль тут же пронзила его позвоночник… но никогда ещё Джекилл не принимал её с такой благодарностью.       Ведь за этим мгновенным божественным «подзатыльником» он различил слова, доносившиеся из окна здания неподалёку.       «Хайд! В класс наказаний, сию же секунду! Левша — не джентльмен, и я выбью эту дурь из вас розгами, хоть до следующего Рождества буду стараться!»       Это же… О, Господь всемогущий.       «Малевание похабщины на стенах! Срыв уроков дерзостными речами!»       Нет, этого просто не может быть. Это сон. Это бред.       «Восемь попыток побега, два сломанных носа, выдранные волосы, подожжённый кабинет! Вы научили первоклассников словам, от которых их няньки крестились, как на пожаре! Моё терпение лопнуло, юноша!»       Кажется, Генри сейчас потеряет сознание.       Восемь побегов. Сломанные носы. Подожжённый кабинет.       …Левша.       Джекилл распластался на дороге, глядя в небо, и покрывался щедрым слоем снега. Он смотрел куда-то в пустоту, не обращая внимания ни на испуганные вздохи прохожих, ни на боль, ни на пронизывающий холод. Он только что всё понял. Первый звук, вырвавшийся из его груди, был похож на хрип утопленника. Потом ещё один. Горло свело судорогой, глаза застилали слёзы — не от горя, а от невыносимого давления смеха, который рвался наружу. Доктор попытался закусить губу, сглотнуть, но был совершенно бессилен перед лицом абсолютной, звенящей несуразности ситуации. Какая нелепость. Какой вздор. Какая страшная, необъятная тупость!       Он дал воздуху наполнить свои лёгкие и громко захохотал. Слёзы катились по его лицу, щёки краснели здоровым румянцем, плечи содрогались в неровном ритме. Он хохотал над своим ужасом, над поисками по всем тюрьмам и больницам Лондона, над тем, как он представлял Хайда в застенках маньяка… в то время как тот срывал уроки и пытался поджечь школу.       Он, Генри Джекилл, учёный с мировым именем, только что на коленях вымаливал у Бога спасение для своего демона… а Господь, в своей бесконечной и едкой милости, просто дал ему послушать ругань из окна местного пансиона для мальчиков. — О-о-о, Эдвард… — прохрипел он сквозь смех, задыхаясь. — Дорогой мой… ненаглядный… идиот…       Было проще поверить в фей или женское высшее образование, чем в происходившее. Хайда, с его мальчишеской фигурой, взъерошенными волосами и вечным вызовом во взгляде… приняли за сбежавшего воспитанника. За трудного подростка. Его, Эдварда Хайда, террориста лондонских кабаков, держали в школе-интернате и собирались выпороть за то, что он яростно отказывался исправляться. Нет, Генри точно спит.       Доктор откашлялся, утирая слёзы тыльной стороной перчатки, и медленно, с трудом поднялся на ноги. Боль в спине тут же напомнила о себе, но теперь она казалась смешной — царапиной, почти рождественским подарком свыше. Джекилл выпрямился, отряхнул пальто и поправил цилиндр, съехавший набок. Его лицо, ещё минуту назад осунувшееся от горя, теперь сияло. Он гордо выкатил грудь вперёд, придавая себе вид грозного, уважаемого джентльмена. Сегодня, в канун праздника, за неукротимым обормотом Хайдом зайдёт его строгий дядюшка.       Генри не стал объяснять, кто такой Эдвард Хайд. Не пытался доказать, сколько тому лет (он сам-то пока ещё не решил, учитывая его природу) и в какой опасности всё это время находились как ученики, так и преподаватели — школа явно натерпелась достаточно, и новый скандал бы не пережила. Один его усталый, чрезвычайно серьёзный взгляд и сдержанный кивок завучу, сопровождаемый сухим: «Доктор Генри Джекилл. Здесь находится мой племянник, я получил тревожные вести» открыл перед ним двери в пансион. Затем в длинный коридор со свежезакрашенным, но ещё проступающим пятном на стене (судя по очертаниям, у Хайда были странные… представления об анатомии), а за поворотом нарисовалась большая, надёжная дверь. Класс наказаний.       Дверь с громким лязгом отворилась.       До ушей доктора тут же донеслось истеричное, срывающееся на хрип, но совершенно родное: — …и мамаша твоя зарабатывает в два раза больше, потому что у неё нет зубов!       Это был он. Это был Эдвард Хайд. Целый и почти невредимый.       Джекилл чуть не сложился пополам от облегчения, но сдержался, увидев, что стало с его тёмной половиной.       В центре аскетичного кабинета, принудительно согнутый над дубовой скамьёй, стоял Хайд. Двое дюжих служителей в грубой униформе держали его — один скрутив руки за спиной, другой вдавливая ладонью в лопатки. Нелепый школьный сюртук Эдварда был сорван и свисал с плеча, тонкая рубашка выбилась из-за пояса, а непослушные волосы, собранные в растрёпанный хвостик, прилипли ко лбу от пота. Хайд был бледен как смерть, всё его тело напряглось до дрожи, а взгляд, полный животного ужаса и немой ярости, был устремлён в пол. Прямо за ним, занеся руку для удара, замер учитель с гибкой, отполированной розгой. У стены, скрестив руки, наблюдал директор.       И когда взор Эдварда упал на стоявшего в дверях Генри, Хайд чуть не взвизгнул. — Доктор Генри Джекилл, коллеги. Он, — завуч безрадостно прочистил горло, жестом головы приказывая учителю сделать шаг назад, — дядя мистера Хайда.       В комнате повисла неловкая тишина. Джекилл медленно обвёл взглядом сцену, его лицо не выражало совершенно ничего, хотя при виде затравленного, полураздетого Эдварда в школьных штанишках он чуть не расхохотался снова. Оставалось надеяться, что попытки поплотнее сжать зубы придадут ему разгневанный вид. — Кажется, — начал Генри ровным, холодным тоном, обращаясь к директору, — мой племянник доставил вашему заведению… значительные неудобства.       Он повернулся к учителю с розгой, почтенно кивая. — Вы совершенно правы. Леворукость — вопиющий порок. А вандализм… — его взгляд скользнул по Эдварду, и тот замер, — требует искоренения. Пожалуй, несколько строгих уроков были бы как раз кстати.       Хайд дёрнулся, пытаясь высвободиться. Из его груди вырвался сдавленный, хриплый стон, полный абсолютного предательства и ужаса. Его глаза, огромные и потемневшие, впились в Джекилла с немым, и, наверняка, нецензурным вопросом. Доктор же, не моргнув, снова обратился к директору, и его тон стал деловым, весомым. — Однако, как его опекун и единственный родственник, я считаю своим долгом завершить это исправление в стенах родного дома. Уверяю вас, мои методы будут не менее, а, пожалуй, и более… действенны.       Генри вкладывал в свою речь все навыки дипломатии, какие имел. Репутация его как покровителя бешеного балагура, устроившего ад в стенах школы, Джекиллу была совершенно не нужна, так что завершающим аргументом в недолгом разговоре стала обещанная кругленькая сумма в качестве извинений. Слушая эти позорные торги, Хайд зажмурился на секунду, его плечи обвисли. Его выкупали, как лошадь. Раскрасневшиеся от злобы глаза налились жгучей влагой ярости и унижения, но Эдвард тут же с низким рыком вытер перепачканное лицо о рубашку. Сраный стыд. — Как скажете, доктор Джекилл. Мы полагаемся на ваше… благоразумие.       Директор кивнул служителям, те разжали хватку. Хайд, пошатываясь, выпрямился. Первым делом он лихорадочно, дрожащими пальцами, стал застёгивать брюки и натягивать сюртук, как загнанное животное ощущая на себе тяжёлые взгляды всех присутствующих. Он хотел выкрикнуть что-нибудь на прощание, что-то эдакое, про ночные посиделки завуча и сторожа в чулане или о том, что видал дочь директора под собой и в конкретной позе, но… наружу вырвался лишь трусливый, облегчённый вздох спасённого утопающего.       Оставалась только надежда на то, что остальные мальчишки, насмотревшись на выходки Хайда, продолжат его нелёгкое ремесло. — Идём, Эдвард.       Генри повернулся к выходу, не оборачиваясь, зная, что тот последует. И Хайд послушно, как пристыженный щенок, поплёлся за ним.

***

— Ну мимо я проходил, ну намазал я им на стене, а этот усатый увидел и орать начал, как я смею, что мои родители об этом услышат. Я вообще не понял, что это было. Можно подумать он ни разу в жизни не видел на стене ху… — красноречивая фраза оборвалась, когда Эдварду под нос пихнули бутылку красного вина. — О-о, подарочки раздаём? Это ты правильно.       Он отхлебнул прямо из горлышка, смачно вытер губы рукавом. Энергия возвращалась к нему с каждым глотком. — Так вот. Схватил. Тащит. А я ему — вы в себе, мол, голубчик? Я, говорю, взрослый человек! А он мне: «Взрослые так себя не ведут», — Хайд фыркнул, отломив кусок пирога.       Праздничный стол был накрыт на целую компанию, но Эдвард с удивительной эффективностью пятерых сметал на своём пути всё, что видел: мясо, салаты, выпечку, алкоголь, сладости. Джекилл с беспокойством врача мысленно отметил, что тот схуднул, так что сейчас, подобно наседке, облегчённо наблюдал за тем, как к Хайду вместе с пищей приходили силы театрально рассказывать о своём внезапном приключении. Они сидели в нарядной столовой вдвоём. Снаружи всё так же выл ветер и падал пушистый снег. Эдвард, в своей обыкновенной кошачьей манере, уместился в кресле возле огня, поджал ноги и с важным видом декларировал, даже стараясь говорить разными голосами. — Приволок в кабинет, а там этот… директор. С лицом, будто его за всю жизнь не трогала ни женщина, ни бритва. Спрашивает: «Как ваша фамилия, юноша?» Я, естественно, Хайд. «Откуда вы?» Я — оттуда, мол. «Где ваши родители?» А я — они, говорю, там же, где и ваши, почтеннейший, на кладбище. Ну, думаю, сейчас всё, побухтит и отпустит. Хер там! Кивает этой роже: «Бедный сирота. Поместить в общий зал. Одеть в форму.»       Хайд замер, держа огромный кекс на полпути ко рту. Он уловил взгляд Джекилла, его помятое, уставшее лицо, и скривил такую мину, будто ему предложили нацепить розовый бантик. — Ты чего? — Я думал, тебя убивают, Эдвард, — честно признался доктор с лёгким выдохом. — Ну, типа того, — с набитым ртом пожал плечами Хайд в ответ, всё-таки умудрившись целиком запихнуть кекс в свою пасть. — Я как заведённый обыскивал город, — тихо сказал Генри. — Ходил по лечебницам. Думал, ты в руках сумасшедшего. В конце концов, я даже… зашёл в церковь. Помолился.       Хайд перестал жевать и медленно повернул голову. В его глазах вспыхнуло недоверчивое, оскорблённое осознание. — А-а-а… Так вот откуда та вспышка какой-то идиотской благодати! Я чуть не ослеп! Думал, у меня от их баланды крыша едет! — он снова фыркнул, но звук вышел каким-то смущённым. — Молился. Ну ты и тормоз, Джекилл.       Он принялся открывать новую бутылку, подаренную доктору другом, которую по праву наследования считал своей. Генри ухмыльнулся, играя с ножкой бокала, взгляд его пристально, чуть лукаво упирался в Хайда сквозь желтизну шампанского. — Кстати… Когда я пришёл, это был… первый раз? Или тебя уже успели… отчехвостить до моего прихода?       Наступила тишина. Эдвард вдруг с огромным интересом принялся изучать узор на скатерти. Он наклонился, будто что-то искал, потом резко потянулся за бутылкой, налил себе, расплескав немного. Сосредоточенно вытер лужу рукавом. Почесал забинтованную левую руку. Притворился, что с детства глухой. Вообще, сделал всё что угодно, кроме того, чтобы посмотреть в глаза Джекиллу и ответить на вопрос. — Понятно, — хихикнул Генри, и в его голосе звучала не злорадная, а какая-то странная, тёплая солидарность. — Чокнемся? — С тобой-то чокнешься, — закатил глаза Хайд и звонко стукнул свой бокал о чужой.       Измотанный, успевший полежать на ледяной дороге, оббежать весь город и склонить голову в молитве, Джекилл, наблюдая, как Хайд с удовольствием невоспитанного ребёнка вылизывал тарелку из-под пудинга, поймал себя на том, что тишина в голове снова сменилась привычным фоном его мыслей. Спокойный, рассудительный поток. Наверное, так происходило, когда обе половинки одной души вновь обретали друг друга, уставшие, обогретые и подшофе. И этой ночью о лучшем рождественском подарке и мечтать было нельзя.