Save a horse ride a cowboy

Солнце висело низко, будто на изломе горизонта, его свет был жёстким, почти металлическим. Зима на Диком Западе – это не белая открытка из какого-нибудь восточного городка. Это суровая, стылая тварь, что приходит без приглашения и садится на край кордюры, как усталая ведьма, и остаётся, покуда не вымерзнет всё лишнее. Снег тут не ложится пухлым пледом. Он колет. Режет. Сыплется, как сухая соль из разорванного мешка. Ветер хлещет по улицам Silver Hollow так, будто пытается сорвать краску со стен и дерёт кожу с лиц. Песок, не привыкший к влаге, смешивается со снегом, превращается в грязно-серую кашу под сапогами, и каждый шаг по ней звучит тихим хрустом, словно кто-то ломает мелкие кости. Дым из каминов поднимается столбом и тут же рвётся на клочья порывами, которые свистят между досками домов, как будто в каждом щелевом проёме сидит свой маленький голодный призрак. Коней выводят редко: животные тяжело дышат в морозе, и пар из ноздрей стоит клубами, как у драконов, которые уже готовы извергать пламя. Зимой город затихает. Эта тишина не уютная. Она настороженная. Все сидят ближе к печам, шёпотом делятся дурными предчувствиями, бокалы с виски часто заменяют на кружки чего-то горячего, которые держат двумя руками, чтобы согреться. В такие месяцы ночь приходит слишком рано и уходит слишком поздно, и кажется, что солнце – то самое золотое, за которое ковбои продают душу – на кого-то обиделось. И всё же есть в этой зиме что-то красивое, почти поэтичное. Луна над чёрными силуэтами гор светится синим огнём. Звёзды висят низко, как прибитые к небу гвоздями. А тишина… тишина будто создаёт отдельную комнату, отдельный мир. Где можно прятать чувства, мысли, желания, особенно те, что никому нельзя показывать. Лошадь Намджуна нервно переступала копытами, когда он остановился у выцветшей таблички на въезде в город: Silver Hollow Население: неизвестно Кто-то когда-то пририсовал рядом кривую стрелу и вычеркнул «silver». Оставалось просто Hollow – пустота. Он спешился, обдуваемый ледяным ветром, и тяжело огляделся. Пыльный воздух, в котором из ноздрей его кобылы вырывались клубы дыма, душил. Дома, будто вырезанные из серого дерева, прижимались друг к другу, словно боялись глядеть в глаза тусклому солнцу. Всё было... тихо. Подозрительно тихо. На грудь давил металлический значок, недавно полученный. Шериф Ким Намджун. Слишком чистый. Слишком новый. Почти как он сам в этом месте. Он сжал кулак, будто это спасет его от лёгкой дрожи. Он не боялся. Почти. Просто... Дикий Запад не терпел сомнений. Не терпел мягкости. Не терпел таких, как он. Он никогда не засматривался на девушек, хотя и пробовал. Из желания быть «как все». Но в тех взглядах не было искры. Не было того странного жара под кожей, что вспыхнул сейчас, едва он ступил на крыльцо первого попавшегося здания. Скрип двери был густым, как патока. Бар. Конечно. Где ещё начинают чужаки? Внутри пахло бурбоном, пылью, полированным деревом. И вишнёвой настойкой. Или это просто он вошёл. Он стоял за стойкой: высокий, в белой сорочке с закатанными рукавами, будто позабыв, что на улице давно не лето. Свет падал сбоку, и волосы отливали янтарём. Он не был молодым, но не мальчиком, нет. И в этом было что-то опасное. Он поднял глаза. И встретился взглядом с ним. – Впервые в Hollow? – голос был глубокий, мелодичный. Намджун сглотнул. – Ким Намджун. Шериф. Пауза. Никаких аплодисментов, никаких фанфар. Лишь вздох и лёгкий кивок. – Тогда тебе стоит налить. За храбрость. – И только потом, со странной усмешкой: – Джин. Владелец. Тот, кто всё слышит, но ничего не помнит. Именно в тот миг, как он улыбнулся – нешироко, но с оттенком лёгкой насмешки, – Намджун понял: этот город будет адом. Потому что впервые за всю свою жизнь он смотрел на мужчину и думал, что хочет остаться тут ради него. Прошла неделя. Потом ещё одна. Silver Hollow не торопился открываться перед новым шерифом. Люди привыкли бояться – банды, друг друга, самого воздуха, который будто пах кровью. Намджун привык к одиночеству. Но не к этим… взглядам. Каждое утро он проходил мимо «The Rope». Каждый вечер тоже. Иногда останавливался. Иногда только краем глаза ловил движение на веранде, где Джин курил, лениво опираясь плечом на дверной косяк. Иногда ловил на себе его взгляд. Флирт был лёгким, как ветер. Но резал как нож. – Шериф, вы снова без спутницы? – Я не заинтересован. – Плохой ответ. Лучше уж сказать: ожидаю подходящего человека. Джин говорил это небрежно, с хрипотцой, иногда поднося к губам сигарету, иногда – не отводя взгляда. А Намджун… Умирал внутри. Он не умел отвечать. Только отворачивался резче, чем следовало. Только мял шляпу в руках дольше, чем нужно. Только уходил слишком быстро и возвращался взглядом, когда было поздно. Потом Джин зовёт его на конную прогулку, в один из тех дней, когда погода почти приятная. Солнце слегка пригревает, даёт передышку. Впереди ещё несколько месяцев леденящих ветров, но сегодня можно погреться. Хотя отогревает скорее улыбка Джина, который оставил бар на Юнги. Никто из них не говорил, что это свидание, хотя выглядело именно так. Джин смеялся, при этом подначивая шерифа в своей непередаваемой иронично-саркастичной манере. Снег ещё лежал повсюду, но не белым саваном, а перламутровой вуалью на серой пыльной земле, в которой солнце играло искрящимся отблесками. День выдался на редкость тёплым для зимы, мягким для края, где даже трава обычно режет ноги, как нож. Джин стоял у конюшни и, впервые за долгое время, выглядел так, будто мир ему сегодня даже нравится. Он поправлял подпругу, когда заметил Намджуна. Улыбка у него вышла лёгкая, почти солнечная, но с резким отблеском, будто искра на отполированным дуле револьвера. – Ты пришёл, – сказал он, словно удивлялся, будто в глубине души ожидал, что шериф всё же передумает. – Ты позвал, – ответил Намджун спокойно, но глаза у него были мягче обычного. – Смотри-ка, умеешь в логические цепочки, – усмехнулся Джин, хлопнув коня по шее. – Надежда есть. Намджун фыркнул, сделав вид, что сердится. Но было видно, что он пьёт каждое слово, как воду после долгой дороги через ветряные прерии. Он поймал взгляд Джина, и в этот миг всё вокруг – шелест ветра, тихо ржащие лошади в конюшне, шум города – растворилось, будто в утреннем тумане. Остался только этот странный, опасно вкусный простор между ними. Они выехали за город. Дорога была чиста от следов, снег под копытами хрустел, как сахар. Солнце разогревало воздух едва-едва, но именно настолько, чтобы казалось: да, возможно, сегодня мир добр. Джин ехал чуть впереди. Когда он оглядывался через плечо ради короткой, ободряющей, совершенно ненужной усмешки, Намджун чувствовал, что сердце у него делает странную вещь – расправляет крылья. Он ненавидел такие ощущения. Совершенно бесполезные. Ведущие только к беде. Но разве это что-то меняло? – Ты смеёшься… – протянул он, догоняя бармена. – С чего это такая радость? – С того, что ты выглядишь, – Джин кивнул на шерифа, – как человек, которого впервые за месяц вытащили из могилы. Нормальное кровообращение тебе к лицу. – Я всегда так выгляжу. – Нет, – сказал Джин, прищурившись. – Иногда ты смотришь так, будто тянулся к солнечному свету и передумал. Сегодня – не передумал. Намджун покачал головой, скрывая улыбку. Джин говорит метафорами так легко, будто дышит ими. И каждая его фраза была ударом по стальному контролю, который шериф нёс годами. – Перестань это делать... – Делать что? – такое искренне недоумение, будто и правда не понимал. – Флиртовать со мной, Ким Сокджин. – Хочу напомнить, – Джин шикнул на него, будто на непослушного подростка, – что это свидание. Он сказал это так буднично, что Намджун чуть не вывалился из седла. – Мы… – шериф прочистил горло. – Мы ведь… – Не произносили этого вслух? – Джин усмехнулся. – Это не значит, что у меня плохое зрение. Или воображение. Сказано было легко, но в глубине голоса теплилось что-то хрупкое. Он редко позволял себе такие признания. Слишком много дерьма в мире видел. Слишком мало верил. Тропа вывела их на пригорок. Оттуда городок казался игрушечным, солнце играло бликами на крышах. Намджун остановил коня, и Джин тоже. Сокджин посмотрел в упор, без тени шутки. В его взгляде было что-то нежное, что он обычно прятал за улыбками и сарказмом. – Знаешь, – сказал он тихо, – ты смеёшься страшно редко. Но когда смеёшься… Мне хочется делать глупости. – Например? – Например, вот такие прогулки. В разгар рабочего дня. С шерифом, у которого слишком честное лицо и слишком мало инстинкта самосохранения. Намджун усмехнулся, опустив взгляд, но в душе что-то вспыхнуло. Ветер прошелестел сухими травами, снег сорвался с ветки и упал под копыта. И среди этой короткой оттепели, внутри этого украденного у зимы дня, невозможно было не заметить, что на двоих у них слишком много молчания, слишком много желания, чтобы назвать это чем-то иным, чем свиданием. – О каком инстинкте ты говоришь? – О твоих взглядах, о походах в бар каждый вечер... – Туда все ходят каждый вечер, – тихое бурчание под нос, будто Джин его отчитывал. – Туда ходят, – согласился Джин и чуть повернул коня, чтобы быть к Намджуну лицом. – Но не так, как ты. Он сказал это спокойно, без нажима. И от этого слова легли тяжелее, чем если бы он усмехнулся или поддел. – Ты заходишь, – продолжил он, – будто каждый раз решаешь, стоит ли тебе вообще существовать в этом помещении. Будто бар – это исповедальня, но я – не священник, которому можно довериться. Намджун поморщился. – Ты преувеличиваешь. – Я наблюдателен, – мягко поправил Джин. – Профессиональная деформация. Владелец салуна видит людей насквозь. Особенно тех, кто отчаянно делает вид, что ему ничего не нужно. Он спешился первым, зажал поводья в руке так крепко, будто они помогали удержаться не только в седле, но и в реальности. И только потом посмотрел на Намджуна снизу вверх. Солнце било ему в спину, очерчивая плечи светлым ореолом. Чёрт возьми, он делал это не нарочно, ведь правда? Намджун тоже спешился. Сапоги утонули в подтаявшем снегу. Земля под ними была мягкой, вязкой, как будто сама не знала, зима она ещё или уже нет. – Ты думаешь, я не понимаю, – тихо сказал он. – Думаешь, я не вижу, чем это может закончиться? – Я думаю, – ответил Джин так же тихо, – что ты слишком много думаешь. Он сделал шаг ближе. Ровно настолько, чтобы это уже не казалось просто дружбой, но оставляя выбор за Намджуном. – Этот город, – продолжил он, – не про правду. Он про выживание. Про компромиссы. Про «не смотри туда, и, может, тебя не тронут». Ты сюда приехал с законом, как с иконой. Это… смело. И глупо. – А ты? – Намджун поднял на него взгляд. – Ты живёшь, будто тебе всё равно. Джин усмехнулся. Криво. Чуть устало. – Я живу так, будто мне уже однажды было слишком больно, чтобы снова рисковать без необходимости. Слова повисли в тишине. Слишком откровенно. Ветер тронул полы шляпы Джина, тот на секунду придержал её рукой – жест простой, бытовой. И почему-то от этого Намджуну стало нестерпимо тепло. – Тогда зачем ты меня позвал? – спросил он наконец. Джин не ответил сразу. Он смотрел куда-то в сторону города, на крыши, на дым, на тонкую ленту дороги, ведущей в Silver Hollow. Потом перевёл взгляд обратно на Намджуна. Смотрел долго, прямо в глаза, будто искал там ответы. – Потому что иногда, – сказал он, – хочется забыть, что мир – это серое месиво. И поверить, что где-то ещё есть линии. Чёткие. Как у тебя. Он протянул руку к белоснежному воротнику рубашки Джуна. Остановился в паре дюймов. Не коснулся. – Но ты прав, – добавил он уже тише. – Это опасно. Намджун задержал дыхание. Он мог сделать шаг вперёд. Мог в мгновение сократить это расстояние. Мог позволить себе одну-единственную слабость... Вместо этого он отвёл взгляд. – Тогда, – сказал он глухо, – тебе стоит перестать меня звать... на свидания. Джин медленно опустил руку. Улыбка исчезла. Осталось что-то другое, холодное, собранное. – Тогда тебе, – ответил он ровно, – стоит перестать приходить. Они стояли так ещё несколько секунд. Два человека посреди ветряной прерии. Без прикосновений. Без обещаний. Слишком честные для этого города и слишком осторожные, чтобы признаться, что уже перешли черту. Солнце клонилось к закату. Тепло уходило. Они сели в сёдла молча и поехали обратно. Рядом, но не вместе. Silver Hollow встретил их тишиной. Намджун думал, что так лучше. Так правильно. Но Джин, теперь не просто дьявольски красивый, но и невозможно далёкий, ехал впереди с прямой спиной, будто ему и правда больно. Хотя Намджун держался из последних сил, чтобы не завернуть за ним к салуну. Он лишь кивнул, приложив пальцы к шляпе. И поехал дальше, к участку. Эта зима обещала быть долгой.

• 🐎 •

Как ощущается злость? Как большой тягучий шар, который меняет форму и норовит лопнуть от одного неудачного взгляда или слова. Нечто бурлящее, кипящее, обдающее жгучими каплями. И не возможно остановить или отрегулировать поток, невозможно выплеснуть всё, хоть как ты не круши всё вокруг. Ты будто сгораешь изнутри не в силах справиться или как-то это изменить. И даже стрелять по жестянкам за городом не помогает. Не помогает скакать на пределе возможностей жеребца в ночь. Не помогает завалить себя рутинной работой по проверке всех дел и отчётов за год. Не помогает даже не проходить мимо салуна, в который тянет неведомой силой. А обида? Она собирается комком в горле. Горьковатым, не дающим сглотнуть. Будто слёзы подступают, но при этом так и не проливаются. Ты вроде и понимаешь, что иногда глупо, иногда неоправданно, но всё равно она горчит на языке настолько, что никакими сладостями не заешь. Он злится на себя, что так и не решился на что-то. И обижается на Джина, который все так же сияет, приветливо разливая выпивку посетителям бара. Джун правда пытался не приближаться, но не смог. Теперь только сидит не за барной стойкой, греясь в лучах его красоты, а угрюмо в углу. Наблюдая из тени. Плевать. Злость в нём жила странно, не рвалась наружу, не требовала крови. Она просто оседала тяжелым грузом. Silver Hollow не замечал его состояния; город вообще редко замечал что-то, кроме собственной тени. Люди входили в салун, выходили, смеялись, ругались, проигрывали деньги и жизни. А Намджун думал, что это, должно быть, и есть ад: быть рядом и не иметь права. Джин был там же, за стойкой. Тот же. И другой. Он смеялся легко, красиво, будто знал какой-то секрет, который остальным не снился. Его руки двигались уверенно, ловко, он наливал, протирал стаканы, наклонялся к посетителям, слушал, кивал. В какой-то момент кто-то из приезжих положил локоть слишком близко, позволил себе лишнее слово – Джин ответил улыбкой, но холодной, выверенной, такой, что даже самый тупой понял: дальше нельзя. Намджун видел это. И чувствовал, как злость скручивается в груди сильнее. Он злился не потому, что Джин флиртовал. Он злился потому, что умел быть таким со всеми. И потому, что с ним больше не был. – Шериф, – шепнул Чонгук, его помощник, присаживаясь рядом на секунду, – вы выглядите… ну. Как человек, которого переехала лошадь. Дважды. – Работай, – отрезал Намджун. Чонгук послушно исчез, но взгляд у него был слишком понимающий для его возраста. Это раздражало. Джин заметил Намджуна не сразу. Или сделал вид, что не заметил. Потом всё же поднял глаза на долю секунды. Их взгляды встретились. Ничего не произошло. Ни кивка. Ни усмешки. Ни привычного ироничного укола. Это было хуже всего. Намджун опустил глаза первым. И ненавидел себя за это. Позже, уже глубокой ночью, когда салун начал пустеть, он всё ещё сидел там. Один. В углу. Джин протирал стойку, Юнги пересчитывал деньги, лампы коптили тёплым, сонным светом. – Ты собираешься смотреть на меня весь вечер или всё-таки уйдёшь? – голос Джина прозвучал ровно. Не громко. Не для всех. Намджун поднял голову: – Я плачу за выпивку, – сказал он глухо. – Имею право сидеть. – Имеешь, – кивнул Джин. – Но ты не пьёшь. – Не хочу. – Лжёшь. – Я при исполнении... – В баре? Между ними снова возникло это натянутое, плотное, как верёвка, молчание. Юнги бросил на них короткий взгляд, вздохнул, разве что глаза не закатил, и ушёл в подсобку. Умный парень. Слишком. – Ты злишься, – сказал Джин тихо, вытирая руки полотенцем. – И это заметно. – Мне позволено, – Намджун встал. Медленно. – Ты сам сказал, что не в этом городе. Джин посмотрел на него внимательно, без насмешки или маски с улыбкой, которую всегда носил: – Правда в том, – ответил он, – что ты ушёл. – Потому что ты сказал, что это опасно. – Потому что ты испугался. Это попало точно. Намджун сжал кулаки: – Я – шериф. – А я живой человек, – тихо сказал Джин. – И я тоже испугался. Но я хотя бы был готов попробовать... И снова молчание. Оно было густым, хранило много несказанного. – Я не могу, – выдохнул Намджун. – Не так. Не здесь. – Тогда не стой в моём салуне, – сказал Джин все так же тихо, но жёстко. – Не смотри так, будто я – твоя ошибка. Намджун смотрел на него долго. Слишком долго: – Спокойной ночи, – сказал он официально. – Береги себя, шериф, – ответил Джин так же официально. – Да потрахайтесь уже, – устало бросил в них Юнги, накидывая пальто. Оба замерли, пока бармен проходил мимо, закутываясь в полы от морозного ветра снаружи. Дверь скрипнула. Холод ударил в лицо. Эта зима стала ещё длиннее.

• ❄️ •

А потом Silver Hollow замело. Погода будто взбесилась. Ветер свирепствовал так, будто как минимум дул с Аляски. Юг не должен так выглядеть. Здесь снег – ошибка природы, чужак. Он режет кожу острыми снежинками, смешанными с песком, лезет под воротник, будто хочет напомнить: этот край не прощает слабости. Silver Hollow замолкает. Деревянные стены стонут. Лошади хрипят от страха. Люди становятся уязвимее, злее, перепуганнее, потому что холод не оставляет места доброчестности. И в этой белой ярости очень легко потерять город. И очень сложно не потерять друг друга. Метель отрезает городок от остального мира. Телеграф молчит. Дороги исчезают. Колея обледенела, поездов не будет до улучшения погодных условий, тем более конных повозок. Намджун берет руководство на себя. Он организует ночные обходы, следит за порядком, спасает тех, кто застрял в пути. Джин открывает салун как убежище: тепло, виски, одеяла, суп. «The Rope» становится сердцем городка. Сюда приходят за компанией, последними новостями или просто чтоб не оставаться в одиночку. Они работают рядом, но не вместе. Ни взгляда лишнего. Ни слова. До тех пор, пока одним вечером Джин не возвращается в салун. – Он сказал, что в паре километров у него склад с сухим пайком на экстренный случай, – в голосе всегда спокойно Юнги сейчас слышались не привычные нотки раздражения, а беспокойство. – Паре километров куда? – Намджун сжимал ладонь на кобуре револьвера так сильно, что на коже отпечатывались все швы и рельефы. – Да хрен его знает, – Юнги перестал натирать бокал, который и так блестел. – Хён никому не раскрывает своих секретов. – На юго-западе по дороге в Лонг Пайк, – низкий баритон за спиной. – Я покажу. Намджун лишь кивнул. Не время выяснять, откуда сынок мэра знает то, что не знает даже Юнги. – Моя лошадь в конюшне мэрии, я быстро, – мужчина развернулся на каблуках и стремительно покинул бар. Намджун вопросительно выгнул бровь на Юнги. – Я что, похож на того, кто будет рассказывать тебе все сплетни? – Ты же бармен, – Намджун был готов даже на сплетни сейчас. Беспокойство за Джина давило неприятным комом в груди. – Поэтому я хорошо умею хранить чужие тайны, – он щёлкнул языком и многозначительно посмотрел на шерифа, прежде чем скрыться в задней комнате. Что ж, наверное стоит быть благодарным за то, что Юнги такой, ведь и его тайна останется в сохранности. Но пропажа Джина беспокоила его все сильнее. Накинув шерстяное пончо поверх и поглубже натянув шляпу, Намджун вышел из салуна. Его кобыла, накрытая попоной и привязанная с подветренной стороны, недовольно фыркнула, когда мужчина вывел её перед салуном – ветер усиливался. – Шериф! – Мистер Ким. – Что вы, просто Техён. Он уже в седле, закутанный в длинное пальто, ворот поднят почти до ушей. Снег облепил ресницы, сделал взгляд жёстче. Улыбки не было, только терпеливое ожидание. – Не лучшее время для прогулок, – сказал Намджун, выходя из-под навеса. Ветер тут же вцепился в лицо, словно проверяя на прочность. – Днём было тихо. Хён не учел, что погода слишком изменчива. Намджун стиснул зубы. Хён. – Веди, – коротко бросил он. Но блеснувшие пониманием глаза Техёна от внимания шерифа не укрылись даже за зимней стужей. Они выехали из города почти вслепую. Silver Hollow остался позади серым пятном, которое тут же начало растворяться в снежной взвеси. Дома, заборы, вывески – всё исчезало, растворялось в серости с каждым шагом лошади. Ветер выл. Не образно, по-настоящему. Снег бил по лицу, забивался под шарф, под манжеты, скрипел на зубах. Лошадь Намджуна шла уверенно, но напряжённо, каждый шаг с усилием, будто земля сопротивлялась. – Мы встречались с хёном, недолго, – сказал Тэхён, не оборачиваясь. Намджун не знал, что ответить. И нужно ли. – В этом городе не такой большой выбор... Неопределенный жест рукой в воздухе. Вполне точное описание того, кем он являлся. – Поэтому я знаю о складе. – Это не моё дело, – буркнул в ответ Намджун. Техён не ответил, но было очевидно, что не поверил. Дорога давно потеряла очертания. Остались только смутные ориентиры – редкие столбы, полузанесённые камни, линия холмов, угадываемая скорее интуицией, чем зрением. Намджун ловил себя на том, что постоянно ищет глазами что-то знакомое. След. Тень. Любой знак. Он не позволял себе думать о худшем. Не имел права. Шерифу нельзя паниковать. Но внутри всё равно скреблось мерзкое, тревожное чувство, будто кто-то медленно выкручивал нутро. – Там, – Тэхён резко поднял руку. Чуть в стороне, у низкого склона, темнело нечто неправильное. Лошадь. Не привязанная. Полузасыпанная снегом. С опущенной головой и дрожащими боками. Намджун спешился раньше, чем остановился полностью. – Чёрт, – он узнал её сразу. Джин любил эту кобылу. Упрямую, с норовом. Не бросил бы просто так, тем более с навьюченными мешками. – Он где-то рядом, – сказал Тэхён тише. Впервые без уверенности. Они разделились, выкрикивая имя, но ветер рвал слова на куски, уносил прочь, будто смеялся. Намджун обшаривал взглядом пространство вокруг, и вдруг заметил тёмное пятно у камней. Джин сидел, привалившись спиной к валуну. Пальто расстёгнуто, шарф съехал, волосы облеплены снегом. Он поднял голову не сразу, будто это стоило больших усилий. – Вот уж не думал, что ты придёшь, – хрипло сказал он, и даже сейчас в голосе скользнула привычная ирония. Намджун опустился перед ним на колено, не задумываясь. Перчатки были мокрыми, пальцы сразу заледенели, но он уже тянулся к лицу, к плечам, проверяя цел ли. – Ты идиот, – выдохнул он. – Абсолютный. – Взаимно, шериф… – Джин попытался усмехнуться, но дрогнул. – Лёд. Под снегом. Лошадь оступилась, я… неудачно. – Молчи, – резко сказал Намджун. – Береги силы. Он скинул пончо, укутал Джина, прижал ближе, закрывая от ветра собственным телом. Это было слишком близко. Слишком интимно. Но сейчас не существовало ни города, ни слухов, ни запретов. Только холод и человек, которого нельзя было потерять. Кто-то жалобно мяукнул из вороха одежды. Из-под свитера бармена показался черный носик и блестящие глазки – его тоже прижало. Намджун вопросительно посмотрел сначала на кота, потом на мужчину. – Он прятался на складе от метели, не бросать же... Тэхён появился сбоку, быстро оценил ситуацию: – Нужно возвращаться. Сейчас же. Намджун кивнул. Он поднял Джина осторожно, будто тот был сделан из стекла, и впервые позволил себе одну мысль, ясную и страшную в своей простоте: если бы он не успел.. закон, город, репутация не стоили бы ни черта. Джин уткнулся лбом ему в плечо. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы никто не заметил. Кроме самого Намджуна. – Удержишься в седле? – неуверенный кивок все решил. Бармен тут же оказывается в руках Техёна, который уверенно обнимает того за талию. Намджун буквально вскакивает в седло, садится глубже, ноги в стремена. Техён подсаживает Джина перед лукой, почти на переднюю часть седла, буквально на бедро всадника. Спиной к груди Намджуна под недовольное мяуканье из-под пончо. Его вес частично держит сам Джун – руками, корпусом. Это утомительно, но так безопаснее. Ещё и приходится не занятой поводьями рукой обхватить за талию, удерживая от падения. Джин слишком ослаб. Они двинулись шагом. Техён вёл лошадь Джина, переложив предварительно на нее сдельную сумку Намджуна – его кобылу нужно было максимально разгрузить. Долго так ехать нельзя. Это тяжело для лошади и адски неудобно для людей. Но несколько километров – реально. Скользкое седло, сбившееся дыхание, напряжённые руки Намджуна. Сокджину и хотелось бы съязвить о том, что не так он планировал посидеть на коленях шерифа, но боль от падения и так сковывает грудную клетку. И ветер все никак не унимается, кажется, только крепчает. Добираются до салуна они уже почти с закатом. Хорошо, что Техён прекрасно ориентируется, иначе Намджун уверен, что потерялся бы в прериях в метель. Когда «The Rope» наконец вынырнул из снежной пелены, он выглядел как корабль-призрак с мягким жёлтым светом в окнах, чудом не севший на мель. Дверь распахнулась ещё до того, как они успели спешиться. – Чёрт возьми… – выдохнул Юнги, и в этом коротком звуке было больше эмоций, чем он обычно позволял себе за год. – Я же говорил, что он ненормальный. Намджун не ответил. Он осторожно сполз с седла, удерживая Джина. Затем они с Техёном практически сняли того с лошади. Бармен попытался сделать шаг сам и тут же повис на шерифе. – Тише, герой, — буркнул Намджун, подхватывая его крепче. – Твоя репутация бессмертного владельца салуна сейчас не впечатляет. – А я думал, ты любишь честных людей, – хрипло ответил Джин. – Вот я и честен. Мне паршиво. Внутри салуна пахло теплом, мокрой шерстью и человеческим страхом, который медленно оттаивал. Приветственные возгласы доносились со всех сторон. Техён попросил кого-то разгрузить лошадь Джина. Но Намджуна совсем не это беспокоило. Пока они поднимались по лестнице на второй этаж, где и жил Сокджин, тот шипел от каждого движения. Добравшись до спальни, он мешком осел на кровать. Кот тут же выскользнул из-под пончо и устроился у него на груди, свернувшись клубком, словно считал себя главным оберегом в этой истории. – Рёбра, – коротко сказал Намджун, присев рядом и осторожно надавив ладонью. Джин поморщился, но не отдёрнулся. – Ушиб, возможно трещина. Завтра посмотрим, если погода даст вызвать врача. Юнги, бесцеремонно открыв дверь ногой, уже тащил одеяло и кружку с горячим бульоном. – Завтра, – эхом повторил Джин и посмотрел на него снизу вверх. – Ты остался. Это не был вопрос. Это было признание факта, от которого внутри у Намджуна что-то болезненно и правильно встало на место. – Я шериф, – сказал он глухо. – Я не сбегаю. Юнги кашлянул. Он, словно курица-наседка, закружил вокруг бармена, устраивая его удобнее, снимая влажное от растаявшего снега пончо и пальто, укутывая в одеяло и вручая дымящуюся кружку. – Сухое тепло и горячая еда, – безапелляционно. Недовольный кот, по сути котёнок-подросток ещё, снова вскарабкался на кровать, устраиваясь в ногах. Он явно никуда не собирался уходить от спасшего его человека. Тэхён бесшумно стоял в дверях, будто хотел лично удостовериться, что все в порядке. Бросив последний внимательный взгляд, он натянул перчатки. – Я проверю коней и вернусь в мэрию, – сказал он. – Город… держится на вас двоих. Как ни крути. – Тэ, спасибо, – Джин кривовато улыбнулся. Ничего не ответив, только коснувшись двумя пальцами шляпы, он ушёл, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Метель снова завыла снаружи, но здесь, в этом крошечном острове света, стало вдруг слишком тихо. Пробурчав, что он снова должен за всем следить, Юнги спустился вниз. Хотя все прекрасно знали, что на Мина можно положиться. И недовольство в голосе показное. Джин осторожно накрыл ладонью запястье Намджуна, который присел на край кровати. Не сжал. Просто коснулся. Как будто проверял: настоящий ли. – Я не хотел, чтобы ты шёл за мной, – сказал он тихо. – Но, чёрт… я рад, что ты пришёл. Намджун смотрел на эту руку. На побелевшие от холода пальцы. На человека, который привык выживать в этом сурового крае, а сейчас оказался слишком близко к совсем другой грани. – Больше так не делай, – сказал он надломленно, впервые показывая свой страх за Джина. – Этот город и так трещит по швам. Джин усмехнулся уголком губ. – Ты плохо меня знаешь, шериф. Я всегда делаю глупости. Просто обычно выхожу из них сухим. Он прикрыл глаза, усталость наконец взяла своё. Намджун не убрал руку. И впервые за всё время позволил себе роскошь не думать о том, кто что увидит, кто что скажет, и сколько стоит честность на Диком Западе. Снаружи метель продолжала бесноваться. Снег бил по стеклу, ветер продолжал завывать пуще стаи койотов. Джин уже проваливался в сон. Он так не хотел, чтобы Намджун уходил, но и просить остаться будто не имел права. Урчащий в ногах кот единственный, кто разбавлял шум непогоды в комнате. Выдохув, будто что-то для себя решил, Намджун скинул сапоги, которые глухо стукнулись о деревянный пол. – Двигайся... Весь мир Сокджина сузился до теплых сильных рук, которые его обнимали. До аромата кожи и бьющейся венки на шее, куда он уткнулся носом. – Не уходи, – почти жалобно. – Да куда уж я теперь денусь, – глухо в волосы. «Возможно, эта вылазка была не такой плохой идеей», – подумал Джин, переплетая ноги и игнорируя боль в рёбрах. – Всё-таки мне удалось затащить тебя в постель, – он хихикнул, обжигая кожу дыханием. – Так вот какую цель ты преследовал, валясь в метель с лошади, – Намджун водил носом по волосам, даже не пытаясь скрываться. Он сдался. Страх потерять вытеснил все сомнения. Пальцы нежно поглаживал затылок, перебирая отросшие волосы. Но рука, кажется, жила своей жизнью, потому что пальцы уже коснулись щеки, скользили по скуле, очерчивали подбородок... От этих ощущений спирало где-то под рёбрами, а дышать становилось труднее. Джин смотрел с такой щемящей нежностью, что весь контроль осыпался пеплом к его ногам. Взгляд то и дело возвращался к губам, которые Джин облизал, просто не оставляя шанса. Намджун поймал их в поцелуй – мягкие, влажные, почему-то сладкие. К чертям всё, пусть весь мир сгорит, лишь бы это никогда не прекращалось. Лишь бы язык Джина не переставал касаться, а губы отвечать на каждое движение. Он сжал объятия, кажется, слишком жадно, потому что услышал тихий всхлип. – Прости... – прошептал, разорвав поцелуй. Но Джин не хотел извинений, он снова завладел чужими губами, будто устанавливая контроль. Он так давно грезил об этом моменте, что сейчас ничего не помешает насладиться сладкими мурашками, стекающими от затылка вниз по позвоночнику. Даже если снова его сердце будет разбито, а о чувства вытрут ноги. Пусть. Ему нужно лишь каплю тепла. – Я тебя больше не отпущу, – шептал Намджун, когда первый страстный напор схлынул, оставив после себя негу и покой, от чего поцелуи превратились в лёгкие касания, невесомые, будто крылья бабочки. Где-то под рёбрами распускалось то, чему он боялся давать волю, запирал за семь замков и оков, сейчас бережно расправляемое чужими губами и руками, подталкиваемое к солнцу, чтобы быстрее расцветало. Сколько продолжалось это нежное безумие, он не помнил, но поцелуи становились ленивее и легче. Разморенный переживаниями, безмолвными признаниями и любовью, Сокджин сполз ниже, доверчиво устроив голову на груди Намджуна, чувствуя себя в полной безопасности. – Не обещай того, чего не сможешь сдержать, – тихо, будто сам себе. – Ты боишься... – снова дыхание ерошило пушистые волосы – Что уйду? Или что останусь? Ответа Джун так и не услышал, потому что переживший за день слишком много эмоций Сокджин провалился в сон. Что ж, он будет, будто дракон, охранять свое сокровище.

• ❄️ •

Утро в Silver Hollow пришло нехотя, как старый пёс, которого выгнали из-под печки. Свет за окном был мутный, серо-молочный, метель не закончилась, она просто устала выть и теперь шептала, скреблась, терлась о стены. Намджун проснулся первым. Тело затекло, рука онемела, но он не шевельнулся. На его груди ровно дышал Джин. Тёплый. Живой. Кот, как преданный сторож, растянулся поперёк ног, хвост дёргался во сне. Намджун смотрел в потолок и думал, что это, пожалуй, самый неправильный и самый правильный рассвет в его жизни. Он не должен был остаться. Не должен был позволить. Не должен был… Но метель, кажется, плевала на все его «должен». Как и человек, тихо вздохнувший и чуть крепче прижавшийся во сне. Джин зашевелился едва заметно, будто тело проверяло реальность. Лицо нахмурилось, дыхание сбилось, и Намджун уже собирался подняться, когда тот пробормотал: – Не дергайся… я ещё не умер… – Даже не близко, – хрипло ответил Намджун, прежде чем успел подумать. Джин открыл глаза. Несколько секунд просто смотрел. Без улыбки. Без маски. Потом уголок губ всё-таки дрогнул. – Значит, ты не приснился. – К сожалению или к счастью – пока не ясно, – он осторожно убрал руку, проверяя, не больно ли. – Как ты? – Как человек, который вчера выиграл у смерти и теперь должен ей бутылку джина, – выдохнул Джин. – Рёбра… напоминают, что я живой. Он попытался приподняться и тут же поморщился. – Лежать, — безапелляционно. – Это приказ шерифа. – Вот теперь точно жалею, что ты остался, – пробурчал Джин, но послушался. Снизу доносились приглушённые голоса, скрип половиц, запах еды. Город просыпался. Салун снова был убежищем. – Пойдут слухи, – тихо сказал Джин, не глядя. – Пусть, – Намджун наконец посмотрел на него. – Пока метель, город занят выживанием. Потом… потом будем разбираться. Джин хмыкнул. – Ты всё ещё думаешь, что можно что-то контролировать? – Нет, – честно. – Но я думаю, что можно не убегать. Это прозвучало слишком прямо. Джин замолчал. Смотрел долго, словно взвешивал что-то внутри себя. – Тогда оставайся, – сказал он наконец. Не просьба. Факт. – Хотя бы пока не утихнет буря. Намджун улыбнулся впервые за долгое время не криво, не устало. – Похоже, метель у нас с характером. Может затянуться. Кот недовольно мяукнул, будто подтверждая прогноз. За окном ветер снова набрал силу. Silver Hollow продолжал стоять на честном слове, тепле «The Rope» и двух людях, которые ещё не знали, как назвать то, что между ними происходит, но уже слишком многое потеряли бы, если бы отпустили. Зима только начиналась. И их история тоже.