Forbidden dream

      Абсолютно унылая и неуютная комната впервые встретила Лебедь непривычным обжигающим холодом. По спине пробежали мурашки, где-то на задворках сознания появилась знакомая пульсация, заставляющая не столько ужаснуться, сколько забиться в мелкой дрожи от предвкушения. В груди предательски заныло, когда взгляд наткнулся на знакомый силуэт около ванны сновидений. Ахерон стояла к ней спиной, слегка наклонив голову вбок. Рассматривала ли она что-то или пыталась погрузиться в исчезающие воспоминания, Хранительница памяти не знала. Но точно видела, как легко та держала роковой клинок в ножнах, даже не думая хвататься за рукоять.       Первоначальное удивление от представленной картины сменилось непониманием. Что фальшивый галактический рейнджер забыла не в своей комнате? Как долго она здесь находилась? И что, в целом, привело её? Пока вопросы вспыхивали в сознании, Чёрный лебедь медленно ступала навстречу незваному гостю. Ни страха, ни паники. Лишь незатейливый интерес заставлял мозг на максимуме возможностей анализировать и делать выводы. Только вот Ахерон была самым неясным звеном в какой-либо цепочке, тёмным пятном на всех картах. Эманатор Небытия. Самоуничтожитель, сбившийся с пути.       Лебедь тихо выдохнула, когда Мэй развернулась на пятках, а их взгляды пересеклись. Интуиция подсказывала, что что-то шло не так. Слишком морозно в комнате, посторонние шумы за пределами смолкли, позволяя услышать ровное биение сердца. Волоски на затылке встали дыбом, когда пламя в камине на доли секунд окрасилось в синий. Подавляющая сила извне, точно такая же — от женщины напротив. Хранительница памяти дёрнула уголком губ, пытаясь одновременно распутать несколько нитей и понять, почему ностальгия заставляла её буквально слабеть. Она хмыкнула нарочно беспечно. — Уже соскучилась? — Её голос отдавал лёгкой хрипотцой и неразумной долей игривости. — Или у эманатора Небытия появилось ко мне срочное дело? — Можно сказать и так. — Мэй не уточняла, на какой вопрос давала ответ. Лишь шагнула вперёд, сокращая дистанцию.       Привычно отстранённое выражение лица, спрятанная истина в изучающих глазах напротив и абсолютно расслабленные плечи. Ахерон приподняла подбородок и втянула воздух носом, будто пытаясь что-то уловить. Её явно не интересовал аромат парфюма и витающий где-то в пространстве след Порядка, нет. Тут было нечто иное. Инородное, чужое, совсем не вписывающееся в окружение. Лебедь едва не поперхнулась воздухом, когда осознала одну простую вещь: зрачки женщины напротив были неестественно расширены. Кроваво-фиалковая радужка почти скрылась за чёрным цветом. И её дыхание. Глубокое, срывающееся.       Подавляющая, почти что заставляющая подчиниться без лишних пререканий аура легла на плечи свинцовым одеялом. Хранительница памяти вздрогнула, когда клинок вместе с ножнами рухнул вниз. Так легко и непринуждённо металл, спрятанный в коже, встретился с полом с характерным глухим отзвуком. Стало не по себе. Никогда прежде Ахерон не выпускала из рук оружие настолько равнодушно. Мимолётная мысль о том, что всё происходящее — чья-то насмешливая уловка, вперилась в сознание. Витавшие в пространстве отголоски Памяти хаотично сталкивались, ударялись друг о друга, разлетались в стороны и рассыпались в пыль. И тогда пазл стал складываться в определённость.       Все совпадения и намёки обрели конкретную направляющую. До боли узнаваемое презрение к одному из Путей, частички предательства и обжигающий ледяной огонь. Лебедь настороженно скосилась, на всякий случай обернувшись через плечо. За спиной никого. Но верить своим глазам не всегда самый лучший выбор, это правило уже давно забилось под корку головного мозга. Интуиция вопила во всё горло, мышцы однозначно реагировали на малейшее отклонение в пространстве. Пришлось собрать всю свою выдержку в кулак, чтобы в спешке не покинуть комнату. — Ты смелее, чем я думала. — Насмешливый тон разнёсся отовсюду и из ниоткуда одновременно, — Расслабься, дорогая, я не собираюсь тебе вредить. — Можно подумать, ты бы смогла. — Хранительница напряжённо усмехнулась, пытаясь выцепить собеседника среди собственных ощущений. — Если бы постаралась? Вполне себе. — Что ты задумала на этот раз? — Всего лишь развлечься. — Беспечный ответ вызвал целый шквал раздражения. — Констанция. — Я предпочитаю иное обращение.        Лебедь нервно дёрнула плечом, да так и замерла. Ровно за спиной безмолвной Ахерон появилась третья переменная. Томно хихикая, Георгина прижалась к эманатору всем телом и ласково огладила её плечи ладонями. Игриво перебрала пальцами вдоль предплечий и, обхватив одно из запястий, заставила Мэй поднять руку и коснуться своей щеки в весьма неоднозначном жесте. Сюрреалистичная картина нашла странный отклик внутри. Напрашивающиеся вопросы встали в горле плотным комом, который никак не удавалось сглотнуть. Так ведь не должно быть.       Почему Ахерон не сопротивлялась? Почему позволяла себя касаться и почему касалась в ответ? Лебедь шумно выдохнула, заметив, как уверенно и легко Георгина стянула плащ с чужих плеч. — Что ты сделала? — Единственное, что удалось из себя выдавить. — О чём ты, дорогая? — Ты поняла меня. —Хранительница памяти неволей сделала шаг назад. Переплетение Путей в комнате непомерно давило на сознание. — Ты не можешь влиять на неё через воспоминания, тогда почему? — Ох, милая… — Констанция томно рассмеялась, дразняще цокнув языком, — Мне в пору обидеться на тебя за то, что ты так старательно выкидываешь из памяти всё, что меня касается. — Не вижу причин для обратного. — Ты ранишь мои чувства. — Переживёшь. — И то верно. — Георгина фыркнула, а кончик её хвоста мягко огладил обнажённый живот вздрогнувшей Ахерон. — Знаешь, концентрация её желания превышает всё, что я видела и чувствовала когда-либо раньше. Даже наша дражайшая Стелла не питает подобного к мусорным бакам. Мне всего лишь стоило намекнуть, и твоя рейнджер помчалась сюда…       Точно. Лебедь едва не подпрыгнула, осознав, что воздействие в комнате касалось чувств, а не рассудка. Ненавязчивый кисло-острый аромат, надрывная мягкость. И тогда единственный белый кусочек пазла проявился, завершив до одури опасную картину. Георгина ведь являлась суккубом. Её способности выходили за область опознанного, ломали все доступные границы и рамки. Она редко к ним прибегала, предпочитая следовать одному из Путей, чтобы впоследствии его предать. Именно поэтому то, на что крематор была способна на самом деле, оставалось неизвестным. До сих пор.       Ахерон, так и не проронившая ни слова, улыбнулась одними уголками губ и предупреждающе прищурилась. Ловко и стремительно она сократила расстояние, разделявшее её с Хранительницей памяти, и обхватила её затылок, потянув на себя. Всё, что ей потребовалось для полной и безоговорочной капитуляции с чужой стороны, — поцелуй. Лебедь не успела даже придумать план побега и проанализировать ситуацию до конца, как оказалась загнана в ловушку, выход из которой отсутствовал априори. Губы Мэй были слегка обветренными, но мягкими, а её язык, резко и без спроса толкнувшийся в рот, — настойчивым.       Она льнула сильнее, жёстче, буквально вынуждая цепляться за себя, и Хранительница не имела возможности сопротивляться, обнимая Ахерон за шею в ответ. Где-то на задворках сознания Лебедь понимала, что сдавалась из-за манипуляции собственными эмоциями и желаниями. Сердце бешено билось в груди, низ живота наливался жгучим теплом. Конечно, осознание того, что её точно заставляли вступить в сомнительную игру, диссонировало внутри. Но каким же интенсивным и всепоглощающим казался вкус Мэй. Сладость с металлическим отливом наполняла небывалым воодушевлением, а её прикосновения вызывали чуть ли не эйфорию.       Температура тела росла по экспоненте, разумные доводы растворялись в Небытие. Они ведь не одни здесь, но остановиться невозможно. Слишком долго они игнорировали свои потребности, слишком долго избегали возможностей, ссылаясь на занятость или непринятие. Лебедь задушенно застонала, когда почувствовала прикосновение чего-то упругого и объёмного к лопаткам. Георгина, точно издеваясь и наслаждаясь, грудью прижималась к ней со спины и, обнимая за бёдра, заставляла погрузиться в омут разврата окончательно. Уже неважно, почему и зачем. Безразлично на нормы морали и правила.       Хранительница памяти вздрогнула, понимая, что оказалась зажата меж двух огней, один из которых был горячим, а второй — ледяным. Интенсивно, крепко, настойчиво. Тело реагировало самопроизвольно. Отстранившись от губ Ахерон, она повернула голову, целуя уже Констанцию. Та напоминала цветочное вино. Долгая выдержка, терпкий, насыщенный оттенок, и легко игнорируемая приторность. Мыслей в голове больше не осталось. Мэй склонилась, оставляя обжигающий укус на шее, и Лебедь сморщилась от совокупности боли и наслаждения. Губы, язык, пальцы. Всё хаотично менялось. Дыхания категорически не хватало, а одежда стала казаться до безумия лишней. — Уже невмоготу, малышка? — Георгина хрипло засмеялась, хвостом касаясь чужого бедра. Самым кончиком она подцепила тонкий чулок, и послышался характерный треск. — Стоит ли нам поторопиться, чтобы ты не перегорела?.. — Слишком много болтаешь.       Лебедь сжала зубы от ощущения впившихся в талию стальных когтей. Ахерон, ведомая тягой и зародившейся зависимостью, уверенно рвала её боди, украшения и лоскуты ткани сыпались на пол. Прохлада заставляла обнажаемое тело покрываться мурашками, короткие волоски на руках встали дыбом. Хранительница памяти, ведомая и не предпринимающая никаких попыток воспротивиться, послушно развернулась, прижимаясь спиной уже к Мэй, и схватилась за ремешок на талии Георгины. Небольшого усилия хватило, чтобы бряшка звякнула, и края платья распахнулись. Никакого нижнего белья под ним не оказалось. Объёмная грудь резко опустилась.       Первоначальная мысль о том, как, наверное, не удобно жить с такими внушительными размерами, разбилась о восхищение. Никаких рук не хватит, чтобы полностью уместить такое богатство. Лебедь, сглатывая загустевшую слюну, всё же уложила ладони на грудь Констанции, сжала пальцами набухшие соски и покрутила их. Слегка оттянула и надавила, наблюдая за тем, как они слились с ареолами, а затем вновь вытянулись, затвердевая. Было какое-то особое, извращённое удовольствие в том, чтобы касаться крематора таким образом. Она тихо замычала, когда Ахерон перекинула её волосы на одну сторону, коснулась губами задней поверхности шеи.       Мэй прикусила кожу до острой боли, тут же зализав саднящее место, и коснулась ладонями её груди. Точно издеваясь, повторила всё то же, что Лебедь делала с грудью Георгины: помассировала, сжимая в руках, поиграла с сосками, прищемив и оттянув. Намеренно саданула стальными коготками нежную окружность, вспарывая кожу, и позволила на себя откинуться, целуя за ушком. Констанция подстраивалась под неё, но вела собственный танец. Целуя спереди, между ключиц, кусая точно так же, ядовито и резко, она спустилась ниже, убрала руку Ахерон в сторону, провела всей шириной языка вдоль ложбинки, собирая испарину, и, сместившись, обхватила губами сосок.       Втянула щёки, глубоко и довольно грубо пососала его, прижав к верхнему нёбу и прикусив в конце сомнительной ласки. Хранительница памяти выгнулась, в порыве страсти вцепилась пальцами в её волосы. Скользнула по затылку, по твёрдым, ребристым рогам. Она и не заметила, как осталась абсолютно нагой, как Ахерон наклонилась и подхватила её на руки сначала под бёдра, а потом и под колени. Заставила на весу скрутить таз, развести ноги и оказаться в до ужаса открытой позе. Она позволила навалиться на свой торс спиной без какой-либо заминки, будто не ощущала тяжесть чужого тела вовсе. Стыд граничил с истомой, низ живота ныл, и тело требовало более узко направленных прикосновений. Лебедь запрокинула голову, прижимаясь затылком к крепкому плечу Мэй, и рвано втянула воздух носом.       Ей уже было всё равно, кто из окруживших её женщин станет первой, грубыми они будут или, напротив, утопят в нежности. Осталось лишь одно, низостное желание: чтобы её взяли. Георгина томно усмехнулась и скинула парчатки, выпрямившись и прижавшись к ней. Огладила заднюю поверхность бедра, помогая Ахерон удерживать Лебедь над полом, пробежалась по паховой впадине, с щёлкающим звуком провела ноготком по полоске коротких волосков на лобке. Намеренно застопорилась, выбила нетерпеливый стон и, воспользовшись полной доступностью, смазанно скользнула по клитору, ниже. Подушечками пальцев обвела малые половые губы, собирая вязкую влагу.              Мэй утробно рыкнула, и Констанция сразу двумя пальцами толкнулась во внутрь. Лебедь зажмурилась, со всей силы прикусив язык, и схватилась за массивные рога то ли попытке прижать ещё ближе, то ли желая оттолкнуть. Ощущение наполненности и тесный контакт сразу трёх тел, растянутые внутренние мышцы и острая нехватка кислорода. Она что-то промычала, и Георгина двинула запястьем сначала вверх, затем вниз. А потом ещё раз и ещё. От обилия возбуждения хлюпало, её пальцы так легко скользили внутри, что она, высунув их почти полностью, внезапно добавила третий и вошла по самые костяшки. Слегка согнула, надавив на переднюю стенку влагалища.       Лебедь вскрикнула от стимуляции слишком чувствительной точки, в уголках глаз скопились слёзы. Пальцы на ногах поджались, резкие, рваные толчки внутри доводили до изнеможения. У неё не было и шанса отдышаться. Георгина имела её жёстко, стирая грань между болью и наслаждением, гладила хвостом стопы, намеренно оставляла алые вздутые полосы на бёдрах и талии. Точно ставила свои метки на чужом теле. Ахерон не оставала от неё, втягивая кожу на шее и плечах в рот, сжимала зубами, заставляла морщиться и давиться жалкими остатками кислорода в груди. Хранительница памяти захкныла, когда почувствовала, что её теперь держали обе, каждая под разную ногу.              Мэй провела освободившейся ладонью по её ягодицам, окунула два пальца в тягучие выделения и у влагалища столкнулась с рукой Констанции. Они не собирались уступать друг другу, не собирались жалеть свою любовницу. Их акт соития напоминал борьбу за власть и упование вседозволенностью. Ахерон с нажимом толкнулась вовнурь, прижимаясь запястьем к запястью Георгины. Лебедь выгнулась, насколько позволяла их поза, и всхлипнула. По щекам покатились обжигающие солёные капли, в пояснице что-то щёлкнуло. Слишком насыщенно. Слишком много. Слишком глубоко. Они заполнили её, растянули, лишили всякого стыда и перевернули представления о сексе.       Толкаясь внутри удивительно слаженно, Мэй и Георгина приближали её к заветному пику. Две руки, пять пальцев. Сама мысль об этом кусала сознание, но стоило потерпеть, переждать, и яркую боль сменило блаженство. Лебедь, словно загнанная лошадь, часто дышала через рот, не в силах более сдерживаться, стонала до хрипа и дискомфорта в горле. Она хотела бы двигаться самостоятельно, насаживаться и задавать темп, но могла только мысленно умолять об увеличении частоты и амплитуды. Потянув Констанцию за рога, она заставила её поднять голову и впилась в её губы. Они стукнулись зубами, языками, носами. Накал приближался к своему пределу.       И Хранительница памяти обернулась, вновь целуя Ахерон. Она металась между ними, словно загнанная двумя кошками мышь, плавилась от растущей температуры. Низ живота онемел, связки натянулись, и в голове завихрился густой туман. Георгина, лизнув её щёку, слегка отвела таз и юркнула хвостом между ними. Коснулась им потряхивающейся груди снизу, провела по впадинке живота, очертила пупок и, изогнув хвост, широкой частью кончика надавила на клитор. Всё скопившееся напряжение разом взорвалось, по телу прошёлся электрический разряд. Перед глазами взорвались блеклые, разноцветные огни.       Внутренние мышцы поступательно скоратились, сжимая пальцы и не позволяя более двигаться. Лебедь изнемождённо обмякла, её трясло так, что зубы стучали друг о друга. Тазобедренные суставы трещали от слишком длительного нахождения в неестественном положении. По вискам и шее градом стекал пот. Кажется, Георгина что-то ей прошептала, а Ахерон криво усмехнулась, зарываясь носом в её волосы за ушком. Стало холодно. Адреналин ударил по организму, сердце забилось, словно бешенное, норовя проломить рёбра.       Хранительница памяти резко выпрямилась, распахнув глаза и схватившись за грудь. Каюта звёздного экспресса встретила её темнотой и уютом. За окном мерно проплывали галактики, бесчисленные звёзды и планеты. Она открыла и закрыла рот в неверии, точно выброшенная на берег рыба. Проморгалась, анализируя и переваривая. Вытерла взмокший лоб и оттянула прилипшую ночную рубашку. Осмотрелась ещё раз, на крайний случай. Это был сон. Ужасный, нелепый, неправдоподобный сон, от которого сводило между ног и холодело в районе желудка.       Ей нужен стакан воды и желательно ледяной. Лебедь откинула одеяло, опустила стопы на пол, да так и замерла. На её бёдрах красовались вздутые ранки с проступившими и смазанными капельками крови и сукровицы, спину, бока и грудь неприятно щипало. Она дотронулась до шеи и одёрнула руку из-за прострелившего огня. Глянула в зеркало и закашлялась. На горле, вокруг кадыка зацветали тёмные пятна. Какого Эона?..