In-Yun

Нью-Йорк, 1966 год

Худощавый мужчина среднего возраста тихо прикрыл дверь в детскую, в которой только что уложил спать своего сына. Мальчику было уже 10 лет, но засыпал он только после того, как отец читал ему что-нибудь из собственной библиотеки на ночь. Уже как неделю ребенок слушал «Маленького принца». И сегодняшний отрывок никак не выходил из головы у Уена. Укоризненное «мы в ответе за тех, кого приручили» все кусало и царапало со всех сторон, пока мужчина сквозь пелену из выступивших слез пробирался по мягкому бордовому ковру до своего компактного кабинета. Длинные ладони с выступающими прожилками вен спешно откупоривали закрытый графин с виски, торопясь налить себе порцию забвения. Уену следовало подготовиться лучше. Он ведь знал, о чем книга. Так почему же все равно дал слабину? 16 лет уже прошло. Окончен университет. Найдена жена. Даже ребенок уже, вон как, вымахал. А сердце все никак не могло забыть ласковые глаза и озорную улыбку с ямочками совершенно другого человека. Другого мужчины. Хотя, какого еще мужчины в те-то годы? Когда Уен спешно покидал уже разделенную Корею накануне войны, он зарекся никогда не вспоминать предшествующие этому полгода. И первое время получалось. Переезд. Поступление. Чужая страна. Чужой язык. Чужой уклад жизни. Сначала действительно было не до того, кого он оставил на родине. Добавить к этому затаенную обиду и иммигрант даже поверил, что совсем позабыл того самого человека. Трудности появились именно тогда, когда жизнь вошла в новую колею. Уен намеренно игнорировал все разговоры о фронте по ту сторону океана. Ему казалось, что если он ничего не знает, то все хорошо. Но ночами юноша нередко плакал в подушку, представляя себе до боли знакомое лицо в братской могиле. Так он и провел свои дни и ночи до окончания учебы и войны: днем – обманывая себя и окружающих, ночью – борясь с неизвестностью. То, что волновало Уена все эти годы, открылось случайно в день его свадьбы, сыгранной сразу после получения диплома в 1955. Юноша чувствовал себя гостем на собственном мероприятии. Свою новоиспеченную супругу он видел только второй раз в жизни. Всеобщее веселье уже давно было чуждо угасшему и безвольному Уену. Последний улыбался, когда ему улыбались. Смеялся, когда все смеялись. Молчал, когда все плакали. И апатично соглашался на все, что предлагал отец. Взять на себя роль заместителя руководителя финансового контроля на новой фабрике отца в США? Без проблем. Жениться на дочери крупного банкира, который тоже иммигрировал из Южной Кореи? Не вопрос. Под конец свадьбы семейные разговоры плавно перешли к обсуждению старых знакомых и Уен впервые за все время выпал из своего привычного ступора. – А наш бывший-то садовник до сих пор жив, оказывается. Живет со своим сыном где-то под Сеулом. Эх, нашему нынешнему саду да его бы руки, – невзначай бросил подвыпивший отец Уена. Последний же вцепился в эти слова как утопающий – в брошенный спасительный круг. Нет, не в слова про садовника или про сад. Про сына. – С-сан жив? – как со стороны услышал свой растерянный голос вмиг побледневший Уен. Разогнавшееся до бешеной скорости сердце билось уже где-то в ушах и норовило вылезти через глотку. Каждая миллисекунда тянулась целую вечность. От ответа отца зависело все. Или Уен разобьется на мелкие осколки, или расплачется от счастья. – Да, дослужился до сержанта. Представляешь? – добродушно усмехнулся глава семьи, совсем не замечая, что его выпархивающий из гнезда птенец на грани потери сознания. – Всегда знал, что в этом пареньке есть стержень. А Уен уже не слушал. Все звуки и картинки померкли. Все резко стало тривиальным. Ничто более не имело смысла, кроме все нарастающего гула, «он выжил», в голове, крутящегося как заевшая пластинка. Все то, что юноша так тщательно замуровал в глубинах своей памяти, с грохотом, кирпичными осколками и клубами пыли пробило себе путь наружу. Образы, запахи и ощущения из прошлого нахлынули волной на застигнутого врасплох Уена. Промозглый февральский день 1950. Сан с самого рассвета трудился в садовой оранжерее, не покладая рук. Уен, закончив со своими утренними частными занятиями, коротал время до обеда там же. Уже как месяц он проводил все свое свободное время рядом с садовником, точнее, с сыном нового садовника семьи. Вопреки большой разнице в социальном положении, юноши каким-то неведомым образом нашли общий язык. Уен уже не помнил, кто именно сделал первый шаг. То ли он сам спросил, что за растение высаживал Сан. То ли сам Сан ни с того, ни с сего начал посвящать сына хозяина в премудрости растениеводства. Но с тех пор юношей, которые оказались погодками, было не разлучить. Они могли часами напролет говорить обо всем на свете. Уен рассказывал помощнику садовника про далекие страны, которые он проходил на своих занятиях. А Сан учил его, как правильно подрезать стебли роз, которые так любил Уен, чтобы те дольше стояли в вазе. «Друзья» могли вообще провести весь вечер, не сказав ни слова, но покинуть друг друга с ощущением того, что это был лучший диалог в их жизни. Достаточно быстро оба поняли, что их интерес друг к другу не только сугубо дружеский. Сан всегда задерживал на Уене взгляд так, словно хотел что-то сказать, но никак не решался. Уен, в свою очередь, буравил другого парня выжидающим взглядом, побуждая уже сделать первый шаг, которого втайне ждали оба. Но Уен оказался смелее. И даже спустя многие годы он в мельчайших деталях мог воспроизвести тот момент. Слепящее закатное солнце, преломляющееся на стеклянных стенах. Оглушительная тишина, нарушаемая их частым дыханием. Запах свежевырытой земли и слабого пота. Сухие и горячие губы Сана. И ощущение, что они в невесомости, а весь мир сконцентрировался в одной точке. Следом за поцелуем всплыл в памяти и первый секс, до которого они дошли не сразу методом проб и ошибок. Сумбурные акты взаимопомощи в каждом укромном уголке просторного дома и раскидистого сада разожгли юношеские сердца, заставляя желать большего. Уен однажды нашел у отца его коллекцию развратных фотографий и быстро приспособил полученные знания к их ситуации. Сану, конечно, было приятней, наконец, оказаться в тесном и обжигающем Уене, чем в узкой чужой ладони, как частенько бывало до этого. Но вот Уену запомнились только жар, боль и страх. Жар от обнаженного, жмущегося к нему со спины Сана. Боль от проникновения, которое так и не удалось довести до конца из-за неопытности обоих. И страх, что кто-нибудь может их застукать в сарае с инструментами и прочим хозяйственным инвентарем. Более не сдерживаемый чем-либо закружился хоровод из обрывков прочих воспоминаний. Крепкие руки, нежно сжимающие в успокаивающих объятьях. Задорный смех в ответ на вид облитого из шланга Уена. Теплый взгляд, способный разогнать любые мрак и холод. Мускусный запах с какими-то неописуемыми нотами самого Сана. Все те дни, когда Сан был синоним уюта, безопасности и счастья. Где-то было и вкрапление неприятных моментов. Как тогда, когда Сан обжег шею раскаленным маслом из шкворчащего латунного казана. Уен потом еще несколько дней обрабатывал его шею с россыпью мелких ожогов мазью на основе кунжутного масла. Или когда сына хозяина дома свалила очередная проблема со здоровьем, мучившая его с самого рождения, и Сан умудрялся каждый день тайком проносить ему то розу, то фиалку, то еще какой стащенный из сада цветок. Но самое последнее воспоминание резануло по сердцу ровно в том же месте, где столько лет не заживала глубокая застарелая рана. Их ссора, после которой они расстались навсегда. В моменте Уен был полон обиды, злости и разочарования. Его предали. Так он думал тогда. Но с каждым годом перспективу все больше перекашивало в другую сторону. Пока однажды, став старше и мудрее, до Уена не дошло, что это он был кругом виноват. Но безрассудная и бурная молодость дана как раз на то, чтобы делать ошибки. Из осколков которых потом выбирается более зрелая и осознанная версия тебя. Пусть и в лиловых синяках, багровых ссадинах и кровящих порезах. Свадьба уже закончилась и белый кадиллак вез новоиспеченных супругов в их подаренный родителями загородный дом. Невеста Уена пыталась первое время обсуждать прошедшее мероприятие со своим женихом. Но последний слышал не ее, а диалог из прошлого, преследовавший его столько лет. – Ты бросаешь меня! Ты бросаешь «нас»! – на весь сарай кричал Уен в лицо Сану, изо всех сил стараясь не заплакать. Помещение было тесно обставлено разногабаритными лопатами, граблями, кирками, пустыми ведрами и джутовыми мешками, доверху набитыми землей и удобрениями. Но даже в отсутствии эхо хлипкая деревянная дверь все равно плохо блокировала звук, рискуя раскрыть бранящихся влюбленных любому случайному свидетелю. – Уен… Они заберут меня так или иначе. Уж лучше пойти добровольцем, а не как пес на привязи, – примирительно и спокойно ответил собеседник, плохо пряча боль и страх в своих карих глазах. Сан уже несколько дней был задумчив и отстранен, но именно сегодня, когда он, наконец, признался в содеянном, его новые качества достигли своего апогея. Юноши словно были на разных берегах широченной и бурной реки, хоть в действительности их разделяло расстояние вытянутой руки. – Отец заберет тебя с нами. Нам ведь и там, наверняка, понадобится садовник. Тебе не нужно будет воевать! – теперь воодушевленно продолжил Уен, цепляясь длинными пальцами в выцветшую, пропахшую потом и землей рубашку Сана. В бегающих глазах разной формы теплилась убежденная надежда, что все будет хорошо, несмотря ни на что. Столь типичная для того, кто вырос с золотой ложкой во рту. Столь чуждая тому, кто с ранних лет знал – чудес не бывает. – Не говори глупостей… Твоему отцу будет легче и дешевле найти работника на месте, а не везти его через весь океан, – устало отреагировал юноша, мягко выпутываясь из чужой хватки. Сану нужна была реальная и осязаемая поддержка, а не воздушные замки. Он держал лицо на людях, даже при любимом, но в глубине души его уже обступил со всех сторон тяжелый леденящий ужас. Это не Уену смотреть в глаза собственной и чужой смерти. Не сыну владельца текстильных фабрик спать на голой земле и питаться чем придется, не зная, а будет ли эта «роскошь» доступна завтра. И это не Сан, не имеющий иного выбора, бросал Уена. А Уен, сбегающий в тихую гавань и оставляющий любимого на произвол безжалостной судьбы. – Это ты не говори глупостей! Ты его не знаешь! – продолжил стоять на своем уже нахмурившийся Уен. В его представлении сын садовника был просто упрямым и гордым мулом, не желающим быть в долгу у Уена. Сан действительно всегда болезненно воспринимал любые поползновения Уена в части улучшения его жизни. Даже ту мазь, которую Уен в свое время стащил у матери, чтобы обработать ожоги садовника, последний принял только потому что было слишком больно спорить. Но много ли мог знать 18-летний юноша о том, как глубока может быть человеческая душа, и какими потемками она может оказаться даже в родном человеке? В особенности, если этот юноша не трудился ни дня в своей жизни, и не волновался о чем-то более значимом, чем многочисленные времена английского языка. – А ты его знаешь? – будучи вымотанным истерикой Уена, когда это ему самому впору было рыдать до икоты, Сан неосознанно надавил на больное место своего возлюбленного – его плохие отношения с отцом. И долгие годы спустя Уен раз за разом с растущей ненавистью к себе вспоминал как залепил звонкую пощечину Сану и как вылетел из помещения со словами «надеюсь, мы больше никогда не увидимся». По итогу, ту первую брачную ночь Уен провел не в объятьях нелюбимой женщины, а на земле в саду. И если бы кому довелось проходить мимо, то ему бы предстало съежившееся, сотрясаемое тихими рыданиями тело, исступленно шепчущее многочисленные «прости». Мужчина так никогда и не вернулся в Южную Корею. Запредельное чувство вины за причиненную боль и за потерянные годы не давало даже помыслить о подобном. Но всю свою жизнь, оборвавшуюся вечно барахлящим сердцем в 1982, мужчина нет-нет, да возвращался мыслями к «тому самому» и с щемящей тоской вспоминал те единственные шесть месяцев своей жизни, когда он был взаправду счастлив. Сан, ни разу не покинувший их родину и серьезно подорвавший здоровье как на фронте, так и тяжелой физической работой впоследствии, пережил свою первую и единственную любовь всего лишь на пару лет. Только, в отличие от Уена, на его похоронах не было помпезности и роскоши. Как не было никаких жены, детей и, уж тем более, внуков.

Сеул, 2025 год

Пользуясь случаем, что в маленькой уютной кофейне не было посетителей, Уен вернулся к своей «Если ты меня оставишь», которую все никак не мог дочитать. 25-летний парень не был историком. Но он поглощал все фильмы и книги, которые хоть как-то затрагивали тематику корейской войны. И это при том, что он не особо любил читать. Его просто как магнитом притягивала именно та эпоха. А тут еще, на удачу, попалась не историческая хроника, а роман. Покой баристы нарушил случайный посетитель, заставший Уена с блестящими от слез глазами на сцене расставания двух влюбленных. Вошедший мужчина был опрятен, хорошо сложен и приятен на лицо. Простая черная водолазка и безупречного кроя брюки вкупе с явно недешевыми часами на левом запястье выдавали достаток. Тот самый, которому не нужно кричать о себе на каждом углу. Но Уен уставился на клиента, позабыв о своих обязанностях, вовсе не из-за этого. Этот незнакомец был ему откуда-то до боли знаком. Однако, как бариста не напрягал память, он так и не вспомнил, где именно он мог видеть это красивое лицо с аккуратно вытесанными чертами раньше. Сложнее всего оказалось оторваться от узкого миндаля с кофейной сердцевиной, который гипнотизировал как дудка заклинателя кобру. – Мы не встречались раньше? – добавил посетитель после своих стандартного приветствия и заказа, зеркаля озадаченный и потерянный взгляд Уена. – Да… Я тоже где-то вас видел, – бариста снес набор пластиковых стаканчиков, не справившись с одновременным приготовлением кофе и рассматриванием крайне занимательного посетителя. Однако, ни одно из перечисленных мест, где мужчины могли бы встретиться, не подходило. Разные возраст и социальное положение дали о себе знать. Возможно, оба все-таки обознались. – Вам, кстати, очень подходит имя «Сан». Почему-то мне показалось, что именно так вас и зовут, – с легкой улыбкой завершил их незапланированный диалог Уен, только с третьего раза справившись с приготовлением эспрессо, хотя был баристой со стажем. Сан будто хотел добавить что-то еще, но в последний момент передумал. С краткой благодарностью и вежливой улыбкой мужчина направился к выходу, опять же чуть затормозив у самой двери. Словно искал повод остаться, но так и не нашел его. Весь остаток рабочего дня бариста никак не мог выбросить из головы образ старшего мужчины. Чтобы он ни делал, мысли постоянно возвращались к пленительным глазам, тонким губам, четко очерченной линии челюсти и еле заметным веснушкам на массивной шее. Немного не типаж Уена, но Сан запал в сердце молодого мужчины моментально. И самое главное – не так, как обычно влюблялся младший. Появление другого мужчины в его жизни ощущалось так, как ощущается последняя деталька пазла. Та самая, которую сначала ищут всей компанией, перевернув все вверх дном. И которая оказывается лежащей все это время на самом видном месте. Ты злишься, что потерял на ее поиск столько времени, но и вздыхаешь с облегчением, потому что в кои-то веки нашел. К удивлению Уена, Сан появился в кофейне на следующий день. И послезавтра. И продолжал появляться всю оставшуюся неделю именно в те дни, когда была смена Уена. Хотя, возможно, он приходил и в другие дни, но младший мужчина об этом уже не знал. Из их коротких диалогов, которые с каждым разом становились все продолжительней, мужчины узнали, что их связывает гораздо больше, чем показалось сначала. Оказалось, что они оба интересуются именно Кореей эпохи 50-х, поэтому читали одни и те же книги, и смотрели одни и те же фильмы. Сан даже сам написал одну, будучи доктором исторических наук, что было не особо одобряемо в его семье сплошь и рядом бизнесменов. Но самое любопытное было, что парочке вчерашних незнакомцев было непривычно комфортно друг с другом. Они могли обсуждать погоду, политику, вкусовые предпочтения, религиозные мировоззрения без скатывания в клише, неловкость или недопонимание. Даже не сойдясь во мнении, мужчины с легкостью понимали и принимали позицию другого. Если Уен начинал какое-то предложение, Сан без труда его заканчивал. Нет-нет да оба озвучивали невысказанные мысли друг друга. Они словно знали друг друга всю жизнь, хоть и познакомились буквально на днях. Впервые бариста занервничал в присутствии другого мужчины, когда тот предложил ему встретиться вне работы. Уен-то в своей ориентации не сомневался, но боялся прогадать со своими догадками в отношении историка. Последний смотрел чуть пристальней и всегда держался чуть ближе, чем все гетеросексуальные знакомые Уена. Но не делать же теперь такой поспешный вывод только из своих субъективных наблюдений. – Свидание? – попробовал обратить все в шутку Уен, когда услышал поступившее предложение, и даже рассмеялся почти что не наигранно. – Если ты не против, то… да, – вполне себе ровно отреагировал Сан, несколько лукаво глядя на огорошенного баристу, который так и завис с бумажным фильтром для чужого заказа в руке. Для их первой официальной встречи старший мужчина за свой счет забронировал им целую кабинку в караоке, не забыв слова Уена о том, что ему давно хочется хорошенько проораться за несколькими стопочками соджу. Сан практически не пел, позволяя младшему монополизировать микрофон. И даже довез изрядно подвыпившего баристу до дома в конце ночи. Теперь они встречались не только на работе Уена, но и во всех тех местах, в которых тот хотел всегда побывать, но не мог по всевозможным причинам. Слишком далеко. Слишком дорого. Да и просто слишком для посещения одному. Сан сводил его и в дорогущий омакасе, и прокатил без очереди на всех аттракционах в Lotte World, и свозил на озеро Чхунчжухо. У баристы было мало опыта отношений с более состоятельными партнерами, а потому он все ожидал, что Сан рано или поздно инициирует то, что «слоном в комнате» стояло между ними. Но тот даже не притрагивался к Уену. Только всегда смотрел чуть дольше обычного, будто ожидая первого шага от младшего мужчины. В один из дней, когда их планы сорвались форс-мажорной ситуацией у историка, Уен поймал себя на мысли, что он привык к постоянному присутствию Сана в своей жизни. Причем настолько, что теперь все прочие радости жизни чуть померкли на этом фоне. У Рейдена в Mortal Kombat челюсть, оказывается, такая же острая как у Сана. А друзья не всегда понимают шутки Уена с игрой слов. Даже любимые прогулки в Сеульском лесном парке начали подбешивать. Хотелось, чтобы рядом была та самая крепко сложенная фигура, которую можно было бы очень нагло схватить под руку, и продемонстрировать всем встречным парочкам, что у него вообще-то тоже кто-то есть. Хотя, в реальности Уен бы наверняка побоялся так себя вести в их консервативном гомофобном обществе. – Ты же веришь в ин-ён? – в одно из их очередных свиданий вдруг поинтересовался Сан. В глазах старшего мужчины отразился осторожный вопрос, пока он сам сидел, как натянутая тетива лука, на небольшом диванчике в квартире Уена. Последний давно уже планировал самостоятельно вывести их отношения на новый уровень, но в моменте стушевался. В голове у баристы все было сногсшибательно, но не менее ослепительный мужчина напротив лишил последних остатков смелости. И теперь оставалось только скромно сидеть, как прыщавый нетронутый юнец, поодаль от Сана. – Хочешь сказать, что мы знали друг друга в прошлых жизнях? – перескочил Уен, успокаивая расшатанные нервы внимательным разглядыванием Сана, а особенно россыпи его веснушек на шее, которые постоянно бросались в глаза баристы. – Я не могу иначе объяснить то, почему меня так тянет к тебе, – рука историка медленно скользнула по грубой ткани к руке Уена, но так и не притронулась, замерев в нескольких сантиметрах. – А, то есть дело не в том, что я так хорош собой? – как обычно в нервозные моменты Уен попытался перевести все в шутку, но ускорившее свой бег сердце было не провести. – Не ерничай, Уен-а... Ты же понимаешь, о чем я, – беззлобно отреагировал мужчина, переводя взгляд с руки Уена на его глаза и обратно, будто спрашивая позволения. – Ин-ён, не ин-ён. Разве это имеет значение? – вместо собственного разрешения, Уен подсел ближе и нерешительно коснулся пальцами все не дававших ему покоя отметин на чужой шее. Почему-то в голове вдруг возник странный вопрос – «не больно?». Хотя, какой физический дискомфорт могут принести веснушки? – Что же тогда имеет?  – Сан не отстранился, не дернулся и не напрягся. Пристальный взгляд мужчины не возмущался и не останавливал. Напротив, словно приглашал. И приняв это приглашение, Уен, вместо ответа, порывисто прильнул к чужим губам. Они были именно такими, как он себе и представлял. Мягкие и податливые. Так правильно ощущающиеся на собственных. Какой-то тугой узел, завязавшийся в сердце с самого прихода Сана, распустился, когда старший мужчина с готовностью ответил, а не оттолкнул. Обычно люди всегда запоминают только свой первый поцелуй. Как самый особенный и волшебный. И бариста был вполне себе заурядным человеком. Но то, как мужчины сейчас слились в вихре нежной страсти и страстной нежности, превзошло все то, что Уен успел испытать за свою недолгую жизнь. Сана хотелось пить. Не жадно. Бережно. Как драгоценный напиток, каждая капля которого на вес золота. Уену даже не хотелось отрываться от другого мужчины, пока потребность в воздухе не пересилила потребность в чужом теле. – Нет, мы точно знали друг друга в той жизни… – жарко выдохнул растрепанный Сан прямо в раскрытые припухшие губы раскрасневшегося Уена. В небольших карих глазах светились отнюдь не платоническая приязнь и… узнавание? Словно их усталые души, прождавшие друг друга столько лет в одиночестве, наконец воссоединились. – Неважно… Потому что я хочу знать тебя всю эту, – прохрипел Уен и притянул старшего мужчину обратно к себе с твердым намерением никогда и ни за что не отпускать.