Фиалки в глазах

В тот день она была безмерно счастлива. Сессия была успешно закрыта на удовлетворительное "хорошо" и это был отличный повод для того чтобы отметить где-нибудь в кафе. День был прекрасным. Пушистые белые облака прикрывали ослепительное солнце, отбрасывая мягкие тени на разгорячённый лучами асфальт. Она запрокинула голову назад, решив полюбоваться этими большими комками летающей ваты, уже достала телефон, чтобы запечатлеть эту красивую картинку. Щёлк камеры прозвучал недостаточно громко, чтобы перебить визг резко тормозящего автомобиля. Щёлк камеры прозвучал недостаточно громко, чтобы перебить визг резко тормозящего автомобиля. Это был короткий, пронзительный звук, впившийся в идиллию дня. Она не успела даже опустить телефон, не успела понять, откуда этот ужасный шум. Просто мир, только что состоявший из пушистых облаков и теплого солнца, вдруг перевернулся, исчез. Удар был стремительным и безжалостным. Ее тело, легкое и полное жизни, отбросило на раскаленный асфальт с силой, не оставляющей места ни для боли, ни для удивления. Только короткий выдох, которого она сама, возможно, и не услышала. Телефон выскользнул из ослабевшей руки и с глухим стуком приземлился рядом, на экране застыло идеальное небо с большими комками летающей ваты. Таким прекрасным, что его хотелось запечатлеть. А вокруг уже начиналась суета. Крик прохожего. Другой автомобиль, резко затормозивший позади. Приглушенное руганью «Блядь!» из распахнутой дверы машины-убийцы. Но для нее это уже не имело значения. Она лежала в неестественной позе, раскинув руки, словно собираясь обнять небо, до которого не могла дотянуться. Ее взгляд, еще несколько секунд назад такой живой и устремленный ввысь, теперь был неподвижен и обращен в ту же синеву, но уже не видя ее. Мягкая тень от облака, которым она только что любовалась, медленно поползла по ее лицу, по неподвижному телу, пытаясь укрыть его от солнца. Счастливый день, успешно закрытая сессия, планы на вечер в кафе — все это в одно мгновение превратилось в ничто. Осталась только тишина, постепенно поглощающая визг шин и чужие голоса, и красивая картинка на экране упавшего телефона — последнее, что она увидела. *** Небольшая узкая ладонь мягко коснулась макушки, тонкие пальцы аккуратно поправили растрепанную ветром чёлку, укладывая её на место. — Милая, ты слушаешь? — глухой ласковый голос женщины передо мной раздался словно из под толщи воды, приглушенный громким биением сердца. Тень тревоги легла на лицо с тонкими нежными чертами азиатского лица. Вдох. Я уверена, что это является странным, когда ты помнишь свою прошлую жизнь, смерть. Кажется, это не может быть нормой. — Да, Коко-сан, — тихо буркнула, неосознанно нахмурив брови. Коко-сан внимательно посмотрела на меня своими миндалевидными глазами, в которых плескалась тихая почти незаметная тревога. Её пальцы, тёплые и удивительно нежные для такой загрубевшей от работы кожи, снова провели по моим волосам. — Хочешь, мы перенесём вживление? — тело крупно вздрогнуло, но я сжала ладони, сминая ткань на штанах. Мотнула головой, поджимая губы в тонкую полоску. Ладони сжались в кулаки так, что ногти впились в кожу даже через слой ткани. Нет. Никаких отсрочек. Чем раньше, тем лучше. — Хорошо, — она выдохнула, и в её голосе послышалась та же смесь обречённости и понимания. Женщина не стала уговаривать. В этом клане, клане Абураме, долгие дискуссии настоящая роскошь. Есть действия и его цена. Мы вместе выдохнули напряжение, когда её большая по сравнению с моей ладонь обхватила мои маленькие пальцы. Коко-сан едва видно ободряюще улыбнулась уголками губ, посмотрев мне в глаза и кивнув. Я позволила ей вести себя, мои короткие ножки двигались сами по себе, по инерции неся тело вперёд и отстукивая сандаликами по деревяному полу ритм, которого уже не слышно за бешенным биением сердца в ушах. Абураме. Клан жуков, насекомых, паразитов. Само название не вселяет оптимизм, но знание... Знание уже вызывает тихий, весьма обоснованный ужас, трепещущий ощущением лапок под кожей. Мы шли вглубь комплекса, и воздух становился прохладнее, влажнее, насыщеннее сладким запахом переспелых фруктов и чем-то пряным маслянистым, не очень приятным. Это не запах личинок. Как объясняла Коко-сан, запах самих червей был иным – нейтральным, как зелёный чай или воск используемый для сёдзи. Насупилась, выдыхая противный запах чего-то сдохшего. — Не нравится запах? — женщина понимающе улыбнулась, чуть щурясь. Мягко и почти неслышно выдохнула смешок. — Мне тоже. Так пахнут взрослые особи кикайчу. Я поморщилась, пытаясь делать как можно более мелкие вдохи. Через рот дышать совсем не вариант, не хочу чтобы запах прилип к нёбу. «Кикайчу». Звучит слишком научно и сухо без эмоциональной окраски, без передачи всего спектра испытываемых сейчас мной эмоций. Да, я теперь маленькая часть клана Абураме, и моё отвращение было иррациональным, животным, родом из мира, где мерзких насекомых давили тапком, а не добровольно впускали их себе под кожу. Это ж паразитизм в чистом виде! Но под этой бурей эмоций и всех оттенков отвращения угадывалась холодная иголка любопытства. Оно заставляло идти дальше. Коко-сан скользнула сёдзи в сторону. Комната за ней на первый взгляд оказалась небольшой и почти пустой, совершенно неброской. Но если прислушаться к зловещей тишине, то можно различить едва слышимые шорохи и постукивания, какое-то вязкое живое бульканье в сосуде. В центре комнаты стоял высокий старик в чёрных очках и с высоким воротником-стойкой, настоящий гигант в сравнении даже не со мной, а с Коко-сан. Чуть поодаль от его ног я приметила решётку в полу, слишком подозрительную для "обычной" комнаты. Тяжело сглотнула в попытке смочить вдруг пересохшее горло. Между решёткой и, скорее всего, старейшиной стоит низкий круглый столик на коротких ножках. На чёрном каменном столе завёрнутый в белую ткань лежит предмет. «Не шкатулка», – мелькнула быстрая неосознанная мысль, отчего стало еще больше не по себе. Ткань шевелилась. — Приблизься, Азарни, — его голос в этой голой комнате прозвучал особенно безэмоционально и шершавее. Меня мягко подтолкнули вперёд, оставаясь у двери молчаливым наблюдателем. Я сделала несколько коротких шагов вперёд, чувствуя как холод каменного пола проникает сквозь тонкую подошву сандалий. Подойдя к старику, остановилась в нескольких шагах, когда он кивнул. Путь странным образом закончился прямо над решёткой. Мурашки (или что похуже) пробежались по изгибу позвоночника, сбегаясь на затылке и поднимая волоски. — Взрослая кикайчу – инструмент и оружие, защита. Личинка является началом, основой целого роя. Она чиста. Она голодна. И у неё нет иной воли, кроме воли роя. Твоя воля станет её волей. Твоя чакра – её пищей и её плотью, а тело – домом. Протяни руки. Послушно протянула свои мягкие дрожащие руки. Руки ребёнка, с ямочками и ещё совсем нежной кожей. Чуть отвернула голову, пришурившись и поглядывая на ладошки сквозь густые ресницы. Старейшина плавно убрал ткань со стола, одним движением сдёрнув её. Под ней оказался мутный комок чего-то. Студенистый, полупрозрачный, цвета тёмного мёда и медленно, едва заметно, пульсирующий. Комок рвоты подкатил к горлу, но сразу был подавлен. Горько кислый вкус осел на языке, блевать захотелось ещё больше. В этом студене угадывалось движение множества крошечных, почти полностью прозрачных личинок. Это одновременно и отталкивающе и гипнотизирующе странно. Я не смогла зажмуриться полностью или отвести взгляд. — Это ядро роя, — пояснил старик. — Его зачаток. Оно вырастет внутри тебя и обретёт форму, которую ты дашь ему своей волей и чакрой. Оно станет продолжением твоего тела, твоей неотъемлемой частью, тобой. Он взял мои руки и мягко, но неумолимо опустил их на отвратительно тёплую, живую массу. На ядро. Окоченевшие пальцы сжались, сгребая студень. Контакт. Словно электрический ток пробежался иголками по всем нервным окончаниям, которых у меня, казалось стало в сто раз больше. Волна мурашек, жужжания, тихого, настойчивого шевеления. Я физически почувствовала их голод, голод к тому, что внутри меня. Паника оглушающей волной накатила с головой. Воздуха стало не хватать, и я часто задышали через рот. В глазах потемнело, красочные кляксы накладывались вспышками на темноту. Нетнетнетнет. Я НЕ ХОЧУ! Я НЕ- Но вместо ожидаемой разрывающей боли было только тепло. Глубокое, пульсирующее тепло, как от грелки. Оно начало подниматься к запястьям, растекаться по рукам, обволакивая кожу. И вместе с теплом пришло... ощущение. Не зрение, не слух. Скорее, осознание. Мириад крошечных, простых сознаний. Голод. Любопытство. Готовность. Не было боли и когда личинки пошли под кожу. Чувство густой заполненности и растяжение всех пор сменило панику, наполняясь любопытством. Приоткрыла глаза. И тут я увидела, как тонкие, как волос, линии поползли от запястей вверх по предплечьям, под рукава юкаты. Они показались мне не просто уродливыми, а интересными. Они похожи на замысловатый, живой татуированный узор. Их движение под кожей вызвало не боль, а сильнейший зуд и глубокий, внутренний трепет – смесь брезгливости и странного, наркотического удовольствия от того, что пустота внутри заполняется. Я чувствую их. Не как отдельных существ, а как тихое, постоянное присутствие. Как вторую, более медленную и ощущаемую циркуляцию крови. Как тонкий плотный слой между телом и миром. Щит и паразит. Орудие и угроза. Угроза не для меня, надеюсь. Это было отвратительно. Это было любопытно. Это было моё. На столе не осталось и следа тёмного комка. Только на ладонях, если приглядеться, угадывались слабое маслянистое поблёскивание, когда я поворачивала руки. — Добро пожаловать в клан, Абураме Азарни, — уловимо довольно проскрипел старик, впервые за время кивнув. — Теперь ты одна из нас. Навсегда. Сзади раздался сдавленный вздох Коко-сан. Облегчение? Грусть? Наверное, всё вместе. Я сжала кулаки, опустив руки и послушно кивнув. Под кожей отозвалось колющим зудом. Разжала ладони и посмотрела на них. Они выглядят прежними, детскими, обычными. Но я-то знаю. Они уже никогда не будут прежними. Как и я.