Прокрустово ложе

Победа Цинь Шихуанди в Рагнареке была не просто триумфом, но и возможностью жить в мире богов. Его побежденный противник бог Аид не выглядел проигравшим. Он дал китайскому правителю почти равный бой, отчего Цинь уважал греческого владыку. Так Аид, владыка Подземного царства перешёл Циню как трофей. Как редчайший цветок, сорванный с чужого сада. Так Аид, бог смерти и теней, оказался в особняке Циня, месте, где переплелись величественная китайская архитектура и дыхание вечности. — Отныне ты мой компаньон, Аид. Добро пожаловать в мой особняк. — Так тому и быть, — согласился Аид. Он не был рад своему новому статусу, ведь он потерял свое положение правителя в мире богов. Тем самым он не стал благодарить Циня. Он просто согласился с его словами. Цинь, император, что объединил земли и умы, не мог довольствоваться простым пленением. Он видел в Аиде нечто большее, чем просто добычу. Его Подземное царство, мир тишины и скорби, казалось Цинью таким… таинственным. Поэтому Аид, к своему удивлению, обрел новую роль — офисного работника. Его кабинет, наполненный изящной мебелью из темного дерева и свитки с древними письменами, соседствовал с гудящими компьютерами и стеллажами с папками. Цинь, восхищаясь дисциплиной и острым умом бога, назначил его своим личным секретарем. — Ты поможешь мне поддерживать связь с офисом Зевса, Аид. — Да, владыка Цинь. Цинь, будучи человеком практичным и обладающим безграничной властью, не мог позволить своему «трофею» выглядеть неуместно. Он с любовью и заботой облачил Аида в струящиеся шелковые одежды, цвета ночного неба и серебра, подчеркивающие его бледную кожу и необычные, почти светящиеся серебристо-белые волосы. По его приказу, волосы Аида были отращены, уложены в сложные прически, напоминающие те, что носили бессмертные в легендах сянься. Аид, поначалу смущенный, постепенно привыкал к этой новой роли, к мягкости шелка, к аромату благовоний, наполняющему комнаты, к тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и отдаленным пением птиц. Аид, облаченный в шелка, сотканные слугами императора, с каждым днем становился все более… китайским. Цинь, с нежностью, которая скрывалась за сталью его взгляда, помог отрастить серебристо-белые волосы Аида, заплетая их в длинные косы, украшенные нефритовыми шпильками, в стиле сянься. Аид, некогда грозный владыка, теперь выглядел как юный бессмертный, чья красота завораживала. Его деловитость, когда он, склонившись над документами, с сосредоточенным видом пил горький кофе, вызывала у Циня трепет. Он восхищался тем, как Аид, несмотря на свою тоску по мрачным просторам Аида, справлялся с новой ролью, привнося в нее свою мрачную элегантность. Но под всей этой внешней безмятежностью таилась глубокая тоска. Аид скучал по своему царству, по призракам, по реке Стикс, по привычному мраку и тишине. Он скучал по своей власти, по своей роли. А Цинь, наблюдая за ним, видел эту тоску. И, сам того не осознавая, начал влюбляться. В его холодную красоту, в его печальные глаза, в его тихую силу, которая, казалось, лишь дремала под слоем новой жизни. Аид же, в свою очередь, находил в Цине нечто, чего никогда не испытывал раньше. Не страх, не подчинение, а… интерес. Цинь был не похож на других богов, которых он знал. Он был земным, но в то же время обладал силой, способной изменить мир. Его настойчивость, его забота, его странная, но искренняя привязанность к Аиду постепенно проникали сквозь ледяную броню его сердца.

***

Свет от китайских фонарей мягко скользил по резным узорам стен спальни, освещая пышные драпировки и тонкий шелк, струящийся с потолка. Воздух был пропитан ароматом сандала и сладким запахом цветущей сливы, приносимым с сада. Цинь Шихуанди, облаченный в свои лучшие одежды, расшитые золотыми драконами, с улыбкой наблюдал за Аидом. Аид, некогда владыка мрачных глубин, теперь носил длинные шелковые одеяния, которые когда-то казались ему далекими. Длинные, серебристые волосы, тщательно уложенные в сложную прическу в стиле сянься, ниспадали на плечи и спину. Длинная челка обрамляла его бледное, но теперь уже не такое скорбное лицо. Он двигался с плавной грацией тени, и Цинь украдкой любовался им. — Ты сегодня особенно тих, мой владыка теней, — прозвучал голос Циня, мягкий, как бархат. Он подошел к Аиду, и их взгляды встретились. В глазах Аида, обычно отражавших лишь безмолвную тоску, теперь мелькал нежный огонек. — Просто… вспоминаю, — ответил Аид, его голос теперь звучал тише, словно эхо. — Этот мир… слишком ярок. Слишком полон жизни. А в моем царстве так спокойно. — Но разве ты не находишь в этом прелести? Я видел, как ты впервые попробовал эти фрукты. Твои глаза тогда засияли ярче, чем звезды на ночном небе. — обнял его Цинь, прижимая к себе. — Ты искусен в убеждении, император. И в… утешении. — улыбнулся Аид, прижимаясь к груди Циня. Их руки сплелись, пальцы нежно переплетались. Поцелуй, начавшийся робко, становился глубже, наполняя комнату едва уловимым электричеством. В объятиях друг друга они находили утешение, близость, которая стирала границы между миром живых и миром мертвых, между императором и богом. — Я подумал, — сказал Цинь, отстраняясь чуть-чуть, чтобы заглянуть в глаза Аида. — Ты часто стоишь у нашей кровати, словно не решаешься приблизиться. Я… сделаю тебе второй ярус. — Второй ярус? — удивленно моргнул Аид. — Да, — Цинь указал на величественную кровать, к которой они сейчас подошли. — Он будет прямо над моей. Мы будем ходить в гости друг к другу. — Звучит странно, но в этом что-то есть, — рассмеялся Аид, его смех был подобен тихой мелодии. Внезапно Цинь захотел поиграть. Их игра началась с битвы подушками. Оба понимали, что не стоит слишком усердствовать. Аид не смел сильно бить своего покровителя, а Цинь просто не хотел портить прическу своего любимого Аида. Пух разлетался по комнате, покрывая шелковые одежды и резную мебель. Они смеялись, забывая о своих божественных статусах, о прошлом, о бесконечности времени. Аид, впервые за последнее время, чувствовал себя легко и свободно. Цинь сдержал слово, и двухъярусная кровать вскоре появилась в спальне Циня для них обоих. Правда она стояла не на видном месте. И они действительно спали на ней, Аид сверху, а Цинь на нижнем ярусе. Аид жаловался, что его спальная часть странная, какая-то жёсткая и кривая. Похоже, что плотник установил кровать с браком. Цинь собирался заменить ее, но руки не доходили из-за занятости. Так Аид опять вернулся к себе в комнату.

***

Однажды, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона, Цинь подошел к Аиду с загадочной улыбкой. — Аид, — произнес он, его голос был мягким, но в нем звучала нотка предвкушения. — Сегодня я хочу показать тебе нечто особенное. Комната, куда я редко кого пускаю. Запретная комната с красной дверью. Аид, заинтригованный, последовал за Цинем по длинному коридору, украшенному изысканными росписями. Красная дверь, массивная и богато украшенная, казалась пульсирующей таинственной энергией. Когда Цинь открыл ее, Аид замер. Комната была небольшой, но поразительно роскошной. Стены были обиты темно-красным шелком, а в центре стояла кровать. Но это была не обычная кровать. Она была сделана из темного, почти черного дерева, с изголовьем, украшенным резными узорами, напоминающими сплетенные корни и змеиные тела. От нее исходила странная, притягивающая аура. — Это… Прокрустово ложе, — прошептал Аид, его голос дрогнул. Он узнал его. Легенды о нем ходили даже в его царстве. Ложе, которое могло укорачивать или растягивать, подчиняя волю, заставляя любить или ненавидеть. Оно было создано древними, чтобы приводить непокорных к единому шаблону, к единой воле. — Не бойся, — сказал Цинь, его глаза сияли. — Это не для того, чтобы причинить тебе вред. Это… эксперимент. Я хочу понять его силу. Ты должен лечь, а я почитаю тебе. Но не так же, с помощью сомнительного артефакта. И ещё сам Цинь говорил не заходить в комнату с красной дверью. Здесь было что-то не так. Аид почувствовал легкое беспокойство, но доверие к Цинь пересилило. Бог лег на кровать, и как только он принял горизонтальное положение, аура вокруг потемнела. Из изголовья и столбиков у ног, словно живые, выскользнули оковы из темного металла, обвиваясь вокруг его запястий и лодыжек. Они не причиняли боли, но держали крепко, не давая двигаться. — Цинь? — спросил Аид, его голос звучал напряженно. Но ответом ему был смех. Холодный, резкий смех, который не принадлежал Цинь. С Циня спала иллюзия и вместо него возник Вельзевул! Его глаза горели безумным огнем, а на пальце сверкало кольцо, испускающее зловещее сияние и темную энергию. Он был облачен в шелка, и наряд не очень ему шел как оригинальному Циню. Книгу, которую он держал в руках, отложил на столик. — Мой дорогой Аид, — промурлыкал Вельзевул, подходя к кровати. — Ты такой прекрасный в этих одеждах. Я давно мечтал о тебе. Цинь, глупец, не ценит тебя по-настоящему. Но я… я хочу, чтобы ты был моим. Он коснулся своего кольца и вставил его в углубление ложа, оно пульсировало, посылая волны подавляющей энергии. Аид почувствовал, как его воля начинает ослабевать, а мысли путаться. Вельзевул, с безумной улыбкой, начал шептать ему слова, полные соблазна и принуждения. Аид почувствовал, как его воля начинает ускользать. Лицо Вельзевула было искажено странной смесью желания и безумия. — Стань моим и люби меня, Аид! — прошипел Вельзевул, его голос звучал как шелест сухих листьев. — Ты будешь моим, и только моим! Аид пытался сопротивляться, но оковы держали его, а сила ложа и кольца неумолимо давила на его разум. Он чувствовал, как его собственные желания искажаются, как в его сердце зарождается странная, противоестественная симпатия к этому безумному демону. Вельзевул, пользуясь моментом, достал из кармана небольшой свиток и карандаш. — Ах, какая прекрасная модель! — пробормотал он, его взгляд скользнул по Аиду. — Ты будешь идеален для моей новой яойной маньхуа. Мой прекрасный, покорный Аид… Вельзевул, увлеченный своим планом, достал из кармана небольшой скетчбук и начал лихорадочно рисовать. Его пальцы, сильные и ловкие, двигались с бешеной скоростью, пытаясь уловить образ бога. Но что-то шло не так. Линии не ложились, образы получались искаженными, не отражая живости изображений Аида. Вельзевул раздраженно чертыхался, пытаясь заставить карандаш слушаться. Он продолжал рисовать Аида, превращая его в марионетку своих желаний. Аид слышал что-то про серию комиксов в китайском стиле, где главный герой похож на него. То есть Вельзевул и срисовал этот образ с него. Когда он уже переехал в особняк Циня. Вот же ненормальный фанатик, вздохнул Аид. В этот момент дверь комнаты распахнулась с грохотом. На пороге стоял Цинь Шихуанди, его лицо было мрачным, как грозовая туча. — Вельзевул! — его голос прозвучал как удар грома. — Что ты здесь делаешь? И что ты сделал с Аидом? Вельзевул вздрогнул, выронив карандаш. Он обернулся, его безумный взгляд встретился с ледяным гневом Циня. — Цинь! Ты… ты вернулся! — пробормотал он, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Я… я просто хотел немного поиграть. — Поиграть? — Цинь шагнул вперед, его глаза сверкали. — Ты пытался подчинить его волю, использовать его! Ты перешел все границы! Цинь подошел к ложу и с силой ударил по изголовью. Оковы, державшие Аида, с треском рассыпались в прах. Кольцо Вельзевула потускнело и упало на пол. Аид, почувствовав, как возвращается его собственная воля, с облегчением выдохнул. — Ты не имел права прикасаться к нему, — продолжил Цинь, обращаясь к Вельзевулу. — Аид не просто компаньон, а дорогой для меня человек. То есть бог. Вельзевул, очнувшись от своего безумия, посмотрел на Аида, затем на Циня. Его лицо выражало растерянность и стыд. Вельзевул был сильнее Циня, но освобожденный Аид мог расправиться с ним. С подземным правителем шутки плохи. — Я… я не знаю, что на меня нашло, — пробормотал он, его голос был тихим и жалким. — Это кольцо… оно свело меня с ума. Я не хотел причинять ему боль. Прости, Аид. Прости, Цинь. Цинь посмотрел на Вельзевула долгим, пронзительным взглядом. Он видел искренность в его глазах, хоть и понимал, что кольцо было лишь катализатором. — Уходи, — сказал Цинь, его голос был твердым, но уже без прежней ярости. — И никогда больше не приближайся к нему. Вельзевул, не смея возразить, поспешно покинул комнату, оставив после себя лишь легкий запах серы. Как только дверь за ним закрылась, Аид, забыв обо всем, бросился в объятия Циня. Он прижался к нему, чувствуя тепло и силу его тела. — Цинь… — прошептал он, его голос дрожал от пережитого. — Спасибо. Цинь обнял его крепче, его сердце, которое он сам не до конца осознавал, билось в груди с непривычной силой. — Ты в безопасности, Аид, — прошептал он, прижимая его к себе. — Ты в безопасности. Они стояли так некоторое время, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Аид чувствовал, как его сердце постепенно успокаивается, как страх отступает, уступая место чему-то новому, теплому и нежному. Он поднял голову и посмотрел на Циня. В его глазах больше не было той холодной отстраненности, которую он привык видеть. Теперь там было нечто, что заставляло его сердце биться еще быстрее. — Это ложе… — начал Аид, его голос был тихим. — Как оно оказалось здесь? И почему ты его сохранил? Цинь отпустил его, но не отстранился полностью. Он провел рукой по гладкой поверхности кровати, его взгляд был задумчивым. — Это ложе — наследие древних, — начал он. — Оно было создано в те времена, когда боги и люди еще не были так четко разделены. Его создали, чтобы усмирять непокорных, чтобы приводить к единому знаменателю тех, кто слишком выделялся из толпы. Оно может подавлять волю, внушать чувства, или наоборот, отталкивать. Его сила велика, и опасна. Он повернулся к Аиду, его взгляд стал более мягким. — Я сохранил его, потому что оно — часть истории. Часть мира, который я пытаюсь понять и упорядочить. Но я никогда не использовал его против кого-либо. До сегодняшнего дня. Он помолчал, затем добавил: — Я хотел понять, как оно действует. И я хотел увидеть, как ты отреагируешь. Я не знал, что Вельзевул появится. Я не знал, что он воспользуется им так… подло. Аид кивнул, понимая. Он знал, что Цинь не был злым. Он был сложным, но в его действиях всегда была какая-то логика, пусть и недоступная другим. — Ты сказал, что оно может внушать чувства, — тихо произнес Аид, его взгляд скользнул по кровати. — Любовь или ненависть. Цинь посмотрел на него, его губы тронула легкая улыбка. — Да, — ответил он. — Именно так. Оно может заставить человека полюбить того, кого он никогда бы не полюбил. Или ненавидеть того, кого он ценит. Он сделал шаг навстречу Аиду, его рука осторожно коснулась его щеки. — Но я верю, что истинные чувства нельзя создать или подавить силой, — прошептал он. — Их можно только найти. Или потерять. Аид закрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. Он чувствовал, как его сердце откликается на эти слова, как в нем зарождается что-то новое, что-то, что он боялся назвать. — Я… я не знаю, что бы со мной стало, если бы ты не пришел, — признался Аид. — Я чувствовал, как моя воля ускользает. Как я начинаю… желать его. Цинь прижал его к себе еще крепче. — Ты никогда не будешь желать его, Аид, — твердо сказал он. — Ты будешь желать меня. И я буду желать тебя. Взаимно. Эти слова прозвучали как клятва, как обещание. Аид поднял голову и посмотрел в глаза Циня. В них он увидел отражение своих собственных чувств — страха, удивления, и чего-то еще, чего-то, что было сильнее страха. Это было начало. Начало чего-то нового, чего-то, что могло изменить их обоих. — Вельзевул сказал, что хотел установить Прокрустово ложе как второй ярус на нашей кровати, — сказал Аид. — Нет, ни за что! Это абсурд и это неправильно! — возмутился Цинь. И они рассмеялась над нелепым предложением Вельзевула. Скорее всего они выяснят из-за чего тот действовал странно. Кажется, он подвергся действию кольца. Возможно у них были недоброжелатели, которые и подсунули кольцо фанатику Аида. А все могло быть и по другому. Цинь точно решил все это расследовать. А ещё он поскорее захотел починить второй ярус их кровати. Никакого Прокрустового ложа тут не должно быть. Они оба присели на диван, и смотрели друг на друга. Цинь улыбнулся, и эта улыбка осветила комнату ярче, чем любые звезды. Он наклонился и осторожно поцеловал Аида. Это был не страстный поцелуй, а скорее нежное прикосновение, обещание. Аид больше не чувствовал той острой тоски по своему царству. Теперь его сердце было занято другим. Занято Цинем. И, возможно, впервые за долгие века, он чувствовал себя не трофеем, а кем-то, кого любят. И кого он сам, возможно, тоже начинал любить.