Я — твой шрам.

— С днём рождения, Ева! — раздался дружный хор голосов. Я, Ева, закрыла глаза. Мне исполнилось 15 лет, и я загадала заветное желание — чтобы впереди ждало много приключений. С этой мыслью я задула свечи на торте одним мощным выдохом. Моя мама устроила по-настоящему шикарный праздник. Юбилей отмечали в роскошном ресторане, куда были приглашены все мои друзья и одноклассники. Мы сидели за большим круглым столом, покрытым безупречно белой скатертью. Каждая деталь была продумана: белоснежные тарелки, аккуратно разложенные столовые приборы, а салфетки были свернуты в замысловатые аппликации и даже маленькие декоративные фигурки. Собрались почти все, кого я хотела видеть. Но среди гостей была и Белла. Мама специально её пригласила. Моей двоюродной сестре уже было 20, но она выглядела старше — лет на 25 — благодаря эффектному макияжу, модной прическе и смелой манере одеваться. Присутствие Беллы всегда вызывало у меня смешанные чувства. Она была яркой, энергичной и порой вела себя слишком напористо. Она любила отпускать в мой адрес шутки, которые меня смущали, или слишком резко подталкивала к себе во время разговоров. Мне было трудно понять её поведение, и я старалась держаться немного отстраненно. Когда я делилась своими переживаниями с мамой, она всегда отвечала: «Это просто манера общения, Ева. Она не хочет тебя обидеть, не принимай это близко к сердцу». Сегодня Белла сидела рядом со мной. На протяжении вечера она была очень внимательна, то дружески касаясь моего плеча, когда говорила, то держа мою руку, пока мы смеялись над чьей-то шуткой. Иногда я замечала её пристальный взгляд, но как только наши глаза встречались, она улыбалась и делала вид, что все идет как обычно. — Тётя Галя, — Белла обратилась к маме с внезапной просьбой. — Можно Ева переночует у меня? Мои родители уехали, и мы могли бы провести время вместе, немного поиграть и поболтать. Я замерла. Внутри поднялась волна смятения и тревоги. — Конечно, — ответила мама и, улыбнувшись Белле, повернулась ко мне, подтверждая своё согласие. — А меня спросить не забыли? — слова вырвались у меня прежде, чем я успела подумать. Мой голос, подкреплённый внезапным приливом смелости, прозвучал резко и громко. Мама и Белла, находившиеся в этот момент в лёгком, дружеском сговоре, резко повернулись ко мне. Их лица выражали явное недовольство тем, что я осмелилась нарушить их планы. — Может, я не хочу идти? — продолжила я, глядя прямо на маму, пытаясь передать ей своё смятение и тревогу. Вместо сочувствия я получила холодный, категоричный ответ. Мама приложила палец к губам, её глаза сузились: это был абсолютный приказ к молчанию, жест, который означал, что я должна немедленно принять её волю. — Нет, — отрезала мама, не оставляя мне шанса на обсуждение. — Сегодня ты пойдёшь к ней. Я хоть отдохну немного, а вы повеселитесь. — В её тоне не было ни тени сомнения или вины. Это была точка. Разговор окончен. Её слово — последнее. Ощущение несправедливости пронзило меня. Мне испортили праздник! Принимать за меня решение, отправлять меня на ночевку к человеку, чье поведение вызывает у меня такой дискомфорт и страх, — это было унизительно. Подавленность и обида были настолько сильны, что я физически почувствовала, как моя энергия иссякает. Чтобы скрыть своё поражение, я отвернулась и попыталась снова влиться в атмосферу праздника. В этот момент, словно прочитав мою слабость, Белла приступила к действию. Она плавно пересела поближе и приняла на себя роль внимательной старшей подруги. — Ой, перестань дуться, — проворковала она, положив руку на мою спинку стула. — Это же твой вечер! Нужно срочно поднять настроение! И она начала. Каждый раз, когда мой бокал казался ей недостаточно полным, она тут же его наполняла. "Это же просто спуманте (игристое вино), Ева, в нём почти нет градусов, это как лимонад!" — убеждала она, протягивая мне сияющий бокал с пузырьками. Она предлагала то один, то другой, следя за тем, чтобы я постоянно что-то пила, пока сама лишь пригубливала. Она действовала так ненавязчиво и естественно, что даже мама, сидевшая через два места, воспринимала это как милую опеку. Алкоголь начал работать быстро и мощно. Сначала ушли обида и гнев, затем — последние крупицы страха. Мир вокруг меня поплыл, став ярче, громче и совершенно нереальным. Голова наполнилась приятным, невесомым гудением. Мои руки и ноги стали словно чужие, лёгкие и нечувствительные. Я превратилась в ту самую «сахарную вату», о которой думала: мягкую, сладкую, абсолютно податливую. Мне было весело, но это было пустое, поверхностное веселье, лишённое всякой мысли. Я не помнила, сколько прошло времени — может быть, час, может быть, три. Реальность сжималась до мерцающих бликов света и громких, неразличимых голосов. Вдруг над моим ухом раздался чёткий, контролирующий голос: — Ева, поехали. Уже время одиннадцать часов. Это была Белла. В её глазах, когда она смотрела на меня, уже не было фальшивой приветливости — там было только удовлетворение от доведённого до конца дела. В этом блаженном, бездумном состоянии я не задала ни единого вопроса. Я просто встала, улыбнулась ей и, ничего не думая, пошла за Беллой, как послушная кукла, которой управляют ниточки. Когда мы покинули жаркий, шумный зал ресторана, холодный ночной воздух мгновенно ударил мне в лицо. Это немного прояснило голову, но ноги по-прежнему оставались ватными и непослушными. Белла крепко держала меня за локоть и повела к небольшой скамейке у входа. ​Мы сели. Белла достала телефон. Её силуэт чётко вырисовывался в свете фонаря, а я, опустив голову, пыталась удержать мир от вращения. ​Внезапно я услышала её голос: ​— Да, на Парковый проспект, пожалуйста. И быстрее. ​Я лениво подняла голову. ​— А ты кому звонила? — спросила я, и мой голос прозвучал медленно и растянуто. ​Белла, закончив разговор, улыбнулась мне своей яркой, уверенной улыбкой. ​— Такси вызываю. Машину я дома оставила. ​Её ответ не вызвал у меня никаких подозрений. В моём сознании Белла была абсолютно логична и заботлива. Я снова опустила голову, чувствуя, как наваливается неодолимая сонливость. ​ ​Через несколько минут рядом с нами бесшумно остановился белый седан. Белла, действовавшая быстро и собранно, помогла мне встать. Я почти не чувствовала земли под ногами. ​— Осторожно, — прошептала она, придерживая меня. ​Мы сели на заднее сиденье. Стоило мне устроиться, как бессилие окончательно победило. Я прислонилась к чему-то мягкому, тёплому, и тут же провалилась в полудрёму. Сквозь сон я чувствовала, что это было плечо Беллы. В этом состоянии она казалась мне просто надёжным убежищем от головокружения и холода. ​Поездка прошла в тишине. Сквозь закрытые веки я видела только мерцающие огни, которые мягко качались в ритме движения машины. ​— Ева, солнышко, вставай, — прозвучал ласковый, но настойчивый голос. ​Я с трудом открыла глаза. Передо мной было лицо Беллы — близко, с идеальным макияжем и внимательными глазами. Мы приехали. ​— Мы приехали, — повторила она, и тут же её рука обхватила мою талию. ​Она не спрашивала, могу ли я идти. Она просто начала аккуратно, но крепко поднимать меня, придерживая у бедра. ​— Я сама, — мой голос был медленным и нетвёрдым, я попыталась высвободиться из её хватки, желая показать, что могу стоять. ​Но Белла меня не отпустила. Её хватка была сильной. Она вела меня, как куклу, в сторону тёмного подъезда или входной двери. Мне пришлось подчиниться этому властному давлению. Следующие тридцать минут пролетели в тумане: шаткие шаги, долгий коридор, щелчок замка. Окончательно очнулась я, когда почувствовала холод керамической кружки в руках. ​Я сидела на просторной, современной кухне Беллы. Прямо напротив меня, за идеально чистым столом, сидела она сама. Белла неспешно пила что-то из тонкого бокала, наблюдая за мной. Я делала большие, жадные глотки холодной, чистой воды. ​Вода смывала часть опьянения, но не изгоняла его полностью. Я всё ещё чувствовала себя тяжёлой и безразличной ко всему, кроме желания спать. ​Я поставила кружку и подняла глаза на Беллу. Она не отводила взгляда. ​Её взгляд был продолжительным и оценивающим. Это не было дружеское участие. Он был каким-то подозрительным — словно она что-то планирует, а я в этой идее была лишь инструментом, который нужно тщательно изучить. Казалось, она рассматривала меня с головы до ног, проверяя мою готовность. ​Она что-то замышляет, — мелькнуло в моей голове. Но я была слишком пьяна. Усилие, необходимое для того, чтобы волноваться, противиться или даже просто понять её мотивы, было мне сейчас недоступно. ​Поэтому, несмотря на холодный, расчётливый блеск в её глазах, мне было всё равно. Я лишь почувствовала, как моё тело оседает на стуле от бессилия. Единственное, что я хотела — это чтобы она перестала смотреть и позволила мне заснуть. Я допивала воду, и с каждым глотком чувствовала, как на меня наваливается тяжесть осознания. Голова прояснялась, но тело оставалось ослабленным. ​Белла, сидевшая напротив, поставила свой бокал. Звон стекла был громким и окончательным. ​— Ты слишком много выпила, — ровным, почти осуждающим тоном произнесла она, продолжая свой пристальный осмотр. ​— Голова не болит? — спросила она. Я слышала в её голосе насмешку, скрытую под маской заботы. ​— Нет... Всё нормально, — ответила я медленно, пытаясь собраться. ​Я понимала, кто со мной. Страх возвращался, как прилив. ​Белла поднялась, и её тень накрыла меня. Она обошла стол, и её руки легли по обе стороны от меня на столешницу, запирая в пространстве. ​— Хорошо, что не болит, — произнесла она, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах её дорогих духов. — Теперь нужно двигаться. Ты не можешь оставаться здесь. ​— Я... мне нужно позвонить маме, — это была слабая попытка придумать причину для отсрочки. ​Белла холодно улыбнулась. ​— Твоя мама уже спит. И тебе не нужно ей звонить. Мы с ней договорились, помнишь? ​Она не стала ждать ответа. Внезапно, но уверенно, она схватила мою руку, а другая её рука легла мне на поясницу, направляя меня. Я почувствовала её силу. Моё вялое сопротивление было бесполезным. ​— Пошли, — это было принуждение, а не приглашение. — Тебе нужно отдохнуть. ​Она вывела меня из кухни и повела по тёмному, длинному коридору. Я чувствовала, как под её давлением моё тело подчиняется, а мозг лихорадочно ищет выход. ​Мы двигались по коридору, и каждое властное прикосновение Беллы к моей пояснице только усиливало моё бессилие. Я была истощена, и разум искал хоть какое-то убежище. ​— Я хочу спать... — произнесла я, и мой голос был едва слышен от усталости и волнения. ​— Сейчас ляжешь, — ответила она. ​Я повернула голову. На её губах скользнула хищная, едва заметная улыбка. Я не могла понять её смысл, но мысль о сне, о том, чтобы просто закрыть глаза, полностью поглотила меня. Сейчас мне было абсолютно всё равно, что происходит вокруг. ​Мы зашли в спальню. Белла помогла мне лечь на широкую, мягкую кровать. Я тут же закрыла глаза, почувствовав, как моё тело тонет в матрасе. Я услышала, как дверь тихонько захлопнулась. Она ушла. Я расслабилась, укрылась одеялом и повернулась на бок, погружаясь в желанное забвение. ​Но через какое-то время мой покой был нарушен. ​Спустя всего мгновение, я почувствовала, как матрас прогнулся прямо за моей спиной, а затем — тепло чужого тела, прильнувшего ко мне. ​Я замерла. Это было не просто присутствие. Я почувствовала, как рука, проникнув под одежду, медленно и уверенно скользит по моему животу. ​Я мгновенно отрезвела. Как будто на меня вылили ведро ледяной воды. Алкоголь отступил, уступив место чистому, животному страху. Я попыталась резко отпрянуть, повернуться, но сильная рука крепко обхватила мою талию и прижала меня к себе, не давая сдвинуться. ​Я оказалась в ловушке. ​— Тише, солнце... — раздалось низко и властно прямо над моим ухом. Это был голос Беллы. Он был близко, слишком близко. — Что происходит?.. — Мой голос был немощным, сдавленным шепотом. Сознание всё ещё было мутным от усталости, но страх я ощущала отчётливо, каждой клеткой тела. ​Я начала дёргаться, совершая отчаянные, беспорядочные попытки вырваться из её хватки. ​— Отпусти! — Я попыталась крикнуть, но мой голос был дрожащим и тонким. ​В ответ прямо у моего уха раздался резкий, оглушительный рёв. Это был звук чистой, подавляющей ярости, не оставляющий сомнений в её намерениях. ​— Заткнулась!.. ​Я остолбенела. Моё тело мгновенно прекратило сопротивление, парализованное этим звуковым ударом. Я чувствовала, как её руки властно и настойчиво скользят по мне, прижимая и удерживая. Каждое прикосновение было тяжёлым, давящим и вызывало глубокое, физическое отвращение. ​— Хватит! Не трогай меня! — Я, наконец, закричала, издав пронзительный, надрывающийся звук, когда полностью осознала безнадёжность своего положения: где я нахожусь, что происходит, и кто меня держит. ​В этом огромном, безмолвном особняке Белла была единственной хозяйкой. Дома мы одни. Белла живёт одна. Мне никто не поможет. Осознание того, что я попала в ловушку, было окончательным и абсолютным. ​Белла была глуха к моим мольбам. Мои слова разбивались о её ледяное спокойствие. ​Одним резким, почти механическим движением она перевернула меня на спину. В ту же секунду я почувствовала тяжесть её тела — она нависла сверху, вдавливая меня в матрас и лишая всякого шанса на побег. Я оказалась в ловушке. ​Паника захлестнула меня с головой. Я билась в истерике, дёргалась всем телом, пытаясь сбросить её, выцарапать себе свободу. ​Но Белле это быстро надоело. Её терпение лопнуло. ​Воздух разрезал резкий свист, и мою щеку обожгло огнём. Пощёчина была сильной и отрезвляющей. Голова мотнулась в сторону, и я вскрикнула — коротко, сдавленно. Шок от удара был сильнее боли. Я тут же закрыла горящее лицо ладонями и замолчала, захлебнувшись собственным страхом. ​— Я просила! — её голос сорвался на низкий, вибрирующий рык, прозвучавший прямо над моим ухом. В нём была неприкрытая угроза. ​Этот звук парализовал меня окончательно. Я сжалась в комок под ней, зажмурив глаза до разноцветных кругов, и замерла, боясь даже вздохнуть. В следующие секунды её ладони резко сомкнулись на моих запястьях — так крепко, что я даже не успела понять, что происходит. Она рывком развела мои руки в стороны, прижимая меня к стене всем своим телом. Воздух вышибло, сердце будто споткнулось. Её лицо оказалось слишком близко — слишком горячее, слишком настойчивое. Она наклонилась и грубо прижалась к моим губам, лишая меня возможности даже вдохнуть. Это было не нежно, не осторожно — скорее будто проверка власти, попытка утвердиться надо мной. Я почувствовала, как другая её рука скользнула к моей голове, сжала мои волосы, а затем… неожиданно мягко провела пальцами по затылку, будто успокаивая или присваивая. Контраст от этого бросил меня в дрожь. И вдруг она резко отстранилась, будто сама испугалась собственной вспышки. Её взгляд на мгновение дрогнул — напряжённый, тёмный, слишком внимательный. Я тяжело дышала, пытаясь вернуть контроль над собственным телом, а она стояла передо мной, будто решая, что делать дальше. — Расслабься.. — Я смотрела на неё с ужасом, чувствуя, как взгляд мечется по комнате в поисках хоть какой-то поддержки. Ноги будто приросли к полу, тело оцепенело, и даже крик застрял внутри — я просто не могла издать ни звука. Страх держал меня крепче любых рук, превращая в оцепенелую тень. ​Через некоторое время её рука скользнула вниз к моим ногам и, проведя по телу, вызвала резкий электрический разряд, от которого я вздрогнула и вырвалась из замороженного ступора. Я начала отчаянно дёргаться, издавая жалобные, сдавленные звуки. Но Беллу, судя по её выражению, это, видимо, только забавляло, и она не ослабила хватки. Не дав мне опомниться после первых движений, она продолжила. Её рука скользнула выше, мгновенно и решительно подняв подол платья. Холодный воздух коснулся кожи, но этот шок был ничто по сравнению с тем, что произошло дальше. ​Мгновение, и я почувствовала её пальцы. Сначала, они скользнули по тонкой, скользкой поверхности капроновых колготок, и я ощутила, как ткань растянулась и подалась под давлением. Затем, не останавливаясь, рука проскользнула дальше, минуя защиту трусов, и залезла внутрь. Это было резкое, глубокое проникновение, которое не давало времени даже на мысль о сопротивлении. ​ ​В тот же миг из моего горла вырвался громкий, неконтролируемый крик — смесь шока, боли и чистого, инстинктивного ужаса. Это был звук, который я не могла сдержать. Реакция тела была мгновенной и защитной: я резко свела ноги вместе, пытаясь захлопнуть ловушку, сжать мышцы и выдавить её руку, но ее хватка оказалась слишком проворной и крепкой. ​— Так, истеричка, успокаиваемся! — Белла недовольно закатила глаза, как будто моё страдание было лишь скучным, досадным шумом. ​​В тот момент, когда ее пальцы окончательно вторглись в личное пространство, и Белла отреагировала на мой крик холодным раздражением, паника захлестнула меня окончательно. Это было не просто замешательство или страх — это был потоп ужаса, лишающий возможности мыслить. ​Но вдруг, сквозь пелену шока, пришло прозрение. Я поняла, что происходит. Не просто тактильный контакт, не игра, а нечто гораздо более темное и целенаправленное. Я поняла, чего она хочет. Цель ее действий, жестокость ее улыбки, ее равнодушие к моей боли — всё это сложилось в жуткую, невыносимую картину. ​От этого осознания у меня глаза округлились до ужаса. Они стали огромными, влажными кругами, отражающими потолок и ее искаженное лицо. Это был не просто страх, это был животный, инстинктивный ужас перед неизбежным. ​ ​В этот момент я начала молить, отчаянно и с надрывом. Я забыла о гордости, о сопротивлении; осталась только надежда достучаться до кого-то, кого знала раньше. ​— Прошу, не надо! — я закричала от страха, пытаясь освободиться от её руки, но мои движения были слабыми и дрожащими. Я смотрела с молящими, полными ужаса глазами на Беллу, пытаясь найти в них хоть искру человечности. ​— Белла! Пожалуйста, приди в себя! — я вопила от страха, голос срывался на визг. Я держалась за эту последнюю соломинку, надеясь, что хоть какой-то осколок прежнего человека отзовётся на мой зов, что подруга, которую я знала, вернётся и остановит этот кошмар. ​Но Белла лишь с интересом наблюдала за моим "концертом", гадко улыбаясь, полностью игнорируя моё отчаяние. Моя отчаянная мольба разбилась о стену ее холодного равнодушия. Белла перестала просто наблюдать. Ее гадкая улыбка немного померкла, уступив место выражению хищной сосредоточенности. ​— Что я сказала? — произнесла она, и ее голос прозвучал тихим и слишком ласковым, интонацией, которая была намеренно приторной и пугающей. Я понимала, что эта фальшивая мягкость далека от слова «ласка» — это была угроза, обернутая в бархат. ​Прежде чем я успела что-либо ответить или дёрнуться, она грубо, но стремительно перешла к действию. Белла схватила мои сопротивляющиеся руки — те, что инстинктивно пытались вырваться, — и зафиксировала их над моей головой. Ее хватка была неожиданно сильной, железной, полностью лишая меня возможности двигаться. ​Она наклонилась, приблизив свое лицо настолько, что я чувствовала ее дыхание. — Расслабиться!.. — произнесла она, выделив это слово тихим, но категоричным приказом. Ее глаза сияли, а губы растянулись в ехидной, торжествующей улыбке победителя. ​Мои мольбы оборвались. Я замолчала. Словно кто-то перерезал невидимые нити моего голоса. В этот момент, прижатая, обездвиженная, и глядя в ее глаза, мне стало очень страшно — страх трансформировался из паники в леденящий, пронизывающий ужас. ​По коже начали бегать мурашки, словно мелкие насекомые, а моё тело пробивала мелкая, неудержимая дрожь, реакция нервной системы на абсолютную безвыходность. Я была полностью в ее власти. Моё дрожащее молчание и беспомощно зафиксированные руки дали ей карт-бланш. Белла, удовлетворённая моей покорностью, не отрывала взгляда. ​И тогда та самая рука, которая была под одеждой, между моих ног, нарушила затянувшееся состояние покоя. Я почувствовала, как она стала двигаться — медленно, целенаправленно. ​Внезапно её пальцы нащупали и тронули клитор, и это прикосновение стало новым, резким шоком, далёким от удовольствия. Я испуганно дёрнулась, всем телом пытаясь уйти от ощущения, но прижатые над головой руки не давали мне ни единого шанса. Я всё так же с ужасом смотрела на Беллу, которая не просто наблюдала, а следила за каждым моим движением с холодным, оценивающим интересом. ​Пальцы не остановились. Они спустились ниже и начали медленно раздвигать мои половые губы. Это было унизительное, пронизывающее чувство вторжения и полной беззащитности. Я терпела. Я заблокировала дыхание, пытаясь стать максимально незаметной и твёрдой. Я не могла ничего сделать, мой разум приказал телу замереть. Я боялась даже закричать снова, чтобы не вызвать новую волну её раздражения или, что ещё хуже, её забавы. ​Все затихло. Я ждала, парализованная дрожью. И тут — без каких-либо слов — произошел прорыв. Это было резкое, неминуемое вторжение, словно удар. Я почувствовала, как два пальца ворвались внутрь, достигая до самых костяшек. ​Это было не просто больно. Тут меня как током ударило — не электрический разряд, а взрывной шок, который выжег все мысли и чувства, кроме боли. Звук сильного крика вырвался из меня, прежде чем я осознала, что вообще могу дышать. Я зажмурила глаза так крепко, что увидела вспышки света, отчаянно желая, чтобы этот мир исчез. ​По щекам немедленно, в ответ на физический надлом, потекли слёзы. Они были горячими, неконтролируемыми, свидетельством того, что всё было сломлено. Слёзы текли ручьями, и я чувствовала, как моё тело, обездвиженное и пронзённое, впадает в состояние белого, оглушающего ужаса. Мой крик стих, сменившись истеричным, прерывистым нытьём. Боль, которую принесло проникновение, усилилась, когда её пальцы, находившиеся внутри, начали медленно, размеренно двигаться вперёд и назад. Это движение было методичным и причиняло мне жуткую, режущую боль, подтверждая, что это не остановка, а продолжение. ​— Хватит!.. — я задыхалась от слёз. — Мне очень больно!.. — Я захлёбывалась в слезах, не в силах контролировать ни голос, ни своё тело, которое беспомощно дёргалось под её властной рукой. ​Внезапно, на пике отчаяния, я решительно открыла глаза. Сквозь пелену слёз, искажающих мир, я смотрела на Беллу. Моё лицо было залито влагой, но взгляд был умоляющим, последняя надежда на человечность. ​— Пожалуйста... — прошептала я, и это слово было полным мольбы, обращённой к её совести. ​Я смотрела на неё, ища хотя бы тень раскаяния или сомнения. Но у неё не было ни капли сожаления. Её глаза были кристально чистыми и твёрдыми. Хуже того: её выражение лица, её тонкая, едва заметная улыбка ясно давали понять, что она не просто действует импульсивно. Будто она уже это планировала давно — каждый мой крик, каждое движение, каждую слезу. И теперь она только наслаждалась моим положением, её лицо светилось жестоким, холодным удовлетворением. ​Буквально через секунду её пальцы, которые медленно двигались вперёд и назад, вдруг стали двигаться чуть быстрее, но при этом с методичной, почти безразличной точностью. Это было не из-за страсти или гнева, а просто для достижения следующего этапа своего жестокого эксперимента. ​Она наслаждалась моим положением не как человек, а как художник, любующийся своей работой. Для неё я была не подругой, а объектом, демонстрирующим её полную власть. ​Дальнейшее я помню как сквозь грязное стекло. Алкоголь снова начал действовать, туманя сознание и превращая реальность в ватный кокон. Я проваливалась в липкое оцепенение, практически засыпая наяву. Острая вспышка боли в начале сменилась глухим онемением; я больше не чувствовала ничего, кроме далекой тяжести. Всё, на что меня хватало — это тихо всхлипывать и мычать, не в силах даже пошевелиться. ​Но тишина, видимо, не входила в планы Беллы. Ей надоело, что я лежу неподвижно и никак не реагирую на её действия. Она решила, что мой голос должен звучать снова. ​Внезапно хватка на моих запястьях исчезла. Но прежде чем я успела почувствовать облегчение, её рука схватила меня за горло. Пальцы сжались на шее, перекрывая доступ кислорода, и я резко расширила глаза, глядя на неё в упор. Ко мне опять пришло сознание, вырванное из пьяного тумана ледяным испугом. ​— Какая же ты красивая... — прошептала она, и её хищная улыбка обожгла меня холодом. Она приблизилась так близко, что я видела безумный блеск в её зрачках. — Такая мягкая... — ​Её рука, всё еще находящаяся во мне, не прекращала движения. Её пальцы нащупывали внутри нежную кожу, и это вторжение отзывалось во мне мучительным дискомфортом. А затем я почувствовала, как она с усилием стала засовывать третий палец. Стенки внутри натянулись до предела; я снова почувствовала резкую боль растяжения и захлебнулась в новом крике, который она так жаждала услышать. ​— С днём рождения, солнышко, — выдохнула она прямо мне в губы. ​В это мгновение Белла поцеловала меня, накрыв мой крик своими губами, превращая его в приглушенный стон. Одной рукой она постепенно сжимала моё горло, лишая воли к сопротивлению, а другой — грубо толкала три пальца в меня, не считаясь с моими физическими пределами. Следующие несколько минут превратились в бесконечную пытку: я лишь болезненно стонала и плакала от боли, пока мир вокруг окончательно не превратился в сплошное пульсирующее страдание. Через несколько секунд она резко, без предупреждения, вытащила пальцы, и это последнее движение отозвалось во мне тупой, пульсирующей пустотой. В ту же секунду она разжала руку на моем горле, позволив мне, наконец, сделать судорожный, болезненный глоток воздуха. ​Я осталась лежать на кровати — сломленная, неподвижная, со спутанными волосами и размазанной по лицу тушью. Белла же, напротив, выглядела пугающе спокойной. Она поднялась, поправила одежду и, даже не взглянув на меня напоследок, направилась к двери. Щелчок замка прозвучал как выстрел, ознаменовав конец этого кошмара и начало тишины. ​Я осталась одна в комнате — заплаканная, замученная и до основания выжженная изнутри. Боль между ног всё еще горела ярким пламенем, напоминая о каждом движении её руки, а на шее явственно проступали следы её пальцев. Глядя в потолок невидящим взглядом, я чувствовала только одно: та жизнь, которая была у меня до этого «дня рождения», безвозвратно закончилась. Вокруг была лишь темнота и эхо моих собственных всхлипов, затихающих в пустой, холодной комнате.