Гнездо

— Повтори? Бакуго чувствует, как у него нервно дёргается глаз, и ему это не нравится. Ему этот день и так с утра не нравился. Проснулся позже обычного, уткнувшись в грудь Половинчатому безумию, завтрак сдвинулся почти на пятнадцать минут и дальше, как снежный ком, все одно за одним. На тренировке потянул сухожилие, во время погони неудачно зацепился спуском «рукава» за карниз, а потом… Потом происходит вот это. Шото смотрит на него даже слишком жалобно, обнимаясь с подушкой. Ну само очарование, ещё бы рот не открывал. Мнет её в пальцах, будто и правда нервничает, а не нагло топчется по самооценке Бакуго, которая и так сегодня пытается спрятаться под плинтусом во избежание срыва. — Не мог бы ты сделать для меня гнез..- — Заткнись нахуй, я с первого раза блять понял, Полудурок. Шото смотрит на него почти обиженно, мол: «Ты же сам сказал повторить». И Бакуго знает. Но ему просто нужна пара минут. Подышать. Посмотреть в потолок, успокоиться, выбить из кого-нибудь дурь и дальше можно будет просто высказать все, что он думает, а не плеваться ядовитой слюной в человека, чьи мозги похожи на кисель. Он не... — Я не. Сраная. Омега. Мицуки бы взгрела его за слово на «с» перед омегой, и он все понимает, сам бы себя ударил, но в данной ситуации, в данном контексте, Бакуго считает, что может себе позволить резкие высказывания. Потому что он Альфа. Физически, морально, генетически, как угодно. Он альфа. Он не умеет быть нежным, мурчать, сглаживать углы, рожать и, что самое важное — он не строит чёртовы гнезда. А самое мерзкое — Шото это и так знает. Шото выбрал его. Его, а не Хвостатую с бюстом размера XXL, которая бы грела его в объятиях и целовала ласково в лобик, укутывая феромонами. — Я знаю, — кивает уперто это создание, поджимая губы. А Бакуго уже на грани. — Так какого хера ты вообще решил, что это охуенная идея? Или ты думаешь, я как обезьянка в цирке, наряжусь в клоуна и начну показывать ебаные фокусы? Раз! И, чудо блять! Из жопы потекло, как из Кэгона?! — Я просто. Почему ты вообще... — Шото морщится и, покачав головой, тяжело вздыхает, зачесывая волосы назад. Бакуго слаб, очень. Он теряется, следя за тем, как открывается кусочек светлой кожи, видя то, как Шото выглядит с убранными волосами, а затем расщепляется до микрочастиц вместе с падающими на лоб мягкими локонами. Он хочет дотронуться, зачесать их назад, втянуть запах у виска как можно глубже и хотя бы закончить день на хорошей ноте. Он не хочет ругаться. Они не заслуживают этого после тяжёлой смены в патруле. — Я не омега и ей не стану, — пытаясь быть деликатнее, чеканит Бакуго. — Хочешь гнездо — надо было сваливать к Хвостатой. Он захлопывает рот слишком поздно. Он знает это сам и видит в очерствевших чертах лица Шото. Как он меняется в одно мгновение, поднимая вокруг себя все щиты, что Бакуго сам же так старательно и опускал годами. Будто пустой пшик. Будто попытка сорвать с пальцев искру в ебучий мороз. Это слишком. Они оба работали над своими слабостями, и Шото очень старался не быть машиной, а Бакуго… Бакуго иногда был очень плох в своей самооценке. Но даже в таких случаях Шото его поддерживал. И всегда выбирал его. — Я понял, — сухой кивок, крепко сжатые на подушке пальцы. — Извини, что спросил. Шото уходит в свою комнату, с тихим шорохом прикрывая створку, и Бакуго знает: завтра утром он откроет глаза с первой нотой будильника в своей постели, а не с опозданием на пятнадцать минут, на жёстком футоне, вдыхая запах морозного утра с тёплой кожи. // — А ты… Как часто... Ты же делаешь эту вашу омежью хуйню, да? Щекастая смотрит на него с отпечатком глубокого ментального кризиса на лице, не вынув палочки с лапшой изо рта. И на что он надеется, это гиблое дело, не иначе. — Ты это о чем, Кацу? — она щёлкает лапшой по носу. И это долбанное прозвище. Бакуго вздыхает, пытаясь раскопать в себе крошки терпения. Не стоило вообще этот разговор заводить, он так считает. Его нервные клетки ему дороже. Вот только дома уже неделю они тлеют вместе с выдержкой и здравым смыслом, когда он смотрит на жалкое существо, заворачивающееся в два одеяла в их постели. А терморегуляция у Шото все ещё космическая, он фосфором работает беспрерывно, так что никакие шутки про сломанный обогреватель не работают. И ладно бы этот грустный кулёк просто торчал и не отсвечивал вечером, но нет, Бакуго же наблюдательный. Он замечает и жалкие попытки в быт, хотя обычно Шото едва хватает на то, чтобы запихнуть подушку в наволочку и на том потуги заканчиваются. По крайней мере, так он думает, видя ещё более грустное выражение мордочки у Шото. Вот только их исчезнувший и обгоревший пододеяльник Бакуго находит в перерабатываемом мусоре через пару дней. Дурацкая зеленая клеточка всегда мозолила ему глаза. Примерно на этом этапе вкупе с резковатыми нотами в запахе Шото от предгона, Бакуго и ломается. Ну хочет его Цветастое безобразие гнездо. Ну не омегу же в течке. Логичный вопрос: «Сейчас он просит гнездо, а дальше скажет научиться мурчать?», — Бакуго толкает поглубже, пытаясь сжечь внутри, чтобы, не дай Боже, не вытащить это дерьмо наружу в очередной момент словесного поноса. Ему хватило, спасибо. Благо, что извинительная соба работает. Пришлось ещё что-то жалкое промяукать, Бакуго стыдно за каждую секунду, почему он не может нормально извиняться, но Шото благодушно засчитал попытку, мягко улыбаясь, и принял его невнятный гундеж за что-то приемлемое. Бакуго искренне считает, что ему отвратительно повезло с Шото. И только поэтому он решается открыть рот, не чтобы выдать очередной разнос на бедную голову, а уточнить нюансы. Просто собрать информацию. Это же обычная ситуация. Он всего лишь спрашивает. — Это ваше, омежье… Гнездо. — его «просто» заканчивается примерно на этом моменте, потому что Щекастая расплывается в такой слащавой улыбочке, что выблевать недоеденный обед хочется прям обратно в бенто. — Хочешь поспать в гнезде? — она спрашивает это так просто и легко, наигранно хлопая длиннющими ресницами, что Бакуго даже на мгновения теряется, опешив. — Нет! — от удара по столу палочки подпрыгивают с подставки и укатываются на самый край стола. — Зачем мне эта ваша омежья… — Омежья то, омежья сё, — Очако закатывает глаза, набирая новую порцию лапши, — альфам тоже нравится быть в гнезде, а нам нравится их туда приглашать. — спокойно рассуждает она, разжевывая лапшу, — это особенный момент единения. Твоя мама маленьким никогда не брала тебя в гнездо? Карга-то? Едва ли Бакуго помнит. Он и ее гнезда то никогда не видел. А в детстве… Только она и знает, вероятно. Может, отец. Но у неё спрашивать Бакуго не решится точно, во избежание. — Не помню такого. — ворчит он, уткнувшись взглядом в недоеденный бенто. — может и да. Но если я не помню, значит не так уж это было и охуенно. Очако пожимает плечом, пытаясь сдержать ухмылку. — Что. — Я знаю, что это Шото хотел попросить тебя о гнезде, — она стреляет взглядом из-под ресниц, как истинная плутовка, и Бакуго едва сдерживает ярость, скрипя зубами. Шото. Хотел. Попросить. Он, блять, готовился. Рассказал об этом им, своим друзьям. И они, добрые души, наверняка подбодрили его, выдав что-то слащаво-воодушевляющее в духе: «Так расскажи Кацуки, он же твой партнёр, он тебя выслушает и поддержит!». Хуержит, блять. Бакуго искренне не знает, как избавиться от этого мерзкого привкуса тошноты во рту. — Не твоё сраное дело. — И тем не менее ты пришел спросить меня о нем, — хмыкает довольно она, — это мило, Кацу. — Я, блять, не милый. — О, разумеется, — она сюрпает бульоном из тарелки. — И я не омега, чтобы делать чёртово гнездо! Очако вдруг замирает, поднимая на него взгляд, и впивается своими глазками в самое нутро. И Бакуго понимает, что она знает гораздо больше, чем он бы хотел. — Значит, его все же обидел ты, — шипит она, и Бакуго чувствует, как эта женщина морально сдавливает его яйца в кулаке, — а теперь он ходит, как в воду опущенный, и думает, что гнездо это только для омег, а не каких-то «Нормальных» альф, — дергая пальцами в воздухе, рисуя кавычки, распаляется она, — в отличие от него, бракованного! — Ты преувеличиваешь, — сквозь зубы цыкает Бакуго, пытаясь игнорировать адскую боль под рёбрами. — Я преуменьшаю! — хлопает по столу ладонями Очако, окончательно роняя его палочки на пол. На них оборачивается пара столиков и Бакуго скрывает лицо за рукой, отворачиваясь к стене, пытаясь избежать очередной статьи в рандомной желтой газетенке. — Скажи, что ты хотя бы выпросил у него прощение, — ледяным тоном выдыхает она. Бакуго эксперт в стадиях гнева, и она сейчас на отметке: «Тронь и рванет». — Да, я извинился. — Как обычно, соба и завуалированное: «Сам виноват»? Бакуго иногда её искренне ненавидит. — Он принял мои извинения, — это же главное, верно? — А все остальное не твоё дело. Очако смотрит на него, как на умственно отсталого, и это задевает что-то внутри сильнее, чем должно. Бакуго все это вообще не нравится. — Ладно, я объебался, — признается он, пряча лицо в ладонях. Выдыхает. Трет его, будто пытаясь стереть позор, и смотрит на Очако сквозь пальцы, ища понимания, — это было внезапно, окей? Я не ожидал. Не понимаю всей этой темы с гнездом, никогда не хотел, и строить его — это же какая-то ваша загадочная хрень, что я, как альфа, вообще могу сделать для него? Очако вдруг замирает, будто натыкается на что-то до этого ей непонятное и резко расслабляется, наконец фыркая, и качает головой. Бакуго уже искал информацию в интернете и нашёл примерно ничего, для неё это ясно как день. Ему должно быть стыдно, но сейчас ему не до этого. Он игнорирует то, насколько хорошо Щекастая его всегда понимает. Может поэтому их дружба все ещё существует, а не исчезла после того показательного боя в Юэй. — Кацу, — осторожно тянет она, — это… Это просто нужно почувствовать, — она слишком нежно улыбается. — Ты должен думать о том, для кого его строишь, представлять, как он туда придёт и о том, как вам будет уютно, как смешаются ваши запахи, и это будет идеальное, теплое, комфортное для вас обоих место, понимаешь? Не понимает. Очако тихо смеётся, допивая остатки рамена. — Тебе нужно выбрать место, — деловито, будто зачитывая список, начинает она, и Бакуго методично отмечает каждый пункт в памяти, — принести одеяла, подушки, покрывала. Желательно те, на которых уже есть ваши семейные запахи. Все это красиво выложить, так, как тебе понравится. — как это «красиво», Бакуго не ебет ни в одном глазу, — А после, ты берёшь те вещи, которые вы уже носили, можно из корзины с бельём достать..- — Что? — Бакуго чувствует себя Виндоус Икспи, на которую пытаются поставить модную игрушку с 3D и божественной графикой. — Ну ваши вещи, чтобы на них был ваш запах, это важно. — Щекастая, какая нахуй корзина с бельём, — Бакуго поднимает руку, показывая ладонь, — мы взлетим на воздух, едва я решу, что это охуенная идея, держать стирку дольше суток. — Придётся тебе выкручиваться, — смеётся она в голос, — ваши запахи должны быть яркими, нужно будет добавить их, чтобы они вас будто бы, ну, знаешь, «обнимали». Бакуго не знает и думает, что знать не хочет. Но мысль запоминает. // — Каччан! Бакуго надеется, что ему показалось, поэтому он продолжает стягивать экип, как ни в чем не бывало. — Каччан! Голос становится громче, и он тяжело вздыхает, запихивая щитки в сумку. — Каччан! — злой шепот раздаётся прямо над ухом, и Бакуго закатывает глаза, смиряясь с неизбежным. — Быстро говори, что от меня надо или замолчи навсегда, — устало тянет он, стягивая насквозь мокрое трико. Карамелью несёт до самого коридора, он уверен. — Почему ты поругался с Шото-куном из-за гнезда?! «Так вот откуда ноги растут», — бормочет Бакуго. На следующем обеде со Щекастой, он выльет ей рамен в лицо. Никакой личной жизни. Никакой приватности. Он живёт в жалком крысином обществе, где в любой момент его может поджидать предательство. Бить на опережение все еще самый надёжный план. — А тебя ебать не должно, почему я, — акцентирует Бакуго, — поругался со своим парнем. Изуку выглядит настолько очаровательно раздосадованным и выбитым из колеи, что Бакуго даже улыбается коротко от радости. Целых две секунды. — Он говорил, что чувствует себя очень странно из-за гона и думал, что дело в какой-то причуде, — с постным выражением лица выдаёт Изуку, — Но, я понял, что это не так, и мы пришли к тому, что он скучает по определенному ощущению из детства, но во взрослом возрасте никогда его не испытывал. Теперь Бакуго понимает к чему был тот вопрос Щекастой про маму. Это слишком подло. Чем дальше, тем хуже он себя чувствует. Трое близких ему людей будто сговорились, чтобы сделать ему как можно больнее и это видно. — Я уже понял, что повёл себя, как дерьмо, — хрип пробивается изнутри и жжёт наждаком глотку. — Чего тебе надо от меня, чтобы я упал на коленки и ныл о прощении? К чести Изуку — он наконец замолкает и утихает в праведном гневе. Сидит, сложив руки рядом, не отсвечивает. Молчит, не мешая рваными движениями стягивать форму и просто смотрит в никуда, стуча пальцами по предплечьям. — Почему ты разозлился? Бакуго бы самому знать. — Спроси что попроще, а, — ворчит он, — хуйня какая-то, — от души хлопая дверцей шкафчика, он падает вниз на скамейку с полотенцем. — Не понимаю чего в этом такого хорошего. Да и он знает, что я не омега, я не умею делать все эти штучки, так зачем. Бакуго рычит себе под нос, но становится тише с каждым словом, теряя запал. Изуку, что похвально, снова молчит. То ли даёт время высказаться, то ли утихнуть. Он в любом случае благодарен, ему и своих мыслей хватает. — Мне нравится, когда Очако зовёт меня в гнездо, — тихим, смущенный шёпотом признается Изуку. — И это не потому, что она омега, — хихикает он, — нет, вовсе нет, просто… Наши запахи смешиваются, и она рядом, и вокруг тоже только вы, и тебя все так окутывает теплом, и вам хочется… — Так, нахуй, стоп, — останавливает, вздыхая, поток сознания Бакуго, — я не хочу ничего знать о вашей жизни, держи свои мысли подальше! Изуку, смеясь, уворачивается от удара полотенцем и желает Бакуго хорошего дня. // Бакуго понимает, что эти несколько дней издевательств над его сердцем были только подготовкой, когда, придя домой и включив в общей комнате свет, он заглядывает к себе. Шото, в его постели, под его одеялом. И с подушкой, одетой в его футболку, в обнимку. Разрыв сердца, не иначе. Его можно вывозить на каталке сразу нахуй, под дефибрилятор, может наконец не очнется. Сил после тренировки и без того нет, но сейчас каждая клеточка в теле распадается на атомы, не давая даже удержать сумку. Она падает в ноги с грохотом, но Шото не дёргается, наверняка видя сладкие сны. Бакуго стягивает куртку, как можно аккуратнее складывая ее на подлокотнике дивана и проходит в темноту комнаты, втягивая резковатый запах мятной жвачки и снега как можно глубже, пытаясь им пропитаться. Выдернуть из загребущих рук подушку оказывается непросто. От неё едва пахнет карамелью, Бакуго помнит, что снял эту футболку утром и кинул в стирку на вечер. Хочется мелочно хмыкнуть, что его парень шарится по грязи, когда может просто подождать его, но… Не в этот раз. Вытянув подушку, он осторожно опускается рядом, укладывая половинчатую голову к себе на грудь. Талию тут же обхватывают огромные ладони, а ногу зажимает бедро, вклиниваясь коленом. Бакуго чувствует себя распятой бабочкой под прессом. Тяжелым таким, мощным. Пахнущим, как самый тёплый день зимой, когда открываешь окно в цветном свитере и сгребаешь с отлива свежий снег. Шото тихо сопит, неосознанно во сне включает причуду, чувствуя на себе холодные ладони, и Бакуго не может сдержать смешок, веселясь с сиюминутной реакции. Гладит по волосам, мерно вздымающейся спине. Шото, как чувствует, медленно просыпается и, кое-как продрав глаза, приподнимает голову, осматриваясь. — Кацуки? — будто не веря, он срывающимся сиплым голосом зовёт по имени, проверяя не сон ли это. — Ждал кого-то ещё? Дешёвая подначка, Шото даже не реагирует, устраиваясь обратно головой на широкой груди. Сопит довольно и ерзает чисто из принципа, чтобы «стало удобнее». — Думал, ты будешь позже, — бормочет он под нос, теряя по дороге слоги. — Уже — позже, Шо, — тихо смеясь, Бакуго гладит его по голове, расчесывая пряди и легонько оттягивает их назад, как любит Шото. — Так поздно? — бормочет он так, что Бакуго не уверен, точно ли тот понимает о чем идёт речь, и потому не продолжает. Гладит, обнимает одной рукой, пропитываясь запахом мятной жвачки и давая Шото собирать с себя перечную карамель. Он готов провести так маленькую вечность, не размениваясь на выходы на улицу и общение, но Шото отворачивается, пытаясь отползти дальше. Бакуго обнимает его крепче, не давая слезть. — Настолько противен, Половинка? — хмыкает он, ныряя носом в ворох мягких волос. Шото тихо мычит, крутит головой и все равно пытается встать, упираясь ладонями по обе стороны от него. — Нет. Клыки ноют, — хрипит он спросонья. Бакуго никогда и никому не признается, что у него вся кровь приливает вниз, едва слух цепляется за бархатистый тон, — хочу кусаться, а тебе это не нравится, поэтому… — безрезультатно пытаясь выпутаться, Шото застывает в неудобной позе, сдуваясь над ним, как воздушный шар, — Кацу, пожалуйста… — Можешь кусать, — так тихо, что будь открыто окно, и с улицы доносился шум, никто бы не услышал. Но Шото слышит. И вздрагивает, понимая, что он имеет в виду. Он сглатывает, облизывает губы, словно задыхается, едва понимает, что ему предлагают. Слышит и не верит наверняка. Бакуго, будто в адреналиновом приходе, улыбается и расстегивает воротник кофты, открывая плечо, подставляясь, и принимая последствия. — Вперёд, — фыркает он, осторожно надавливая на шею Шото, подталкивая к действию. — Давай. Тот же наоборот будто сильнее упирается, сопротивляясь предоставленной возможности. — Я хочу… Не один раз, — хрип из горла никуда не исчезает, и Бакуго больше чем уверен, что Половинчатый в курсе, как это на него действует. — Не ведущая рука, можешь жрать сколько хочешь, — закатив глаза, он возмущенно гудит, — дают — бери, бьют — беги. Не тормози, Половинка. Напряжённая струна в его руках теряет всю силу плавно, будто боясь срикошетить случайным резким движением. Шото опускается сверху вновь, упирается коленом между ног и боязливо прижимается губами к жилке на шее. — Потом не рычи, — ласково поцеловав выпуклую трапецию, Шото лижет все плечо целиком и, Бакуго знает: улыбается. // — Бакубро, ты сегодня не в форме? — не отвлекаясь от блоков, уточняет во весь голос Киришима, — Что с плечом, тебя успели задеть на патруле? «Едва ли», — хотел бы сказать Бакуго. Но может лишь сконцентрировать злое веселье в одной руке, игнорируя другую. Шото его не пощадил. Под тонким спортивным лонгом прячется сине-фиолетовое безумие от верхней части груди почти до лопатки. Следы от зубов, пятна засосов. Бакуго стыдно признаться, но он тёк, как сопливая фанатка-школьница, пока Шото наслаждался каждой секундой, довольно причмокивая и елозя бедром по его члену в брюках. Лез вездесущими руками под кофту, кусался и порыкивал, как дорвавшийся голодный зверь. Тогда это казалось милым развлечением, Шото кусал ему мочки ушей, шептал какой он сладкий и нырял кончиками пальцев за пояс брюк, медленно стягивая их ниже, на бедра, открывая косые мышцы и коротко бритый лобок. Сейчас — Бакуго уверен, дай он разрешение, в синяках остался бы весь. Дурацкой мятной жвачкой провоняла вся комната и простыни, Бакуго не знает, сможет ли спокойно уснуть, придя домой сегодня. Если Шото его проигнорирует, придется дрочить в кулачок в перчатках, как ссаному девственнику. — Приложился на тренировке, — фыркает он, уходя назад от натиска Киришимы. Почти не соврал. Только тренировка была у его терпения, когда Шото, вдоволь наигравшись с плечом, довольный своим творчеством, пополз вниз, вылизывать грудь, пресс, а потом и косые. Царапал ногтями низ живота и не давал расстегнуть ремень на брюках, случайно сжимая член через плотную ткань. — Да ты только со мной и тренишь, — скептично сведя брови, Киришима уворачивается от правого хука. — Не отвлекайся, — пытается перевести стрелки Бакуго, не давая расслабиться. Киришима ловит его на лжи буквально через полчаса, когда он, сидя на скамье, ищет бутылку с водой в необъятной сумке. Оттягивает воротник с плеча в сторону так резко, что Бакуго даже не пытается уйти от прикосновения, сдаваясь. — Бро, ну это попадос, — то ли чихает, то ли кашляет Киришима, пытаясь прикрыть слишком ироничную клыкастую улыбку. А то Бакуго не знает. Он как раз знает лучше всех, когда утром, увидев в зеркале «звездную ночь» начал орать благим матом под невнятное мычание Шото с его подушки. — Кто мог знать, что у Шо-чана есть зубки, — гаденько хихикает он, уворачиваясь от летящей сумки с полотенцами. — Он только плечо съел или и другие интересные места? Игриво дергая бровями, он выглядит полностью довольным своей шуткой. Бакуго же улыбается в ответ даже слишком благодушно, открывая бутылку с водой, и Киришима, видя его выражение лица, стартует с места почти тут же, крича: — Мой мальчик стал совсем взрослым! Бакуго выливает ему за шиворот литровую бутылку воды, как нечего делать, запрыгнув на спину и стиснув ногами талию. Как ребенка надурить, сам же подставился, убегая. В итоге мокрыми оказываются и они, и одежда, и маты. Киришима устраивает «Грязные бои», опрокидывая Бакуго на спину прямо в лужи на матах и тут же летит следом сам, проморгав дешевую подсечку. — Везет тебе, хер любопытный нос сломаешь, — цыкает из вредности Бакуго, пиная убирающего с лица «Уплотнение» Киришиму. — Потому мы и лучшие друзья, бро, — смеясь с ойкнувшего от удара об «Уплотнение» уже на его бедре Бакуго, он даже не двигается с места, продолжая периодически невпопад хихикать. — Ты его хоть покормил после? — цедит он, пытаясь не смеяться в голос, и Бакуго сдается, закрывая лицо и крича в потолок. Накормил, это уж точно. Высокобелковым продуктом, очень питательным. Клал прямо на язык и глубже, чтобы наверняка проглотил, вжимал лицом поближе, следя чтобы точно широко открывал рот и принимал роскошный ужин без остатка. Бакуго до сих пор краснеет, вспоминая, что, выйдя на свет, Шото выглядел, как самая дорогая блядь с обложки, с блестящими глазами, губами, развороченными волосами и измятой одеждой. В тот момент он осознал, что если тот не пойдет умываться тотчас же, то уже Бакуго съест Шото до последнего кусочка и не подавится. // — Хм. — звонко отражается от кафельных стен, разрезая шум воды. Бакуго ожидает чего угодно кроме высокоинтеллектуально-емкого заключения, когда выдает Дерьмоволосому выжимку истории с гнездом. В душевой спорткомплекса тесно, крошечные кабинки слишком быстро заполняются паром. Легко быть чуть более честным, когда скрыт от глаз и не ждёшь, что тебя прервут, толком не дослушав. Камень, кинутый в собственный огород, больно отзывается во всем теле. Шото предложил. Он отказал. То, что это было грубо, Киришиме ясно как день, ведь Бакуго начинает выдавливать из себя по слову и уходить от чёткого ответа. Но он не осуждает и не лезет с непрошенными советами, лишь уточняет, все ли у них в порядке. Бакуго считает, что да, и это точно не его заслуга. — Чувак, гнездо это классно, — как можно мягче уверяет его Киришима, — Ашидо делает невероятно улетное гнездо, прям закачаешься! Бакуго слушает его вполуха, вспенивая шампунь, благо Дерьмоволосый достаточно громкий, чтобы каждое слово было понятным. — Розовая, но не ты. — бросает он коротко, вставая под воду. Киришима что-то пыхтит за стенкой, мычит, будто пытается вспомнить хоть одну подходящую ситуацию. Бакуго и не торопит. Он в стадии странного ожидания. Плывёт в вязких мыслях без толковой цели. Массирует голову, пытаясь избавиться от зудящих навязчивых мыслей и, наконец смыв весь шампунь, резко выдыхает. Отходит подальше, выжимая волосы и тянется за скрабом. — Да, я никогда не делал гнездо сам, — заключает Киришима, — но уверен, доверь она собирать его мне, то взорвалась бы тут же, прям как ты, — смеётся он. В душевой резко начинает пахнуть его «мужественным лосьоном для тела», и Бакуго чихает, снова попадая головой под воду. Отплевываясь и чертыхаясь себе под нос, он уточняет в воздух: — Это ты о чем? — Ну, знаешь. — ох уж этот его хитренький увиливающий тон. — Все не так, не эдак. — Бакуго закатывает глаза, — И вообще у меня руки кривые и уйди подальше, я сама все сделаю. — А вот это уже близко к истине. — Уверен, даже будь Шото омегой, ты бы ворчал на него, что он собирает что-то не так. Бакуго, будто его поймали с поличным, пялится в стену, понимая, что именно так бы и поступил. — Ой, да иди в жопу. Киришима без стеснения смеётся в голос, выключая воду. — Не, бро, я на полном серьёзе тебе отвечаю — то, что Шото попросил именно тебя собрать гнездо для вас — его лучшее решение. Ты же извелся весь пока он только наволочки менял, а что будет, если он сожжет простынь? Бакуго смывает скраб и тихо цыкает, понимая, что не все рассказал. — Он сжёг пододеяльник. Киришима пытается не смеяться слишком громко, но стены в душе игнорируют его попытки быть тихим. — Я вижу, ты уже близок к правильному решению, друг мой. Поверь, собрать для своей пары гнездо — очень по-мужски. Ты, как Альфа, позаботишься о нем и дашь все, что сможешь, чтобы ему было комфортно, разве нет? Бакуго только пожимает плечом, ничего не отвечая. Выключает воду, вытирается на автомате и повязывает полотенце на бедра, выходя в раздевалку вслед за ним. Он теряется в своих мыслях до тех пор, пока Киришима не хлопает его по здоровому плечу, подбадривая. — Парень тебе вселенную подарил, а ты боишься, что он уйдёт к омеге. Это мелочно, Бакуго знает. Но их пара по всем параметрам тяжело принимается обществом и для этого есть основания. У них есть потребности, у них есть паттерны, которые сложно игнорировать. Они и так… — Какую вселенную? — хмурясь, Бакуго наконец цепляется за странную мысль. — О, а это не она, тут, на плече? — скалится Киришима, уже в плавках, кивая на Бакуго. Ему требуется пара секунд на то, чтобы отбросить подальше все сомнения, наконец чувствуя себя в своей тарелке. — Беги, маленький кролик, беги, — сквозь зубы цедит Бакуго. // Японию медленно накрывают холода, на улицах все бегут от ветра, кутаясь в тёплые пуховики. В такие моменты Бакуго рад безумному количеству термобелья, которое ему поставляется в промышленных масштабах для поддержания причуды и сохранения позиций в рейтинге. Киришима кидает его у выхода спорткомплекса, сбегая на свидание, и Бакуго остается в одиночестве, разгребать последствия атаки на его нейроны под кодовым названием: «Гнездо это классно». Хуясно. Как он должен сделать то, что не понимает, а все объяснения в интернете сводятся к «Почувствуйте свою омегу внутри и позвольте телу двигаться, опираясь на потребности, ощущения и запахи. Его внутренняя омега бьётся в конвульсиях где-то на задворках сознания, забитая и истерзанная его Альфа-частью, не иначе. Но как-то же они это делают. Одеяла у них есть, подушки. А как ему их сложить. Стопочкой тупо. Валиками хуйня собачья, они распадутся тут же, это безобразие же ещё должно как-то держаться. Просто навалить все кучей? Но это же «гнездо», а не свалка, должно же оно иметь хоть какой-то порядок?! Бакуго рыкает себе под нос, шоркая ботинками по асфальту и проклинает чертову природу за биологические хотелки с нюансами. По городу включаются огни и он поднимает взгляд выше, пытаясь понять до какого района добрел. Одежда держит тепло, но без движения или дополнительного обогрева, он продержится ещё максимум полчаса. Стоит возвращаться. Люди все так же спешат, город переливается сотней огней и тысячей реклам, как калейдоскоп, пока Бакуго не останавливается взглядом на постере с идеальным невероятным ультракомфортным хлопковым постельным бельём и простыней на резинке. В его голове, огромный кусок ткани, огибающий матрас вдруг переворачивается, напоминая скукоженную шапочку для волос и рождает гениальную в своей бредовости идею. — Ну хуже уже не будет, — бормочет он под нос и, прикинув время, которое у него есть до прихода Шото с ночной смены, набирает номер с быстрого вызова. К его удаче, трубка отзывается каркающим: «Ну здрасте», почти тут же. — Звучишь, как древняя старуха. — Паршивец, я тебя рожала для стакана воды в старости, а ты даже звонить раз в неделю не можешь, я на тебя только и смотрю, что в новостях. — Лучше чем ничего, согласна? — Ты звонишь матери настроение испоганить или по какой-то другой причине? — Могу я заехать? — Нужно что-то? — Да. Пара одеял и плед. Хотел одолжить на время. — У вас что, холодно? — Бакуго по голосу слышит, что она хмурится и пытается не улыбаться, чтобы не дать ей повод начать копать глубже. — Обогреватель накрылся, — пиздит как дышит Бакуго, на ходу собирая душещипательную историю, — нам бы ночь переждать. А если я буду использовать Шото как печку, ты же первая взбесишься. — Быстро схватываешь. — есть у кого, учитывая, что о его чувствах Карга догадалась быстрее, чем он сам, наказывая, чтобы не смел обижать Шо-чана. — Заезжай. — коротко бросает она, и Бакуго отключается, выходя к дороге, чтобы поймать такси. // Бакуго знает, что Карга запасливая, но чтобы настолько — мог лишь догадываться. Фразу «Ложь во благо» он решает презирать примерно с того момента, когда перед приходом Шото ему приходится прятать два одеяла, плед, два свитера, четыре пары носков и две химические грелки. Она предлагала ещё еды и заказать для Шото футон поплотнее, но Бакуго отбрехался, пообещав вернуться и привезти её любимого мальчика здоровым через пару недель. Почему «любимый мальчик» не её сын, Бакуго уже даже из вредности не спрашивает. Смирился. Шото возвращается под утро, бледный, глотает таблетки на ходу и падает спать у себя без задних ног, даже не заходя в душ. Ночной кошмар Бакуго: грязная уличная одежда, носки с суток и амбре предгона липнущее к языку, как чёртов крахмал. Он задвигает за ним дверь от греха подальше и, закатывая глаза, тащится к кофемашине, доставая телефон. У Шото это был последний патруль, а значит, он тоже должен вытащить неделю из отложенных выходных и обрадовать Джинса отпуском. Лёгкий белковый завтрак, кофе и душ. Он раскрывает створки шкафа, тяжело вздыхая, и, пялясь на свернутые тюки одеял, чертыхается. Он уже начал все это. Осталось не так много. Вещи с запахом, гнездо, будь оно неладно, и Шото. Последнее опционально. Бакуго даже будить его не станет, если этот форт из плюшевого лего ему в итоге не понравится. Он же должен это почувствовать. Пара термо комплектов, любимые футболки. Три? Четыре? Бакуго скептично оглядывает каждую: разношенные, но без дырок, ну кроме вот этой, но это стиль, достаточно мягкие. Они же должны быть мягкими? Приятными к телу? Бакуго решает, что да. Два трико, футболка. Первая, вторая, третья. Он смотрит на четвертую, но, одевшись как капуста, понимает, что это слишком и вытягивает из шкафа объемную легкую ветровку, закупориваясь, как теплица для молодых побегов. Почти как период сгонки веса у Киришимы, только у Бакуго другая цель. Негорючие перчатки, шапка и он стартует из квартиры, тихо прикрывая дверь, вдыхая слегка морозный воздух с привкусом мятной жвачки на языке. Бег приводит сонную голову в порядок. Бакуго даже не старается набрать серьезный темп, но двигается без остановок, петляя по улочкам, набережной и знакомым закоулкам. Он чувствует, как термуха становится влажной, капли пота с висков едва стекают по щекам и застывают тут же, покалывая морозными иглами кожу. Ему стоит вернуться и обустроить комнату во что-то приличное. Его большой кровати должно наверняка хватить для простыни. Он возьмет самую большую, которую Шото как-то захватил по ошибке. Вот и пригодится. Бакуго как мантру повторяет внутри порядок действий и пункты, которые нужно не забыть, пока поворачивает обратно к их квартире, пока забегает по лестнице и закрывает входную дверь, отрезая их от мира. Гнездо, продукты и, если к этому моменту Шото не проснётся, можно будет проверить последнюю пару отчётов от стажёра, которого ему вручил Джинс этим летом. Бакуго кивает сам себе, разуваясь, и сворачивает в комнату, предусмотрительно прикрывая дверь. Первым камнем преткновения становится одежда. Раздеваясь, он на автомате собирает её в сетку для стирки и только после, встав под душ, чертыхается, понимая, что ее придётся достать обратно. Грязную. Пропахшую чёртовой карамелью. Бакуго глухо стонет, устало растирая лицо. Он повторяет себе, что делает это для Шото и это должно быть приятным и даже убеждает себя в этом на какое-то время, пока приводит голову в порядок и одевается. Простынь в рыжую тонкую полоску, лежащая в недрах шкафа, кажется врагом похлеще Айзавы на первом курсе. Он расправляет её по постели стянутым резинкой краем вверх и выдыхает, ища одно из самых плотных и неудобных одеял под основу. Плед с дивана оказывается лучшим решением. Следом идут бортики. Он скручивает в длинные рулетики одеяла, складывая их внутрь простыни по краям. Кидает подушки. Две, четыре. Ещё две точно валяются у Шото, как и лёгкое одеяло, их он заберёт позже. Следом в центр летит его трико и домашняя футболка Шото, которую тот так и не донес до стирки в их последний раз. Бакуго стоило бы разозлиться, но в данной ситуации это было лучшим исходом, ведь так ему не придётся рыскать в чужой комнате по шкафам, пытаясь не разбудить спящую красавицу. Ещё пара одеял сверху. Он старается не раскатывать их блинчиком, а наоборот оставить объемными, ведь Щекастая уточняла, что это должно быть похоже на «облачко». Оглядывая конструкцию со стороны Бакуго не уверен, что именно облачко пробегало мимо, вся конструкция больше походит на развороченный переваренный батат в собственной шкуре. Но отступать поздно, даже если руки дрожат от желания выкинуть свои футболки в положенное место — стирку, а не стоять и гадать, как на кофейной гуще, куда же удачнее приткнуть вещи. Равномерно? Не хватит. Ближе к ногам — вряд ли. Рядом с головой кажется лучшим решением и Бакуго осторожно перелезает через край, чтобы дотянуться. В гнезде оказывается довольно мягко. Он чувствует запах домашнего кондиционера для белья и матери, по-омежьи ненавязчивый, тонет ногами в мягкости одеял и вдруг осознает, что с крошечной улыбкой запихивает футболки в щели под валики одеял, в месте, где, как ему кажется, Шото ляжет едва попадёт сюда. Сама мысль о том, что он строит гнездо уже не кажется такой тревожно-неправильной, когда он сидит в самом его сердце, думая о том, что Шото понравится. Ему понравится и, наверное, он захочет притянуть к себе Бакуго и обнимет его большой ложкой, как всегда кутая в себе и своих феромонах. Он то выпускает их рядом, оседая холодом на коже перед патрулем, то распахивает полы курток, пряча в тепле и запахе морозных искр. Таких случаев так много в памяти, что Бакуго не может сдержать совершенно дурацкий, отвратительный звук в горле, когда понимает, что это первый раз, когда Шото сможет утонуть в его запахе. Не во время боя, когда все вокруг дымит и взрывается, не во время гона, когда Бакуго не контролирует феромоны, а в обычное время, может, во сне, а может и просто отдыхая. Шото всегда тычется слегка холодным носом в загривок и дышит глубоко-глубоко, будто пытаясь найти где пахнет сильнее, а ведь Бакуго даже домашнюю футболку не может носить дольше одного дня, приходится отправлять все в стирку с нейтрализатором. Частый душ, постоянные занятия с психо-тренером, чтобы контролировать температуру тела в реальной, а не геройской жизни. Они чаще спят в постели Бакуго, и он никогда не придавал этому особого значения, кроме как то, что: «Половинка приставучий». Гнездо, пестрящее запахом карамели кажется самым большим предателем его принципов и вышколенного перфекционизма и одновременно спасением его партнёра от самой глупейшей ошибки, которую Бакуго совершил. Злость на себя гуляет по венам, и он глубоко вздыхает, падая лицом в пух. Медитативный счёт туда и обратно, выдох, и Бакуго плавно отпускает свой внутренний «поводок», осторожно распуская букет феромонов. // Шото выплывает из комнаты кое-как моргая. Трет лицо, шаркает ногами по полу, зевает во всю ширину рта. От насыщенного запаха ледяной мятной жвачки все тело связывается узлом. Бакуго смотрит на него, такого помятого, и давит в себе поглощающее желание устроить цветную бошку на своём плече, укачивая. — Сколько времени? — заплетаясь в слогах, мямлит Шото, покачиваясь при каждом шаге. — Почти четыре, — краем глаза уловив цифры, Бакуго отвечает небрежно, напоминая, что стоит поправить последние строчки в отчете — и он будет свободен. Вот только Шото рядом, ласковый, как котенок, падает на соседний за столом стул и утыкается носом в шею. «Приятно пахнешь», — бормочет он, а Бакуго крепче сжимает челюсть. — А ты воняешь, — цедит он сквозь зубы. Клыки начинают ныть, десна будто распухают и он теряет артикуляцию. Шото хихикает ему под ухо, прекрасно зная, как Бакуго ненавидит беспорядок и лишние запахи, но терпит его сейчас, не прогоняя, а только тихо ворча. Желание доделывать работу тает на глазах, а пальцы дрожат от нервозности, что за дверью в спальню Бакуго прячет нечто, что не спишешь на состояние аффекта или случайность. Целенаправленное, осознанное, умышленное действие с длительной подготовкой и абсолютным непониманием последствий. — Вали в душ, — ему нужна отсрочка, он не готов. Десять, двадцать минут, полчаса. Он не будет жаловаться, если Шото застрянет в ванне на час, даже обрадуется такой возможности перевести дух и поддаться своим слабостям на жалкие минуты. Шото угукает, невзначай гладит ладонями торс, будто проверяет не чудится ли ему и Бакуго точно тут, рядом. Легкое касание к бедру, колену. Он прижимается осторожно губами к еще не сошедшему синяку на плече, и Бакуго готов спорить, самодовольно улыбается, следя за лилово-красным переливом на коже. Не то чтобы ему было больно, его кожа, ее структура, позволяет ему оставаться невредимым после взрывов и пожаров, а это — как напоминание, что он все еще просто человек и такая шалость, как засосы, может отражаться на нем вечность, вызывая стыдливо приятное возбуждение. — Вали, — почти с придыхаением, ломая слово на слоги, повторяет Бакуго и ловит краем глаза довольную ухмылку, когда Шото все же поднимается со стула, разворачиваясь обратно. Засранец уже давно не тот мальчишка из Юэй, который не понимает, что хорошего в романтике и чем секс отличается от поцелуя. Этот мужчина прекрасно знает, что делает и еще лучше чувствует, как действует на других и особенно на Бакуго. Пользуется всем, чем наградила природа, издевается над нервными клетками окружающих и получает что хочет одним мановением ресниц. Бакуго зол. И очарован. Шум воды из комнаты Шото переключает мысли. Бакуго дополняет последний абзац в отчете важными деталями, убирая лишнее, и в несколько кликов архивирует и направляет все на рабочую почту Джинса, закрывая дела за прошлую неделю. Мысли — желтая дорога из кирпича, ведут только в одном направлении, и Бакуго теряется в них, пряча лицо в ладонях. Он готов ко всему, нужно просто пережить пять минут позора, и они смогут переместиться на футон Шото. Тот точно уснет, Бакуго разберет это безобразие на своей постели и закинет стирку. Несколько часов сна и Шото наверняка переключится в режим бешенной голодной собаки, которую никогда не ласкали ниже пояса. Он ненавидит и обожает это его состояние одновременно. Смазки им точно хватит, он пополнил не так давно запас, презервативы на месте, а он чист, свеж и готов, чтобы когда Шото наконец развезет окончательно, он мог не нежничать и вставить быстрее, как им обоим иногда слишком нравится. Бакуго так сильно теряется в омуте фантазий, что замечает, как прекращается шум от воды, лишь когда Шото присаживается на край столешницы рядом, касаясь коленом его бедра. — Мне пить таблетки? В тонком полотенце вокруг бедер, со скрещенными на груди руками. Бакуго бы ответил: «Нет», — но залип на зачесанных назад волосах. Это его чёртово красивое лицо. Аккуратный нос, тонкие нежные губы, чуть рассеянный, но нежный взгляд и расслабленные надбровные дуги. Он сколько угодно может кричать, что выражение лица Шото похоже на невыразительную рыбу, но будет досконально знать каждую черточку. И как только он поднимется — притянет его ближе, чтобы потрогать каждый сантиметр этого совершенства, в попытке насытиться. — Я взял выходные, — качает он головой, — можешь сушить бошку и надевать свежее бельишко, уложу тебя спать. — Только спать? — если не знать Шото слишком хорошо, то можно подумать, что намек там только кажется, но Бакуго знает его от и до и эта улыбка немного, но отличается от его простой и открытой. Эта — слегка игривая, кусачая. Шото нежно играет с ним, соприкасаясь телами в одной единственной точке, но, что хуже — Бакуго ведется, как первоклассник на обидное прозвище и заводится с нуля до ста с пустого места. — Мокрым в постель не пущу, — шипит сквозь зубы, широко улыбаясь Бакуго, пытаясь обозначить границы. — То есть, когда мокрым станешь ты — мы уйдем в ванную? — Шото же игнорирует их подчистую, загадочно улыбаясь и уходя без ответа обратно в свою комнату. Бакуго глухо рычит вслед, сжимая пальцами переносицу. // Открыть дверь кажется задачей со звездочкой, где-то сразу после «выжить после боя с ВЗО», может на пару позиций повыше. Семь потов — нет, по спине льется водопад, колени не держат, а руки трясутся, будто он не прокачал их настолько, что иногда не чувствует отдачи от взрывов. Шото еще мечется рядом, водит носом, и глазками хлопает. Благо он не пиздит столько, сколько Баку-банда, Денки бы уже точно объездил ему все уши с писклявым: «Что там?». С Шото проще, ведь так? Он же глыба льда. Если и отреагирует, то ничего не будет понятно, понравилось или разочарован, промяукает что-то невнятное, потрогает — максимум и все. Легко. Бакуго про себя как мантру повторяет: «Херня вопрос», будто вся сущность альфы не вопит внутри о том, что нужно позаботиться о том, чтобы паре понравилось. Даром, что Половинчатый не омега, внутренние настройки абсолютно игнорируют этот факт, будто еще в ДНК было заложено, что Бакуго Кацуки не подпустит к себе кого-то слабее. Он выдыхает с силой сквозь зубы и рывком распахивает дверь, наконец решаясь на авантюру, которой в его жизни точно не будет равных. Проходит в комнату, машет рукой в сторону постели: — Ну короче, вот… — и поднимает взгляд на Шото только когда не слышит от него и шороха в течение пары минут. А тот и не дышит почти. Стоит на пороге, широко раскрыв глаза, приоткрыв рот и будто даже двинуться боится, а вдыхать и подавно, пока Бакуго морщится от приторной карамельной сладости, пропитавшей комнату. Та будто даже на стенах осела, облепила кожу липким слоем. Ему хочется отмыться самому и отмыть комнату как можно быстрее, проветрить все и забыть как страшный сон, но Шото даже не пытается приблизиться, видимо, не понимая что с этим делать. — Или блять забирайся, раз так просил, или иди отсюда нахуй, — хрип сам собой прорывается изнутри, и Шото дергается, резко вдыхая полной грудью. Медленно, он ведет носом по сторонам, облизывает губы и, осторожно переступая босыми ногами по ковру, приближается к пародии на фаршированную картофелину. Он осторожно кладет раскрытые ладони на бортики, и Бакуго едва не рыкает, пытаясь предостеречь от неправильного движения. Шото тут же убирает ладони, опасливо поглядывая в его сторону. Растрепанные волосы прикрывают бешеный полу испуганный взгляд, и Бакуго качает головой, тихо цокая. — Бортики не мни, — ворчит он под нос, — переступай давай, нахрена тебе ноги такие длинные. Взгляд у Шото меняется даже слишком заметно. Он считывает дурацкий комплимент в упреке, будто Бакуго только его и имел в виду, а не ругал за криворукость и наглое издевательство над его попытками в уют. Он старается, значит и Шото должен. Он протягивает руки дальше, к центру постели, показывая раскачанный за последние пару лет торс во всей красе. Тонкие домашние штаны в полосочку почти сползают с бедер, не стесняясь демонстрируя полоску боксеров. Шото, с грацией курицы-наседки запрыгивает в самый центр и падает на колени в мягкие одеяла, замирая вместе с Бакуго. Альфа внутри напрягается, как натянутая струна — тронь и лопнет. Все внимание сосредоточено на одном единственном человеке, его лице, теле, движениях и дыхании. Шото не двигается почти минуту, прежде чем, прикрыв глаза не склоняется ниже, утопая лицом в одеялах с довольным ворчанием. Он водит везде ладонями, мнет одеяла, тычется лицом в складки бортиков и тонет в мягкости конструкции так, будто еще секунда — и его будет не достать. Он зарывается в одеяло, укрывается, обнимает подушки, ворчит под нос что-то одному ему понятное, трется всем телом и распускает свои феромоны, дополняя те, что оставил после себя Бакуго. Сладкая карамель мешается с мятной жвачкой, выдавая обманчиво-сладкий привкус на языке, но ему даже нравится это сочетание, в котором его мерзотная сладость перебивается свежим запахом Шото. В комнате сразу же становится уютнее, а желание разобрать все и выбросить в стирку утихает, притаиваясь в закутках разума. Бакуго готов наконец выдохнуть, следя за тем, в каком восторге Шото, и особенно тем, как он игнорирует все, что он сам считал неудачными решениями. Со стороны ему кажется, будто Шото настолько счастливым не был никогда и все его переживания стоили этих десяти минут радости его Половинчатого мальчика. Внутренний альфа довольно рокочет внутри, приосанившись, что смог угодить. Мысли об обиде Шото и той ссоре медленно исчезают, сменяясь осознанием, что он все сделал правильно. Бакуго улыбается довольно, качая головой. И не нужны ему были никакие обучающие видео, сам справился. Это было легче легкого. «Даже детсадовец бы осилил, ” — роняет про себя он и натыкается взглядом на вытянутую из вороха одеял ладонь. — Не, я не пойду, — Шото блестит глазами из тени, игнорируя попытки Бакуго отойти дальше, — даже не пытайся, я не полезу. Бакуго едва успевает договорить, как его с неведомой силой утягивают на кровать, без возможности сбежать. — Ты сейчас все помнешь, — рычит недовольно он, пытаясь слезть с бортика или внутрь или наружу, но Шото решает все за него и утягивает за руки и футболку ближе к себе, пряча под одеялом. Жарко. Тесно. Кислорода не предвидится. Бакуго уже набирает в грудь побольше воздуха, чтобы начать возмущаться, но вдруг выдыхает, позволяя Шото устроить себя так, как ему нужно. Раздвигает ноги, давая протиснуть бедро, приподнимает задницу, пуская устроить ладонь на пояснице. Шото оплетает его, как осьминог, кутает собой, оборачивается им самим и довольно тихо порыкивает чуть ли не на каждый вздох, когда чувствует Бакуго рядом, вокруг и внутри себя. Смирение приходит так быстро, что Бакуго даже теряется на мгновения, слушая ворчание у груди и чувствуя, как Шото запускает причуду, спасая их от перегрева. Кое-как поняв где его руки, он приспускает одеяло пониже и укутывает Шото почти с головой так, чтобы он мог дышать его запахом. — Ты заезжал домой? — шепчет бездна из-под одеяла. — Забрал у Карги пару вещей, — не вдаваясь в подробности, отвечает Бакуго, хмурясь, — ты с тряпок учуял? Плюшевое нечто угукает голосом Шото, и Бакуго чувствует, как патлатая голова трется о его грудь, благодарно целуя. — Пахнет твоим домом. — Не нравится? — Бакуго казалось, что это не так важно, ведь все равно все пропитается ими обоими, но… — Нравится, — успокаивает его Шото, — он хорошо с тобой сочетается. Бормочет какую-то чушь, а краснеет Бакуго. — Ну так заткнись, — шипит он, шлепая ладонью куда-то в область затылка Шото, — давай, наслаждайся и будем вылезать. — В смысле вылезать, — Шото аж подрывается с места. — Ну а что нам, тут спать? — Да. — Тесно. И жарко. Шото, щурясь, увеличивает силу причуды, обдавая бок Бакуго холодом. — Заморозишь, блять! — И согрею, — опускается назад мастер переговоров, тут же выключая холод и стараясь как можно ближе прижаться. Шото хихикает ему чуть ли не в подмышку, пока Бакуго пытается устроиться удобнее, ворча что-то про эмоциональные качели, но не собираясь вываливаться из «гнезда» в ближайшие как минимум полчаса. // Бакуго не просыпается, а скорее выплывает из сна, чувствуя, как по груди скользит ладонь. Плавно и мягко. Теплые кончики пальцев оглаживают каждый выступ мышц, каждую косточку, едва ныряют под пояс брюк и тянутся назад, к ребрам и груди. Почти невозможно сдержать тихий стон, когда грудь накрывают чашей из ладони, а шею голодно целуют и слизывают мелкий пот. Сон все еще держит в склизких паучьих лапах сознание, вырываться оттуда не хочется, лишь нежиться на волнах и поддаваться уверенным прикосновениям. Он что-то мычит под нос, неловко ловит ладонь и тут же выпускает, падая носом в подушку, когда Шото сжимает его сосок, вгрызаясь в шею. Уже не спрашивает, ни следа от былой вежливости, дикая часть прибрала к рукам все крошки мыслей в половинчатой голове, оборачивая против Бакуго. Альфа внутри рычит в ответ на проявление доминантности, но Бакуго придавливает ее, подставляется сам, устраиваясь на животе и приподнимая зад выше. Трогать — не перетрогать. Ладонь Шото тут же оказывается в нужном месте. Он наваливается сверху, рычит что-то неразборчиво, вклинивая бедро между разведенных ног. Бакуго путается в складках гнезда и будто ныряет все глубже в кроличью нору с каждым вздохом, наполняя легкие их смешанным запахом. Запах сладкой карамели как сироп, пропитал каждый сантиметр ткани. — Хочу тебя, — шипит Шото в загривок и, Бакуго знает, это последние клетки его адекватной части машут ручкой, передавая бразды правления тому дикому и ненормальному, что Шото вечно топит внутри, держа за дверью на семи замках. — Так бери, — выходит не очень внятно, вяло. Бакуго как тянущаяся ириска под его телом и прикосновениями, растекается, стоит надавить чуть сильнее и дать почувствовать тепло. Шото шарится руками на поясе, стягивает с задницы штаны вместе с бельем и позорно скулит ему в шею, прижимаясь к обнаженной коже. Бакуго лыбится в подушку, ерзает, приподнимаясь на коленях, подбивает пах Шото, наконец слыша скрежет отъезжающей крыши. Это происходит даже слишком быстро. Шото не путается в комьях одеял, услужливо подпихивает их под бедра Бакуго и трогает большим пальцем колечко мышц. Гладит по кругу, и наверняка довольно скалится, чувствуя остатки смазки. Бакуго ее не пожалел, внутри наверняка еще скользко, стоит лишь Шото залить смазкой член — он войдет. Будет туго, тянуще и остро. Так, как Бакуго любит. Чтобы на грани в первое время, чтобы ощущался каждый миллиметр, чтобы Альфу внутри корежило от понимания, что он позволяет толкаться внутрь, глубже и глубже, просит еще и виляет задом, стоит только привыкнуть к размеру и начать принимать. Шото толкается пальцами внутрь, покусывает плечи, а Бакуго плывет в сонливых мыслях, ощущая только тепло и заботу в каждом прикосновении. Голод плотной пеленой окутывает их обоих, но ощущается не взрывом, а мерцающими искрами на коже. От его давления хочется двигаться, извиваться и плавиться. Шото толкается внутрь на всю длину, одним слитным движением — и Бакуго застывает, задыхаясь, пытаясь вцепиться пальцами хоть во что-то, где можно найти опору. Гнездо же, обманчиво плотное, пожирает его целиком, топит в сливающемся запахе, давит развороченным мягким и теплым нутром на кожу, не выпуская из объятий. Бакуго кажется, что он плывет. Плывет в толще теплой воды, Шото целует ему плечи, сдавленно шепчет как сильно им восхищается и толкается сильнее, плотнее загоняя член в тугую задницу. Ему хочется слиться воедино и распасться на тысячу мелких искр. Альфа внутри покорно пригибает голову, подставляя холку, и Бакуго улыбается, прячет счастливую улыбку в подушках и подгребает под себя больше пуха, надеясь найти как можно более комфортное положение. Шото над ним дрожит. Толкается внутрь и наружу, шепчет о том, какой он потрясающий для него, и Бакуго хочет вытянуть нос, выгнуться и показать себя во всей красе сильнее. Он лучший, самый идеальный для Шото. Толчки становятся рваными, дыхание сбивается. Все сильнее ощущается набухающий узел. Бакуго поднимается на коленях выше, выставляя себя напоказ так, как это обычно делает любая омега, он создал для Шото гнездо, чего не сделает для него ни одна омега и примет узел. Осознание хлесткой пощечиной смахивает розовые очки и сонливость, и Бакуго взрывается миллиардом световых вспышек, когда понимает, что будучи альфой — сможет дать Шото все и даже больше, особенно когда тот проталкивает узел внутрь и рычит: «Мой», кусая брачную железу. // Поцелуи в шею, бесконечный жар, окутывающий снаружи. Гнездо хранит их тепло часами, не остывая толком. Едва они вылезают из него — Шото тут же готов прыгать обратно. Бакуго варится в огне заживо, реагируя на каждое движение болезненным возбуждением. Шото уже лучше, он чувствует. Прикосновения осторожнее, рот не такой жадный, и все нетерпение стихло, оставив нежность и заботу, помноженную на нужду. Он не отлипает от спины, прячется носом в коротких волосах на затылке и лениво дрочит, перекинув руку через талию Бакуго. Медленно, в ровном темпе. Кончиками пальцев по головке, а дальше по стволу ниже, соприкасаясь всей ладонью. Дразнит, не давая толком уплыть в наслаждении, но при этом будто знает наверняка — сожми он сильнее, и Бакуго сорвётся на болезненный стон. В зад упирается стояк, поцелуи спускаются от шейных позвонков на плечи, умасливая. Шото ластится, а Бакуго хочет кричать в подушку от переизбытка всего. Чувств. Ощущений. Он прикрывает на секунды глаза, утыкаясь в подушку под головой, считает про себя и надеется, что скоро гон полностью отступит, и он наконец сможет растечься в горячей воде, а после доспать свою норму часов, чтобы стать полноценным членом общества. Пока он больше похож на кучу нервных окончаний, сваленных в угол художником в эндорфиновом приходе. Чувствительный, податливый. Послушный. Шото осторожно приподнимает его бедро ладонью, шепча в шею: «Пожалуйста», и Бакуго поднимает его, чувствуя, как между ног скользит все ещё эрегированный член. Ему должно быть стыдно. И ему стыдно. Что дурацкое трение бесит, что Шото слишком нежный. Его прикосновения легче перышек, а слова переполнены осторожностью. Но Бакуго нужно больше. Он прячется носом в подушке, накрывается рукой и едва не воет в голос от разочарования, как самая настоящая слабая, жалкая, текущая… — Так и будешь топтаться у входа? Язык его не слушается, как и конечности. Шото замирает на мгновения и тут же продолжает движение, ловя губами торчащее ухо. Бакуго и зеркало не нужно, знает, что оно красное, как раскаленный металл. — У тебя тут… — он давит позорный скулеж от прикосновения прохладных пальцев к растраханной дырке. — все опухло, — срать Бакуго хотел на этот извиняющийся тон. — Не хочу навре..- — Или вставь нормально или вали нахрен дрочить в кулачок! Альфий рык вырывается из груди почти неосознанно. Но Шото даже не вздрагивает. Только дыхание задерживает и, Бакуго чувствует, пялится на него своими лупоглазками как вяленая рыба. В самом начале он точно думал о том, что все будет не так. Он просто снова поможет в гоне, будет держаться ради Шото, оседлает его под конец и даст жару. Вся картинка в голове окончательно ломается, когда Шото без слов целует его в уголок глаза, размазывая горячие капли по коже. Обжигающий стыд выламывает грудину изнутри. Шото достаёт смазку, ворочаясь в гнезде, льёт её, не жалея, и толкается холодными пальцами внутрь, проверяя растяжение. Два, три пальца. Бакуго прячет лицо за руками, цепляясь за что придётся, подмахивая каждому движению. — Как ты хочешь? — он прижимается головкой ко входу, оттягивая измазанной в смазке рукой половинку. Едва толкается, изводя и пытаясь растоптать последние крошки гордости. Целует, легко прикусывает давно истерзанное плечо и шею. Там, где уже сошла прошлая метка, оставив синяк. Там, где они могли бы её поставить, будучи нормальной парой. Шото держит его в своих руках, зубах, и Бакуго рычит, толкаясь назад, всем телом умоляя сделать хоть что-то. Вот только Шото держит его слишком крепко, и, едва проникнув головкой внутрь, выходит снова, прижимаясь самым кончиком. — Глубже, — голос ломается, когда Шото лижет прикус на шее. — Больше. — стыд обжигает скулы. — Хочу узел. Мир замирает на мгновение, а после вращается каруселью. Шото входит на всю длину одним плавным движением и разворачивает лицо Бакуго на себя, целуя искусанные губы. — Но ты не можешь забе.. — Шото обрывает сам себя, надавливая пальцами на низ живота. Бакуго не нужно угадывать, он знает это чувство, которое плещется на дне радужки, в странно поджатых губах. Гон Альфы, как и течка, всегда распаляет обоих лишь с одной целью. Бакуго улыбается сам себе, наконец смиряясь с глупыми чувствами. Смотрит на эти глаза, волосы, в это лицо. На этого человека, который значит больше, чем вся его жизнь, на человека, который заслуживает всего. И позволяет себе отвратительную в своей крамольной сладости мысль. — А ты лучше старайся. // Осторожные прикосновения к коже, бабочки поцелуев на груди и ребрах. Бакуго жмурится от приятных ощущений и ерзает от лёгкого жжения внутри. — Либо приставай как следует, — путая слоги бормочет вслух Бакуго, — либо отъебись и дай поспать. Шото хихикает тихо, обнимает крепче, прижимаясь пушистым патлами к щеке. Гон явно прошел, оставив после себя лишь ощущение невесомости в теле. Гнездо превратилось в развороченный бедлам, Бакуго чувствует под поясницей свернутое одеяло, которое явно не должно было там оказаться. А Шото счастливый настолько, что аж светится. Глаза режет от довольной улыбки и блестящих глаз. Бакуго морщится. Сам он с каждой секундой лишь все более полно ощущает, как его превращали в отбивную. А этот чист и свеж, только синяки и звёздочки взрывов на плечах выдают произошедшее. Гнездо, пусть и испорченное, плотно обнимает каждую часть тела, поддерживая и сохраняя тепло и запахи. Слишком много. Он дёргается выше, пытаясь выпутаться и замирает, зацепившись взглядом за странный вид. Шото буквально утопает в его одежде. Прижимаясь к Бакуго, он обложился его вещами, как самая настоящая гнездящаяся омежка. Мысль о том, чтобы стереть из памяти все ярлыки уже не кажется такой абсурдной, когда факты вокруг наглядно дают понять: они не имеют смысла. Тихий рык прорывается изнутри, как росток сквозь щели на асфальте. Неумолимое стремление разрастись до необъятных размеров и покрыть собой все вокруг. Шото явно удивлён, дергает бровями вверх, склоняет голову, подставляя шею сам того не осознавая. Бакуго игнорирует все тянущие от перенапряжения мышцы и разворачивается в гнезде, падая к Шото на задницу. Его спина — карта чувств и ощущений Бакуго. Царапины, звездочки взрывов. Он прикасается к ней, как к драгоценности, ведёт линии по выпуклым ромбовидным и дальше, к открытой шее. Шото смеётся, расслабляясь под прикосновениями, доверяя свою спину. Открытый, беззащитный… — Хочу укусить, — предупреждает Бакуго, впиваясь пальцами в ребра. Шото угукает в подушку, ерзает ложась удобнее и только что руки не расставляет, чтобы дать доступ ко всему своему телу. Бакуго думает, что он сумасшедший. — На тебе живого места нет, а трахали меня, — задумчиво тянет он, прожимая большими пальцами самые яркие синяки. — О, правда? — Бакуго надеется, что этот счастливый тон ему чудится, — я не почувствовал. А теперь обиженная нотка. Альфа внутри скребет грудную клетку, рыча голодным зверем. Бакуго скалится весело и склоняется ниже, шепча в загривок: — Сейчас почувствуешь. И с рыком впивается зубами в брачную железу. // Выползти из гнезда оказывается задачей со звездочкой. Пока Шото был в бессознанке, уходить есть или в душ было проще. Он не сопротивлялся, шёл след в след, едва отрываясь от Бакуго, мялся рядом. Пальцем помани — он двинется куда скажешь, хоть вылетит в окно. Но как только он начал соображать чуть лучше полена, перестал выпускать наружу, стискивая в объятиях и ерзая по всей постели. Бакуго был готов взорваться. Он хотел уже помыться в одиночестве, подышать свежим воздухом и выйти на пробежку, но Шото упорно не отпускал от себя и канючил, как детсадовец, стоило увернуться от поцелуя. — Не выпустишь, больше никакого гнезда не получишь, — он знает, ход подлый. Видит по поджатым губам Шото: тот считает так же, но вылезти хочется нестерпимо, иначе все взлетит на воздух. Шото разнимает руки медленно, кое-как выпуская. Будто если он будет это делать со скоростью черепахи, то успеет поймать момент когда Бакуго передумает. Надувается от обиды, как шар, притягивает в объятия подушку и смотрит волком из-под пушистых ресниц. Бакуго кое-как сдерживает широкую ухмылку. Склоняется над ним, замирая в сантиметрах. Шото очевидный, как ребёнок, следит внимательно и едва дёргается вверх, желая урвать все, что предложат. Первый поцелуй, самый долгий, в висок. Кожа в месте стыка со шрамом ощущается необычно нежной. Дальше в вечно неотрастающий кончик брови, нос, щеку. Обойдя по кругу шрам, он спускается ниже, по уголку челюсти к губам и, наконец, позволяет поймать себя и ловит в ответ, сжимая ладонью задницу Шото. — Приведём себя и мою комнату в порядок, — вклиниваясь словами в поцелуй, шепчет Бакуго, — выполню твоё желание, идёт? Баловать Шото приятно как минимум из-за взгляда, которым он показывает даже больше, чем мог бы сказать. Бакуго бы слизал его эмоции, будь это возможным. — Любое? — легкий хрип от долгого молчания соблазнителен до дрожи. Шото ловит его на слове, и Бакуго качает головой, понимая, что желание уже сформировано и будет озвучено, как только Бакуго скажет: «Можно». — Любое, — прикусив за нижнюю губу, Бакуго хлопает его пару раз по обнаженной ягодице и исчезает, как дым, растворяясь за дверью душевой.