Animal attraction

— Это плохая идея. — О, правда?  Ландо хитёр и обворожителен, и Оскар стискивает зубы, когда они практически касаются носами. От него исходит жар усталости и азарта, его руки жадно сжимают талию, а ухмылка сияет так сильно, что на неё невозможно не смотреть. Или не на неё, а просто на губы. Эта мысль неправильна, но соблазнительна настолько, что придётся закрыть глаза.  Ландо недовольно фыркает.  — Мы же не на трассе, так что правила папайя мы не нарушаем. Или ты думаешь иначе, Оск? — Я думаю о том, что ты просто перебрал с шампанским. Завтра ты пожалеешь. Ландо в ответ хмыкает и скользит губами где-то совсем рядом с губами Оскара. От него и правда несёт шампанским, и непонятно, изнутри или снаружи. Оскару приходится замереть, чтобы навсегда запомнить это ощущение на себе. Он не хочет открывать глаза. Если откроет — туше́, тогда жалеть уже будут оба.  Мышцы в руках начинают болеть от напряжения: настолько сильно он пытается удержаться за стол позади себя. Неприятно. — Зак и Андреа в любой момент могут войти. — Тогда могут присоединиться и поцеловаться следом. Мне плевать, я не остановлюсь. Ландо хочет засмеяться, Оскар чувствует это по тому, как небрежно он целует всю его скулу. Он тяжело вздыхает, впитывая в себя запах чужого пота, как губка. Почему-то в животе начинает тянуть. Ландо очень любит принижать свои достижения, он постоянно недоволен каждой гонкой и считает, что мог лучше. Он выкладывается на полную, старается быть как можно быстрее даже не на трассе, а в погоне за признанием. И не зрителей ведь, а самого себя. Ландо любит пропускать празднования команды, до рези в глазах пересматривая записи гонки и анализируя каждую ошибку. Он отмахивается от стратегов, посылает Зака к чёрту всякий раз, как его пробуют поддержать, и всячески пытается избавиться от репутации клоуна, чтобы казаться для всех серьёзным и самодостаточным гонщиком. Но настоящий Ландо просыпается только тогда, когда держит в руках кубок за первое место, стоя на подиуме. Ещё даже не будучи в Формуле-1, Оскар восхищался его хищным и самодовольным взглядом с экрана. Ландо всегда держал кубок так, словно от него зависит вся его жизнь. — Я сто пятьдесят гран-при откатал в составе этой команды, ты думаешь, они не позволят мне насладиться главным призом? Ландо томно выдыхает это где-то около его уха, крепче сжимая чужую талию. Оскару не хватает времени понять, что настоящая награда — это он. Он кладёт руку на грудь Ландо, пытаясь легко оттолкнуть, но совершенно забывает, что перед ним стоит живое опровержение стереотипа о том, что все британцы чрезмерно вежливы и аккуратны. — Оск, одно твоё слово — и я уйду. Но дай ещё побыть с тобой немного, мой ангел. Оскара прошибает током. Ландо практически наваливается на него, прижимая к столу, и сквозь два гоночных комбинезона так чувствуется его сердцебиение. Его голос перемещается от уха куда-то ближе к губам, и Оскар смотрит прямо ему в глаза, долго думая, прежде чем поцеловать. В правила папайя же не входит не сдаваться под натиском Ландо Норриса, пока он кусает твои губы и целует так, словно ему заплатят миллион долларов и продлят контракт на десять лет вперёд, если у Оскара на это встанет, правда? Значит, сегодня можно позволить себе эту вольность. Особенно, если очень сильно хочется.

***

Оскар зарывается лицом в подушку. Часы спустя ему не становится легче: сердце бьётся в том же бешеном ритме, что и в момент, когда Ландо целовал его в комнате отдыха. Пиастри всё ещё чувствует губы Норриса на своих, слышит, как тяжело и жадно он вздыхает в перерывах между несдержанными ласками. Его запах остался на коже, прилип к волосам, подчинил себе все мысли. Ландо заполнил собой всё пространство вокруг, и теперь Оскар отчаянно желает, чтобы он проник и внутрь. Боже, какая мерзость. Пиастри переворачивается на спину и смотрит в потолок, ища ответы, что ему делать со всем этим ворохом чувств. Как бы ни старался, не получается дать их с Ландо отношениям определение: иногда он подбирается так близко, что следующий шаг – только пустить его себе под кожу, раствориться в нём без остатка. Стоит только поверить, что у них может что-то выйти, как Норрис начинает делать вид, что ничего не происходит. Это похоже на насилие, но Оскар, кажется, уже на крючке. Чем больше Ландо отталкивает, тем сильнее к нему тянет. Хочется больше этой тягучей приятной боли, хочется делать с ним то, чем простые друзья обычно не занимаются. Пиастри никогда не считал себя склонным к зависимостям, не курил и ничего не принимал, но Ландо – это другой случай. Это болезнь или проклятье: то, над чем Оскар уже не властен. Если бы Ландо был сигаретой, Оскар скурил бы его за три глубокие затяжки. Если бы Норрис был наркотиком, Пиастри бы колол, нюхал, глотал и натирал им слизистые. И если бы этот невыносимый кудрявый подонок был опухолью, несчастный восемьдесят первый покорно принял бы свою смерть. Уговаривать себя отвлечься и не думать о нём абсолютно бесполезно. Оскар пытался столько раз, но это всегда оканчивается одним и тем же: он листает совместные фотографии, задерживаясь на тех, где Ландо обнимает его за талию или держит за руку, перечитывает переписки и находит в них всё больше намёков, которые теперь понимает по-новому. Может, он только зря додумывает, но спустя время все глупые шутки Ландо начинают казаться тонким флиртом. А видеосообщения из спортзала – призывом к действию. И Оскар не может не подчиниться. Экран телефона загорается, и он, чуть помедлив в нерешительности, открывает диалог. Ландо ослепительно улыбается ему с аватарки контакта, пока пальцы пропускают кучу бессмысленных сообщений до прошлой среды. Вот оно. Дыхание перехватывает, когда Пиастри, наконец, находит заветное видео. Этот недолгий отрезок, всего в минуту, кажется просто идеальным. Оскару даже не нужно рассуждать, чтобы понять причину: на нём видно только Норриса. Его крепкие мышцы рук, напряжённые после долгой тренировки, его мокрые волосы, блестящую от пота кожу. Грудь тяжело вздымается – ещё не успел отдышаться, но уже красуется перед зеркалом. Или, скорее, перед Оскаром. Господи, как он хочет снова увидеть Ландо таким вживую, уставшим и разгоряченным, каким он бывает после гонок. Каким он был в комнате отдыха, когда они прижимались друг к другу всё крепче, и Пиастри молился, чтобы Норрис не заметил, насколько страстные поцелуи его волнуют. Оскар всматривается в сосредоточенное лицо Ландо, в его приоткрытый рот, и чувствует, как тело охватывает жаром. Между ними ничего не было, по крайней мере, пока, но сознание рисует яркие картинки, в которых Норрис целует своего напарника не только в губы, трогает не только за плечи и руки. Пиастри ведёт ладонью по животу вверх, задирая футболку. На место его пальцев воображение подставляет пальцы Ландо. Оскар не знает, предпочитает ли объект его фантазий быть грубым или ласковым, но почему-то он уверен, что их прелюдии не затянулись бы надолго. Воображаемый Норрис торопится скорее снять с Пиастри одежду, скорее искусать и исцеловать его губы, шею и ключицы, с каждым новым касанием лишая Оскара и шанса на сопротивление. Внизу живота почти болезненно тянет, желание больше не выходит подавлять. Он принимает своё поражение перед Ландо Норрисом и раздевается. Пиастри мог бы пристыдить себя за то, что делает, но вместо этого думает, как хорошо было бы лечь под Ландо и принимать его поддразнивания. Его горячее дыхание будет щекотать кожу, когда он спустится к груди и обхватит губами сосок. Обведёт языком, поласкает и отпустит, оставив напоследок лёгкий игривый укус. Да, Норрис наверняка сможет быть нежным и осторожным, пока не доведёт Оскара до точки кипения. Сколько тёплых взглядов он дарил Пиастри на интервью? Никто, кроме них двоих, не узнает, с каким обожанием Ландо посмотрит на Оскара, оценивая его горящее желанием тело. Пиастри шумно выдыхает, закусывает губу и мечтает раствориться в этих вечно блестящих азартом глазах.  Оскар задвигает телефон под подушку и закрывает глаза, чтобы представлять Ландо в самых смелых позициях было проще. Даже если бы хотел, он бы уже не смог остановиться. Это почти походит на драйв, который испытываешь пересекая финишную черту в тройке первых. Только до настоящего финиша Пиастри ещё далеко. Спешных движений руки едва ли хватает, чтобы снять напряжение. Он думает о том, как хорошо было бы забросить ноги за спину Ландо. Хочется пустить его внутрь, так близко, как никто и никогда ещё не подбирался. В сердце или, менее поэтично, куда-нибудь ещё. Да, он наверняка будет резким, когда возьмёт Оскара со всей присущей британцу самоуверенностью. Норрис выглядит как тот, кто не церемонится, входя глубоко и быстро. Так, что Пиастри в момент разучится дышать, останется только выгибать спину под ним, пока руки Ландо держат за бёдра, а член вбивается в плоть. Будет ли он звать Пиастри по имени, пока трахает его грязно и торопливо, так же жадно, как целует? Нет, не так. Где-то среди спутанных мыслей голос Норриса хрипло стонет: «Блять, Оск... Оск, детка. Сука, как же я хочу тебя». Ему так идёт срываться на ругательства посреди тяжёлых вздохов. Оскар комкает простынь в пальцах, с губ срывается протяжный стон, а за ним сбивчивый шёпот: — Ландо, Ландо... Если бы он был с ним, он бы уже схватил его так крепко, как только можно, дрожа и впиваясь ногтями в спину. Хотя продержаться так долго, когда с тобой чёртов Ландо Норрис, довольно сложно. Да, наверняка Оскар кончил бы быстрее. Наверняка.  Пиастри смотрит на испачканную в липкой сперме ладонь и стыдливо отводит взгляд. Он не знает, хочет ли предстать в таком виде перед Ландо. Показать, к чему его привели все эти жестокие игры. Впрочем, если Норрис закончит вместе с ним... Проигрыш быстро превратится в ничью.  Оскар выходит из душа уставшим и облегчённым. Выуживает телефон из-под подушки и смотрит на уведомление с недоверием, прежде чем открыть диалог снова – уже с целью ответить.  LN4: знаешь, я весь день думаю о том, как поцеловал тебя, и мне уже плевать, насколько это хуёвая идея, Оск. хочу ещё раз. можно мне приехать? Оскар нервно сглатывает и ловит себя на мысли, что Ландо мог и не спрашивать. Ответ очевиден им обоим. osc: приезжай.