Каникулы в Хогвартсе

Огни в гостиной Гриффиндора в тот вечер горели приглушенно и мечтательно, будто даже пламя в камине уставало от долгого декабря и жаждало праздничного покоя. Воздух был густым от запаха старого дерева, воска для полов и теплой шерсти — томный, сладкий воздух кануна Рождества. Гермиона Грейнджер, свернувшись калачиком в углу маленького диванчика у самого очага, пыталась утонуть в «Теории трансфигурации продвинутого уровня», но буквы плясали перед глазами, убаюканные тишиной и жаром. Она позволяла себе эту минуту слабости — просто сидеть, прислушиваться к потрескиванию поленьев и наблюдать, как тени от рождественских гирлянд танцуют на стенах, словно призраки-хороводницы. Именно в эту позолоченную огнем полудрему ворвался вихрь. Дверь гостиной распахнулась, впустив струю ледяного воздуха и живой, стремительный комок энергии по имени Джинни Уизли. Прежде чем Гермиона успела полностью прийти в себя, диван рядом с ней агонизирующе скрипнул, пружины прогнулись, и Джинни буквально плюхнулась на него, так близко, что их бедра встретились вплотную, а складки их мантий переплелись. — Фу-у-х, — выдохнула Джини, отбрасывая рыжие, запорошенные снегом волосы. Она пахла. О, как она пахла! Не просто зимой, не просто холодом. От нее исходил сложный, волнующий коктейль: резкая свежесть растоптанного снега на ботинках, едва уловимая сладость корицы и яблок, и под всем этим — чистый, животрепещущий жар, исходивший от нее самой. Как от печки, которую только что затопили. Ее мантия была ледяной на ощупь, но сквозь грубую ткань Гермионе чудилось излучаемое телом тепло, обжигающее контрастом. Под мышкой Джинни была зажата небольшая, но плотно набитая коробка в простой коричневой бумаге. Гермиона, слегка ошеломленная этим вторжением, сделала вид, что углубляется в чтение, хотя стройные колонки текста окончательно потеряли смысл. Она чувствовала каждое микроскопическое движение девушки рядом: как поднимается и опускается ее грудная клетка, как напряжение покидает ее плечи. А потом случилось нечто, от чего по спине у Гермионы пробежали крошечные молнии. Джинни наклонилась. Ее дыхание, уже не холодное, а согретое внутренним жаром, коснулось щеки Гермионы. Длинные, ловкие пальцы с неожиданной нежностью откинули непослушную прядь каштановых волос, открывая ухо. Губы Джинни почти коснулись раковины, и она прошептала так тихо, что это было скорее вибрацией, чем звуком: — Гермиона. Мне нужно тебе кое-что показать. Сейчас же. Гермиона непроизвольно вздрогнула, и не от холода — от этого горячего, интимного шепота, проникшего прямо в мозг. — Джини, что… — начала она, но Джинни не дала договорить. — Никто не смотрит, — ее шепот стал настойчивее, деловитее. — Давай, пока все внизу на ужине или в библиотеке. Прежде чем Гермиона успела возразить, Джинни схватила ее за руку. Ее ладонь была сухой и ледяной от мороза, кожа — шершавой, с привычными мозолями, натертыми древком метлы. Сильная, цепкая хватка. Она сжала пальцы Гермионы и потянула. И Гермиона, к своему собственному удивлению, подчинилась. Она оглянулась на погруженную в густые, уютные сумерки гостиную. Парочка семикурсников тихо перешептывалась у другого камина, не обращая на них внимания. Призрак Почти Безголовый Ник плыл где-то под потолком, напевая грустную рождественскую песенку. Джинни уже поднялась, не отпуская ее руки. Ее хватка была как якорь — холодная снаружи, но с внутренней, стальной уверенностью. От нее, этой стремительной, пахнущей снегом и корицей девчонки, исходила такая сила и решимость, что томная праздничная апатия Гермионы развеялась как дым. — Пойдем, — сказала Джинни уже вслух, но все так же тихо, и ее глаза в отсветах огня вспыхнули алым озорством. Она потянула Гермиону не к выходу из портретной дыры, а вглубь гостиной, в сторону винтовой лестницы, ведущей в женские спальни. Гермиона, все еще ощущая на щеке призрачное тепло шепота и в ладони — ледяную крепость ее пальцев, шагнула следом, оставив книгу забытой на диване, где томный огонь продолжал лениво лизать поленья. Джинни не отпускала ее руку и на лестнице, ведущей в спальни. Ее пальцы, постепенно оттаивая, все еще сохраняли прохладу, но сама ладонь стала влажной от возбуждения или от быстрого движения. У двери в спальню для девочек их курса она на мгновение замерла, прислушалась, затем, приложив палец к собственным губам, втолкнула Гермиону внутрь. Спальня встретила их тишиной и уютной, почти осязаемой темнотой. Лишь слабый свет из гостиной, просачивающийся снизу, выхватывал очертания кроватей с темными балдахинами. Воздух был густой и сладкий — пахло сушеными травами из саше, лежащих на тумбочках, мандариновой кожурой, оставшейся от вечернего перекуса, и имбирным печеньем. Большинство кроватей стояли незастеленными, их обитательницы либо уехали на каникулы, либо еще не поднялись из Большого зала. — Идеально, — прошептала Джинни, наконец отпуская руку Гермионы, но лишь для того, чтобы схватить ее за плечи и легонько подтолкнуть к ближайшей кровати — своей, судя по разбросанным на одеяле журналам о квиддиче и потрепанному учебнику по зельеварению. Гермиона, потеряв равновесие, мягко плюхнулась на пуховое покрывало. Прежде чем она успела возмутиться, Джинни уже сидела рядом, с заговорщицким, ликующим блеском в глазах, разрывая шпагат на той самой коричневой коробке. — Смотри, — выдохнула она, вытряхивая содержимое на одеяло между ними. — Заказывала через «Вестницу Ведьмы». Там в конце журнала раздел для… э-э-э… совершеннолетних. Гермиона замерла, а затем густо покраснела, почувствовав, как жар разливается от щек до самых кончиков ушей. На покрывале лежали странные, но узнаваемые предметы, хотя она видела такое лишь краем глаза в контексте магловских фильмов или намеков в особых разделах библиотек. Было несколько кожаных ремней разной длины и ширины, но не простых — их пряжки светились мягким перламутром и, казалось, слегка подрагивали, ожидая прикосновения. Два небольших металлических зажима, похожих на изящные щипчики, но сделанных из блестящего, как серебро, сплава с крошечными рубинами на концах. Гладкая, обтекаемой формы пробка из темного дерева, испещренная тончайшими волшебными рунами, которые то загорались, то гасли. И… нечто основное. Предмет из упругого, но податливого материала, напоминавшего полированную слоновую кость, с системой сложных, саморегулирующихся ремней из той же мерцающей кожи. — Джини, — голос Гермионы прозвучал хрипло. Она прочистила горло. — Ты… ты вообще понимаешь, для чего это все? Джини, сбросившая на пол тяжелую зимнюю мантию и оставшаяся в тонкой школьной рубашке, с которой были сняты галстук и жилетка, лишь весело подмигнула. — Ну примерно! В журнале были картинки… схематичные. Но теории мало, — она с энтузиазмом разложила «сокровища» по покрывалу, как будто это были новые игровые фигурки в волшебные шахматы. — А ты-то маглорожденная. Ты наверняка знаешь лучше! Покажешь? — Кто-то может войти! — выпалила Гермиона, озираясь на дверь, но Джинни уже отмахнулась. — Никто. Обещаю. Все на попойке у Слизерина из-за проигранного матча. Затем Джинни резко вскинула палочку, направленную на стойки своего балдахина. — Опусто Каверта! Тяжелые, темно-бардовые шторы с легким шелестом сорвались со своих креплений и сомкнулись вокруг кровати, отрезав пространство, превратив его в отдельную, плотную, звуконепроницаемую капсулу. Внешние звуки — далекий гул замка, скрип половиц — мгновенно притихли, став глухим фоном. Внутри воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Теплый, красноватый свет, исходивший, казалось, от самой ткани, мягко озарил их лица, покрывало и разложенные на нем предметы. Гермиона смотрела на Джини. На ее веснушчатое, оживленное лицо, на искренний, пытливый интерес в широко распахнутых карих глазах. Это не было издевательством или глупой шуткой. Джинни действительно не до конца понимала социальные табу вокруг таких вещей, но ей было интересно, и она доверяла Гермионе. В этом была своя, сбивающая с толку, невинность. Сердце Гермионы колотилось где-то в горле. Воздух под балдахином казался еще более густым и сладким. — Я… — она сглотнула. — Я могу рассказать. Теоретически. И показать в общих чертах. Но только если ты никому больше не будешь это демонстрировать так… вот так открыто. И не будешь говорить, что это я… Джинни тут же кивнула, серьезнея, как перед важной квиддичной тактикой. — Клянусь помелом. Ни слова. Мне просто интересно, как это… работает. На практике. Гермиона вздохнула, ощущая, как научный интерес начинает осторожно теснить паническое смущение. Она коснулась одного из зажимов. — Эти, судя по всему, реагируют на прикосновение. Видишь, как рубины загораются? Чем сильнее давление, тем ярче свечение и… э-э-э… интенсивнее ощущения. Анальная пробка… руны, вероятно, обеспечивают гладкость и постоянную смазку, возможно, даже подстраиваются под… форму. Кляп тут самозатягивающийся, с чарами на успокоение гортани, чтобы не было рвотного рефлекса. А основной… предмет, — она едва не поперхнулась, — ремни на бедрах должны автоматически подгоняться под владельца. Все это очень… специализированное волшебство. Джинни слушала, завороженно глядя то на предметы, то на лицо Гермионы. Затем на ее губах расплылась хитрая, игривая улыбка. — Теория теорией, — сказала она, и в ее голосе зазвучали знакомые нотки сорвиголовы с квиддичного поля. — Но как узнать, не попробовав? — Д-Джини! — Гермиона аж подпрыгнула на месте. — Ты что, это же… мы не можем просто… Но Джинни уже подняла палочку. Она не направила ее на Гермиону, а легким, почти небрежным движением ткнула в собственную грудь. — Дисквести! Одежда — рубашка, юбка, нижнее белье — мгновенно испарилась, растворившись в воздухе. Джинни сидела перед ней полностью обнаженная. Светлая кожа, усыпанная россыпью медных веснушек, казалось, светилась в красноватом полумраке балдахина. Небольшая, упругая грудь с уже поднявшимися, темно-розовыми сосками. Рыжие, огненные завитки волос внизу живота. Она не пыталась прикрыться, просто сидела, доверчиво и ожидающе глядя на онемевшую Гермиону. — Джин… — выдохнула та. — Ладно тебе, Герми, — Джинни покачала головой, и ее тон стал мягче, почти умоляющим. — Никто не придет. И никто не узнает. С кем еще я могу разделить эти игрушки? Только с тобой. Ты же самая умная. И самая надежная. И прежде чем Гермиона успела найти возражение, Джинни взмахнула палочкой в ее сторону. — Дисквести! Волна странного, щекочущего тепла прошла по телу Гермионы, и следующее мгновение она сидела такая же обнаженная. Она ахнула, инстинктивно скрестив руки на груди и сведя ноги. Холодный шелк покрывала касался ее кожи, заставляя мурашки бежать по спине. Но Джинни уже отбросила палочку в сторону. Она придвинулась ближе, так близко, что их колени соприкоснулись. Ее пальцы мягко коснулись запястий Гермионы, заставляя ту разжать скрещенные на груди руки. Их груди почти касались друг друга. Джинни заглянула ей в глаза — не с вызовом, а с тем самым безрассудным, чистым доверием, которое так в ней disarming. Гермиона перестала прикрываться. Руки ее опустились на колени, сжатые в кулаки от напряжения, но она больше не отворачивалась. Она вздохнула, и в этом вздохе была капитуляция и что-то еще, трепетное и новое. — Ладно, — прошептала она. — Но… осторожно. И… с чего ты хочешь начать? Джинни засияла, как ребенок на рождественском утре. — Зажимы! Нет, связывание! Нет, кляп! — она засмеялась, снова став нетерпеливой и порывистой. — Джини, — голос Гермионы приобрел твердые, инструктивные нотки, помогая ей собраться. — Для начала — связывание. Можешь… можешь попробовать на мне. Чтобы понять механику. Аккуратно. Она, сгорая от стыда, но и от странного любопытства, протянула Джинни запястья. Та с радостной сосредоточенностью схватила один из узких, мерцающих ремней. Кожа была на удивление мягкой и теплой. Джинни обернула ремень вокруг левого запястья Гермионы, провела его через пряжку. Та мгновенно затянулась с тихим шелестом, подгоняя ширину, но не передавливая. Джинни привязала конец ремня к резному деревянному бортику кровати. То же самое она проделала с правой рукой. Гермиона осторожно потянулась. Ремни были нежными, но абсолютно неумолимыми. Она не могла пошевелить руками. — Прочные, — констатировала она, и голос ее дрогнул. — Отлично! — Джинни уже хватала зажимы. Они легли в ее ладонь, прохладные и тяжелые. — А теперь это. — Подожди, может, не стоит сразу… Но Джинни уже наклонялась. Ее дыхание обожгло кожу груди Гермионы. Пальцы, неловкие, но нежные, нашли левый сосок. Гермиона вздрогнула, когда холодный металл коснулся гиперчувствительной кожи. Щелчок. Слабая, но отчетливая вибрация прошла от зажима прямо вглубь, к самому сердцу, превращаясь в тягучую, сладкую боль. Тот же процесс с правой грудью. Цепочка между зажимами мягко звякнула, легла на кожу. И тут магия предметов проявилась в полную силу. Волна тепла, гораздо более глубокая и целенаправленная, чем от простого прикосновения, разлилась от груди по всему телу Гермионы. Мускулы живота расслабились, бедра сами собой разомкнулись чуть шире. Вся ее кожа будто стала тоньше, нервы — оголеннее. Она почувствовала себя невероятно уязвимой и… податливой. — Джини, не торопись, пожалуйста, — испуганно прошептала она, но даже ее собственный голос прозвучал странно, приглушенно-мечтательно. Когда она перевела взгляд на Джинни, то увидела, что та уже натянула на себя основной ремень, и сложная система кожаных лямок сама собой, словно живая, обвила ее бедра и талию, затягиваясь с тихим шипением. Предмет из слоновой кости занял свое место. Джинни выглядела одновременно нелепо и поразительно естественно, изучая новые ощущения с видом первооткрывателя. — Ого, — прошептала она, потрогав конструкцию. — Сидит идеально. Затем ее взгляд снова упал на Гермиону. На ее привязанные руки, на блестящие зажимы, от которых цепочка тянулась между грудями. В глазах Джинни вспыхнул тот же азарт, что и в погоне за снитчем. Она наклонилась, взяла цепочку пальцами и осторожно, но уверенно потянула вниз. Боль, острая и сладкая, пронзила Гермиону. Она выгнулась дугой, из горла вырвался протяжный, бессвязный стон, который она сама не сразу узнала. Джинни замерла на секунду, очарованная реакцией. Затем, с той же стремительностью, схватила кляп — гладкий, обтекаемый. Не дав Гермионе прийти в себя, она приставила его к ее полуоткрытым губам. — Джини, н-нет… — успела выдохнуть Гермиона, но это уже превратилось в неразборчивое бормотание, когда кляп мягко, но настойчиво вошел в ее рот. Ремешок сам прыгнул на затылок и затянулся ровно настолько, чтобы его нельзя было вытолкнуть языком, но не вызывая дискомфорта в челюстях. Еще одна волна успокаивающего тепла прошла по горлу, снимая спазм. Гермиона могла только мычать, ее глаза, широкие от шока и нарастающего возбуждения, были прикованы к лицу Джини. Та снова взялась за цепочку между зажимов и натянула ее сильнее, заставив тело Гермионы снова выгнуться в немой, стонущей дуге. Боль смешалась с приливом тепла между ног, смущающе интенсивным. Джини, казалось, была в восторге от этой власти и от реакций, которые вызывала. Она устроилась на коленях между разведенных бедер Гермионы. Кончик страпона из слоновой кости, гладкий и теплый на ощупь, коснулся внутренней стороны бедра, затем — смущенно влажных, раскрытых половых губ Гермионы. Джинни замерла, глядя в ее глаза, и в ее взгляде теперь, помимо азарта, была вопросительная, почти робкая неуверенность. Она ждала знака. Гермиона, связанная, с кляпом во рту, с горящими от зажимов сосками, не могла говорить. Она могла только смотреть. И после мгновения паники, страха, стыда, она медленно, очень медленно кивнула. Ее глаза сказали: Да. Продолжай. И Джини, с облегчением и новой волной восхищения на лице, осторожно, но уверенно придвинулась ближе. Джинни начала двигаться неторопливо, почти изучающе, и Гермиона почувствовала, как каждый дюйм этого странного, пульсирующего проникновения отзывается во всем ее теле, и без того превращенном магией в сплошную эрогенную зону. Горячая, мозолистая ладонь Джинни легла поверх кляпа, заглушая ее сдавленные стоны, превращая их в глухое, гортанное бормотание. Джинни окончательно согрелась, от ее кожи исходил жар, как от раскаленной печки, и этот жар смешивался с теплом, исходящим от зажимов и ремней. Свободной рукой Джинни играла с цепочкой, то ослабляя, то вновь натягивая ее, крутила сами зажимы, и волны сладко-острой боли расходились от грудей Гермионы, сплетаясь с совершенно иными, глубокими и влажными спазмами внизу живота. Страпон внутри нее был не просто инертным предметом — он вибрировал, пульсировал в такт сердцебиению Джинни, его поверхность, казалось, менялась, подстраиваясь под каждое ее внутреннее движение, находя самые чувствительные точки с дьявольской точностью. Гермиона закатила глаза, пытаясь ухватиться за остатки самоконтроля, за логику, за что угодно, но ее разум был затуманен нарастающей волной. Джинни смотрела на нее, улыбаясь не той озорной, а какой-то новой, сосредоточенной и властной улыбкой, наблюдая, как лицо Гермионы искажается от наслаждения. Когда оргазм накатил, он был не просто мощным. Он был сокрушительным. Волна, начавшаяся глубоко внутри, вырвалась наружу, заставив все ее тело затрепетать в немых конвульсиях, выгнув спину так, что натянулись ремни на запястьях. Немой крик застрял в горле, но Джинни, с легким удивлением на лице, почувствовала это всей кожей. Она мгновенно накрыла рот Гермионы второй ладонью, крепко, почти грубо зажав его, сдерживая любой звук, пока та билась в тихих спазмах под ней. Когда судороги наконец стали стихать, Джинни не отпустила ее. Она все так же сидела сверху, тяжелая и горячая, ее ладони все еще прижимали кляп к губам Гермионы, потные бедра плотно сжимали ее бедра. — Это… это был он? Оргазм? — тихо, с искренним любопытством спросила Джинни, глядя в затуманенные, полные слез глаза Гермионы. Та, все еще не в силах говорить, лишь смущенно кивнула, чувствуя, как жар стыда и остаточного наслаждения заливает ее щеки. Она не пыталась отстраниться. Ее тело, расслабленное и податливое, словно просило этого продолжения давления, этого контроля. Джинни задумчиво облизнула собственную губу, а затем, наклонившись, провела кончиком языка по скуле Гермионы, смазывая соленую слезу. — Интересно, — прошептала она прямо в ее ухо, все еще перекрытое ладонью. — А теперь… хочешь поменяться? Гермиона замерла. Мысль о том, чтобы оказаться на месте Джинни, взять на себя контроль, примерить эти ремни и эту силу… от этой мысли по ее животу пробежали новые, уже не такие изнурительные, но отчетливые судороги желания. Она снова кивнула, на этот раз увереннее. Затем, собравшись с силами, она попыталась что-то сказать сквозь ладони и кляп. Получилось неразборчивое: «Мммф… ру… ру…» Джинни приподняла бровь, притворившись, что не понимает. — Что? Хочешь еще? Гермиона с силой покачала головой и снова попыталась: «Ру…ки… о-сво…» Она уперлась взглядом в свои связанные запястья. Джинни сделала вид, что задумалась, ее глаза сузились с игривой, почти жестокой нежностью. Она медленно провела пальцем по внутренней стороне предплечья Гермионы, чувствуя, как та снова вздрагивает. — А стоит ли отпускать? — протянула она, и в ее голосе звучали смесь власти и шалости. — Может, тебе и так хорошо? Гермиона посмотрела на нее умоляюще, но в этом взгляде не было паники, лишь нетерпение и согласие на правила этой странной игры. Она снова кивнула, подтверждая свое желание быть освобожденной. Джинни улыбнулась, и на этот раз ее улыбка стала мягче. — Ладно уж. Так и быть. Она щелкнула пальцами в сторону пряжек на запястьях. Ремни с тихим шелестом разомкнулись, высвобождая руки Гермионы. Кровь с непривычным покалыванием хлынула обратно в затекшие конечности. Освободившись, Гермиона на мгновение замерла, потирая запястья, на которых остались лишь легкие, розоватые следы от ремней. Джинни сидела перед ней на корточках, дыша чуть учащенно, с выражением готовности и ожидания на лице — точь-в-точь как на первом занятии по практической защите от темных искусств. Этот вид «послушной ученицы» был таким наигранным и таким обманчивым. Сердце Гермионы колотилось так, что, казалось, его было слышно в полной тишине под балдахином. Голос, когда она заговорила, дрожал, но звучал твердо, обретая те командные нотки, что бывали у нее в битве или во время подготовки к экзаменам. — Руки. За спину. Лицо Джинни озарилось восторженной, хитрой улыбкой. Она немедленно повиновалась, заложив кисти за спину и скрестив запястья. Гермиона взяла один из оставшихся ремней. Кожа была все еще теплой от их тел. Она обернула его вокруг запястий Джинни, и пряжка, послушная уже ей, мягко щелкнула, зафиксировав хватку. Ощущение власти, странное и головокружительное, потеплело у нее в груди. Встав на колени позади связанной Джинни, Гермиона провела руками по ее бокам, ощущая под пальцами горячую, веснушчатую кожу, затем обхватила ее небольшую грудь. Джинни откинула голову назад, на плечо Гермионы, тихо застонав, когда пальцы нашли ее соски, уже твердые и чувствительные. Одной рукой Гермиона продолжала ласкать грудь, а другой взяла страпон, все еще прикрепленный к Джинни. Она осторожно провела его гладким, пульсирующим кончиком по влажным, рыжим волосам, затем — по самым чувствительным, уже раскрытым губам Джинни. Одновременно она прикрыла ладонью ее рот, заглушая новый, более громкий стон. — Ты… ты уверена, что чары на балдахине достаточно сильны? — прошептала Гермиона ей в ухо, сама удивляясь хрипоте в своем голосе. — Чтобы заглушить… все? Джинни, с глазами, полными слез от возбуждения, энергично кивнула, уткнувшись мокрыми губами в ее ладонь. Этого было достаточно. Гермиона перестала сдерживаться. Она вошла в Джинни медленно, но без лишней нерешительности, чувствуя, как та вся сжимается вокруг нее, как ее спина выгибается еще сильнее. Гермиона прижала ладонь плотнее ко рту Джинни, а другой рукой притянула ее еще ближе к себе, так что спина Джинни прижалась к ее груди, а рыжая голова устроилась в ложбинке ее плеча. Она могла чувствовать каждый вздох, каждый сдавленный звук, каждое биение сердца девушки. Сквозь ее пальцы прорывался горячий, прерывистый шепот: «Да… давай… пожалуйста, быстрее, Герми…» Гермиона ускорила движения, находя ритм, который заставлял Джинни буквально взвизгивать в ее ладонь. Она сама была поражена этой внезапной, животной уверенностью, этим знанием, что и как делать. Она чувствовала, как тело Джинни натягивается, как трясется, и в тот момент, когда оно взорвалось тихими, глухими конвульсиями, Гермиона крепко обняла ее, прижала к себе, не прекращая движений, пока последние спазмы не прошли. Она все еще держала ладонь на ее губах, когда наклонилась и прошептала в самое ухо, горячее и влажное: — Понравилось? В ответ Джинни лишь бессильно кивнула, вся обмякнув в ее объятиях. Гермиона с щелчком освободила пряжку на ее запястьях. Следующее мгновение было стремительным и яростным. Освобожденные руки Джинни молниеносно обхватили Гермиону, и с каким-то рычащим, победным звуком она опрокинула ее на спину на смятое покрывало. Ее губы нашли губы Гермионы в поцелуе, который не был ни нежным, ни вопросительным. Это был захват. Ее язык вторгся в ее рот, властный и требовательный, вкусный смесью их обоих. Гермиона ответила с той же яростью, вцепившись пальцами в ее рыжие волосы, позволяя волне новой, грубой близости накрыть себя с головой. Дальше время для Гермионы потеряло четкие границы. Позы сменяли одна другую с какой-то лихорадочной, волшебной быстротой, словно Джинни хотела испробовать все и сразу. Вот она оказывается на четвереньках, а Джинни, снова облаченная в свои ремни, властно и точно берет ее сзади. Вот она уже сидит верхом на лице Джинни, чувствуя под собой жаркий, быстрый и неумелый язык, в то время как сама, наклонившись, пытается угодить Джинни в ответ в позе, стыдливой и невероятно интимной одновременно. Были и другие, смутные воспоминания: горячий, влажный рот на ее стопе, язык, ласкающий пальцы ног, переплетение конечностей, в котором уже не понять, где чье… Очнулась Гермиона от щекотки. Острая, невыносимая, доводящая до истерического смеха щекотка в самых чувствительных сводах ее стоп. Она дернулась, но не смогла пошевелиться. Осознание пришло медленно, сквозь туман изнеможения. Ее руки были стянуты за спиной, ноги в лодыжках привязаны к запястьям, заставляя тело выгибаться дугой. Она была абсолютно беспомощна. Джинни сидела рядом, склонившись над ее ногами, и с сосредоточенным, озорным видом водила кончиками пальцев по ее подошвам. Щекотно было до безумия, до боли, до слез. Гермиона забилась в немых, смеющихся конвульсиях, но не могла вырваться, не могла даже попросить остановиться — вторая ладонь Джинни была плотно прижата к ее рту, сдерживая любой звук. Внутри нее ритмично, настойчиво вибрировал страпон, и это сладкое, неумолимое чувство смешивалось с невыносимой щекоткой, создавая неописуемую, сбивающую с толку пытку-наслаждение. А затем к ее уху прикоснулись горячие, влажные губы. Язык Джинни медленно провел по раковине, заставив все тело Гермионы содрогнуться от нового, электрического ощущения. — Тсс-с-с, — прошептала Джинни, и в ее шепоте звучало торжествующее, ласковое безумие. — Мы же испытали еще не все игрушки, Герми. А ночь… о, ночь только началась. Она обещает быть очень, очень длинной. И ее пальцы снова поползли по стопе, а вибрация внутри усилилась, поглощая последние остатки ясности в сознании Гермионы Грейнджер. Она закрыла глаза, поняв, что контроль окончательно и бесповоротно потерян, и в этом осознании, к своему ужасу и восторгу, не нашла ничего, кроме темного, всепоглощающего желания следовать за этой рыжей бестией куда угодно.