Лепесток возле пустого трона

Великий Храм Наруками в сумерках был особенно тих. Последние паломники давно разошлись, и только аромат сакуры и застывшего ладана висел в прохладном воздухе. Яэ Мико, Верховная жрица, сидела на веранде, держа в руках не отчеты, а одну-единственную ветку сакуры. Лепестки на ней уже потемнели по краям, готовые в любой момент осыпаться. Она не удивилась, когда услышала бесшумные шаги. Даже спустя столетия она узнавала бы эту энергетику — острую, чистую, как удар молнии, и такую же недосягаемую. Архонт Электро, Бог Вечности, появилась из тени тории. Она была воплощением «Правления» — бесстрастной, вечной, подобной отполированному нефриту. Ее фиолетовые глаза, в которых когда-то отражались молнии великих битв, теперь были спокойны, как поверхность застывшего озера. «Мико», — произнесла она. Голос был мелодичным, но лишенным привычных для Эи интонаций — той теплой, ироничной нотки, с которой она обращалась к своей кицунэ в былые дни. «Сегун», — кивнула Яэ, ее собственный голос прозвучал непривычно ровно, без привычной сладковатой игривости. Между ними было несколько шагов. Но дистанция казалась пропастью. Райден подошла ближе и села рядом, глядя вдаль, на начинающие зажигаться огни Инадзумы. Ее взгляд скользнул по ветке в руках Мико. «Опадает». «Всё опадает,мой сёгун», — мягко сказала Яэ, слегка поворачивая ветку. «Даже то, что кажется вечным. Особенно то...». Наступила тишина, но не неловкая. Это была тишина общих воспоминаний, слишком тяжелых, чтобы произносить их вслух. Они сидели так часто — богиня и ее верная кицунэ, наблюдая за страной. Но тогда локти их почти соприкасались. Тогда Райден могла тихо рассмеяться над язвительным замечанием Мико. Тогда она называла ее не «Верховной жрицей», а «своей хитрой лисичкой». «Ты помнишь, как мы смотрели на первый после катастрофы рассвет?» — внезапно спросила Архонт. Ее голос был тихим, будто она говорила не с Мико, а с призраком из прошлого. Как можно было забыть? Разруха, пепел, горе. И они вдвоем на обрыве, измученные, но живые. Райден, сжимая в руке свой обескровленный меч, смотрела, как солнце пробивается сквозь дым. А Мико стояла рядом, подавленная утратой своей истинной формы, но ощущая лишь одно — потребность быть здесь, сейчас, плечом к плечу с той, кто осталась. Та, чье имя стало символом вечности, тогда молча взяла ее за руку. Это не было романтическим жестом. Это был жест выживших, цепляющихся за последнюю скалу посреди шторма. Но в нем была такая близость, такой немой договор, какого не смогли бы выразить слова. «Помню, — прошептала Мико. — Ты сказала, что никогда больше не допустишь такого заката для Инадзумы». «И я сдержала слово. Я нашла способ», — сказала Сегун, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, похожее на… сомнение? На усталость от бесконечности? Но тут же оно исчезло, сглаженное маской Вечности. Яэ посмотрела на профиль Райден. Она была все так же прекрасна, нетленна. Но в этой нетленности Мико видела самую страшную потерю. Она потеряла не свою госпожу. Она потеряла подругу. Ту, что могла улыбаться, шутить, сердиться на пересоленную лапшу, восхищаться новым романом издательства Яэ. Ту, чей смех был похож на перезвон колокольчиков перед грозой. «Ты сдержала слово Инадзуме, — очень тихо сказала Яэ, глядя на опадающие лепестки. — А что насчет нас?» Владычица Электро медленно повернула к ней голову. В ее фиолетовых глазах что-то мелькнуло — далекая молния в глубине спокойного неба. Что-то древнее, человеческое и бесконечно грустное. На миг Мико показалось, что она видит не Правление, а тень прежней Эи, заточенную в этой идеальной, холодной форме. «Мы… — Райден запнулась, что было для нее несвойственно. — Мы — часть этой вечности, Мико. Ты и я. Как этот храм. Как эти камни». «Камни не чувствуют одиночества, моя сёгун», — возразила Яэ, и ее голос дрогнул. Она не хотела, чтобы это прозвучало как упрек. Это была просто констатация факта. Самая болезненная правда. Она подняла руку и, не дотрагиваясь, провела пальцами в сантиметре от щеки Архонта, повторяя жест столетней давности. «Я охраняю твою вечность, — сказала Мико. — Но иногда мне кажется, что я просто стою у дверей великолепной, пустой комнаты, из которой навсегда ушла жизнь». Райден не отстранилась. Она позволила этому жесту, этому почти-прикосновению, существовать в воздухе между ними. В ее взгляде была мука. Мука того, кто сознательно заплатил огромную цену и лишь теперь, столетия спустя, начинает понимать ее истинный, горький вкус. «Прости, — произнесла она, и это слово было таким же тихим, как шелест падающего лепестка. — Это… необходимо». Мико опустила руку. Она знала, что это «прости» относится не к текущему моменту. Оно относилось ко всему. К ушедшим вечерам, к потерянным улыбкам, к тому, что их «мы» растворилось в холодной концепции «богиня и слуга». «Не извиняйся, — Яэ наконец позволила себе слабую, печальную улыбку. — Ты сделала свой выбор. Я сделала свой. Оставаться. Всегда оставаться». Она поднялась, отряхивая с кимоно несуществующую пыль. «Пора возвращаться к делам. Завтра прибывает новая партия молитвенных табличек». Ее голос снова стал деловым, легким, привычным для Верховной жрицы. Сёгун кивнула, все также глядя вдаль. «Да. Инадзума ждет». Яэ сделала несколько шагов, затем обернулась. Богиня сидела неподвижно, ее силуэт растворялся в сгущающихся сумерках. Одинокая, вечная, нетронутая. «Доброй ночи, Эи», — прошептала Мико так тихо, что только ветер мог бы расслышать. И, кажется, плечи Райден на миг дрогнули. Или это просто игра теней? Яэ Мико развернулась и пошла прочь, сжимая в руке ветку сакуры. Последний лепесток сорвался и, покружившись, упал на пустое место рядом с Архонтом. И над Вечностью, тихой и ясной, без единого облачка, прокатился далекий, беззвучный раскат грома, понятный лишь тем, кто помнил, каким бывает настоящий шторм.