Это чувство зовут болью

      Ночной клуб Nocturne, Готэм. Переход от модного электронного транса к едва уловимому глухому басу. Свет переливается по стенам, отражаясь от бокалов и линз тёмных очков. Люди приходят в клуб, чтобы развлечься, развеяться. Кто-то приходил найти мимолётные связи, в таком городе в таких местах случайный секс не стал бы странным явлением. На VIP-диване у дальней стены — он. Леонель Драго.        Свет в клубе то гас, то вспыхивал, словно мерцание чужой жизни. Это ощущалось так, словно подглядываешь в дверную скважину. Странно, немного мерзко, но завораживающе. Толпа занималась своим — танцами, флиртом, забвением. Но угол, где сидел Леонель, был вырезан из другой реальности, неподвластной шуму и неоновому глянцу.       Высокий. Крепкий. Альбинос с ледяной кожей и глазами цвета луны. Одной рукой он держал бокал с каким-то абсурдно синим напитком, другой — лениво касался плеча девушки в красном. Она игриво утыкалась лицом в изгиб его шеи, проводя языком по его бледной шее, специально хихикнув, когда слегка прикусила его кожу. С другого бока — шатенка, смеющаяся слишком громко и слишком неестественно, как будто пытаясь не смотреть ему в глаза.       Их смех стих с появлением троих. Это не были обычные посетители. Может, для обычного человека, который ни на что не обращает внимания, это вообще не странно, просто ещё люди в ночном клубе, таких тут множество. Но Леонель точно знал, кто это, знал, зачем они тут. Беспокоить его. Начало представления.       — Извините, — раздался спокойный, вкрадчивый голос. — Можем поговорить?       Голос принадлежал единственному и неповторимому, местному миллионеру Брюсу Уэйну. Рядом с ним две фигуры, мужчина и женщина. Диана — Чудо-Женщина, инкогнито, в гражданской одежде — оглянулась на охранника у входа в зону. Тот было шагнул вперёд, но задержался, увидев лицо Уэйна. Против местного миллионера не пойдут, по крайней мере, из-за его денег.       Кларк вообще клинически скучный в наивно простом наряде, выглядел так, будто всё это — ошибка. Прийти в этот клуб, вмешаться в отдых странного парня, вообще притвориться, что они тут просто посетители.       Женщины, услышав голос Брюса, переглянулись, бросили взгляды на три пары отполированных ботинок и слишком прямой осанке, моментально встали.  Одна из них наклонилась к альбиносу, поцеловав его в висок. С этими двумя девушками он часто развлекался, когда остановился в этом прогнившем городе.       — Береги себя, Лео…       И исчезли в толпе, словно их никогда не было у него под боком. Альбинос проводил девушек взглядом, словно мог видеть сквозь стены. Он небрежно сделал глоток алкоголя, который потёк по уголкам его губ, по подбородку, упали на белую рубашку, оставив два мокрых пятна. Ему нет дела до внешнего вида. Его длинные пальцы растрепали белые волосы.       — Ну, вот и всё. Мой день испорчен, — негромко заметил Леонель, не отрывая взгляда от своего напитка, граненый стакан, который крутил в руке, преломлял лучи неона. — Что теперь? Меня официально вербуют?       Брюс присел на край круглого дивана справа от альбиноса. Диана и Кларк не стали садиться. Слишком напряженные, слишком осторожные. Они словно ждали, что все люди в клубе достанут оружие и начнут стрелять в них. Везде опасность, всегда нужно держать ухо востро. Так излишне. Казалось, самым сосредоточенным был Уэйн, который заговорил:       — Мы хотим поговорить.        — Вы не первые. И точно не последние, — отозвался Леонель, наконец подняв глаза. — Но обычно такие разговоры кончаются тем, что я превращаюсь в дым, а вы стоите и смотрите вверх, как золотые рыбы, потерявшие аквариум.       — Мы знаем, на что ты способен, — сказал Кларк сухо. — Но мы здесь не угрожать.       — Не угрожать, а умолять? Это хуже.       Леонель закатил глаза, откинувшись назад. К нему уже приходили до этого, не очень хорошие люди. Ему угрожали, его пытались подкупить. Всё это было так…по-человечески. Он грубо потянул воротник своей рубашки, которая и так была расстёгнута. Неоновые вспышки в моменты делали ткань почти прозрачной, очерчивая его мышцы. Диана подошла ближе. Типично для амазонки, которая вообразила, что раз она дочь Зевса, то может всё. Её голос был твёрдым:       — У тебя силы, о которых многие могут только мечтать. Ты можешь помочь. Люди гибнут.       — Ага. Люди умирают. Как ново, — фыркнул Леонель, взяв бутылку и опять налив себе алкоголь в стакан. — Удивите меня чем-то ещё – может быть, кто-то всё ещё голодает в мире, где сверхлюди летают по небу и кидаются луной?       В ответ на его саркастичную холодность было только молчание. Лишь клуб продолжал качать музыку в такт движущимся телам. Длинные тени бросались во все стороны от извивающихся на танцполе людей, которые ни о чём не подозревали. Они отключали свой разум, отдавались моменту. В этом было что-то прекрасное, настоящее…       Брюс наклонился ближе, сложив пальцы домиком. Его брови хмурые, словно он пытался сделать какой-то математический расчёт, когда смотрел на загадочного парня перед собой. Ошибочная попытка, если так можно сказать. Уэйн выдохнул.       — Ты мог исчезнуть. Превратиться в дым и уйти. Не сделал этого. Почему?       Леонель усмехнулся — впервые за разговор. Если это можно назваться «усмехнулся». Скорее лишенный эмоций смешок, горький и пустой, словно для вида. Альбинос откинулся на спинку дивана, его ноги были широко расставлены, что пах выпирал. Он развел руки в стороны, после поднёс стакан к губам.       — Потому что мне скучно, — Леонель сделал глоток. Причмокнув губами, он наклонился вперёд. — А вы – интригующие, как минимум. Приятно посмотреть, как Лига Дебильности унижается до уровня социальной работы. Что дальше? Придёт Бустер Голд с буклетами, приглашая на сеанс терапии?       Кларк нахмурился. Это будет сложнее, чем они ожидали. Узнав о том, что на горизонте появился парень, способный буквально раствориться в воздухе, они посчитали это полезным. Такой человек мог бы преследовать преступника и поймать врага тогда, когда те этого не ожидают. До этого самым трудным был Бэтмен, но даже тот, несмотря на его «Я работаю один», пошёл на сотрудничество. Кларк сделал попытку стать миротворцем тут:       — Мы пришли с уважением…       — О, уважение, — прервал его Драго, — это то, что вы придумали, чтобы оправдать свое вторжение. Я не спаситель. Не герой. Я облако, которое не несёт дождь. Все ищут смысл в дымке — и всегда разочарованы, когда она развеивается.             Словно для демонстрации, на словах «дымка рассеивается», он сложил пальцы одной руки вместе, приставил их к виску, а потом оторвал со звуком «бум», и его пальцы ненадолго рассеялись, а после стали опять нормальными.       Диана отступила к дивану, сжав пальцами обивку. Она словно держала себя в руках, не позволить себе лишнего. Они сами загоняли себя в рамки. Её взгляд внимателен, но уже без нажима. Словно пыталась поймать неуловимый хвост, загнать в клетку дым, который просачивался между пальцев.       — Ты не обязан быть героем. Но ты не можешь быть равнодушным, — её голос был таким, словно мог воззвать к человечности, или пытался это сделать.       Они хотели убедить его в том, что есть сострадание, сочувствие и прочее дерьмо. Сочувствие и сопереживание — легкие иллюзии, которые можно развеять одним движением. Быть равнодушным — не значит быть жестоким или подлым. Это просто принимать реальность, где от тебя ничего особо не зависит.       — Как раз могу. Мастер-класс провести? — проговорил Леонель, играя пальцами в воздухе, словно на клавишах. — Урок номер один: повернись, уйди, забудь. Это проще, чем ты думаешь.       Брюс молчал, изучая его. В глубине глаз альбиноса была не просто апатия — там была пустота, высушенная болью. Не просто болью от одного события. Словно он видел то, что им никогда не будет возможно познать. Столько событий, мяса, крови и пепла, которые никогда не смогут стать понятными обычному человеку.       Они пришли сюда, ища союзника, но встретили только безразличие. Кларк повернулся, безнадёжно выдохнул, массируя переносицу. Это было бесполезно, пытаться уговорить того, кто не хотел сотрудничать, на то, чтобы сотрудничать. Диана пыталась заговорить, опять сыграв карту «человечности».       — Мы тебя не осуждаем, Леонель.       — А зря. Осуждение – это хотя бы форма участия, — щёлкнул он языком в ответ, наклонив голову на бок.       Супермен повернулся, Диана сделала шаг за ним, чтобы покинуть это место. Это было пустой тратой времени, но попытаться стоило. Леонель был ценным активом, с его силой он мог бы совершить много вещей, которые пошли бы на пользу общества. Брюс остался на секунду. Взгляд в глаза.       — Ты не спаситель. Но ты не дым. Ты человек. Если ты это поймёшь — мы будем рядом.       Леонель проводил его взглядом, затем взглянул в пустой бокал. Он не исчез. Не растворился. Просто остался сидеть. В ночи. В музыке. В себе. Альбинос – это просто физическая сущность дыма. Он везде и нигде одновременно, пустой и лишённый эмоций, погрязший в грязи этого мира, его вдыхал каждый человек. Брюс встал, собираясь уходить, когда до его слуха долетели слова — уже без эмоций, но с такой точностью, будто они были неизбежны, как пуля в упор. Кульминация...       — Вы все — лишь показуха.       Эта фраза прозвучала с таким равнодушным оттенком, будто Леонель обращался не к членам Лиги Справедливости, а к уличным хулиганам, пойманным за курением. Брюс невольно обернулся. Леонель откинулся на спинку дивана, расслабленно расположив голову на спинке сидения.       — Плащи, маски, высокопарные речи. Вы это называете героизмом? Нет, это всего лишь представление, шоу для публики, — медленно произнес альбинос своим бесстрастным голосом.       Его слова заставили всех троих замереть. Они устремили на него взгляды, но он оставался невозмутимым. Казалось, его интересовал только алкоголь, эта загадочная синяя жидкость в бутылке. Леонель приподнял голову и продолжил говорить.       — Спасение… — пробормотал он, скорее для себя, чем для них. — Люди думают, что это когда вертолет прибывает на заброшенный остров, когда происходит чудо, когда герой выносит тебя из руин здания невредимым. Но нет. Чудо — это когда у тебя остается только выбор, и ты выбираешь остаться.       Он поднял взгляд, и в его глазах, обычно скрытых за маской безразличия, промелькнула искра боли, подлинной эмоции, пробившейся сквозь равнодушие. Басы сотрясали грудь, словно само пространство пыталось вытряхнуть из тела остатки разума. Леонель почувствовал потребность расставить все по местам.       — Спасение — это когда медсестра остается в инфекционном отделении на 15-часовую смену с высокой температурой. Она знает, что рискует всем, что может заразить свою семью, что её тело — всего лишь оболочка, сопротивляющаяся вирусу. Но она остается. Потому что знает, что без нее кто-то задохнется в своей болезни, кашле и рвоте, в одиночестве, в темноте. Она остается, даже если ее имя забудут после новостных титров.       Казалось, Леонель не обращал внимания на них. Он говорил с какой-то непоколебимой верой, словно произносил заклинание, будто пытался донести до слушателей нечто значимое, нечто, что им необходимо осознать, чтобы не раствориться в этом сверкающем и бессмысленном мире. В его голосе звучала не только изможденность, но и искреннее почтение, или лучше сказать интерес, к тем, кто, вопреки опасениям и истощению, неустанно выполняет свой долг, оказывая помощь, спасая жизни, оставаясь человечными в бесчеловечных обстоятельствах. Его слова подобны холодному душу, возвращающему из царства фантазий в жестокую действительность, где избавление – это не зрелищный фильм, а скромный, незаметный героизм обычных людей.       — Спасение – это когда поседевший от стресса коп встречает еще одну ночь в нарко-квартале. Он видит ужасы, которые не пожелал бы и врагу. Он разочаровался в правосудии, в системе, в человеческой природе. Но он облачается в бронежилет и выходит патрулировать улицы, потому что осознает, что между хаосом и подобием порядка стоит только он и его верный пистолет. Он продолжает действовать, несмотря на презрение и страх окружающих, — Леонель говорил, не глядя ни на кого конкретно.       Его взгляд был устремлен сквозь них, в мир, лишенный яркого света и дорогого парфюма, в мир, где каждый новый день – это борьба за существование, и спасение – это не волшебство, а настойчивый, выматывающий труд. В его голосе звучала усталость, но вместе с ней чувствовалась глубокая, незыблемая уверенность в тех, кто не сдается, даже когда все вокруг летит в тартарары.       — Спасение – это когда пожарный рискует жизнью, входя в пылающее здание, зная, что вдыхаемый дым, несмотря на защиту маски, увеличивает риск развития рака. Каждая сирена – это напоминание о том, что его жизнь сокращается. Но он идет в огонь, потому что за огнем есть человек, чья жизнь для него важнее его собственной.       В мерцающем полумраке VIP-зоны клуба слова Леонеля повисли в воздухе, словно дым от только что потушенного пожара. Музыка казалась невыносимо громкой, ее ритм – вульгарным и бессмысленным на фоне образов, которые он рисовал. Он не повышал голоса, не пытался привлечь внимание. Он просто говорил, с горечью и какой-то обреченной правдой, которая обжигала, как раскаленный металл.       Взгляд его почти прозрачной радужки глаз устремился на три фигуры. Он поставил стакан и взял бутылку в руки. Поднеся горлышко к губам, Леонель опрокинул алкоголь, сделав несколько больших глотков. После с резким выдохом убрал бутылку от рта.       — А вы? Вы парите над городом, разрушая здания, играя в богов на вершинах. И это вы называете спасением? Это всего лишь имитация, дешевый спектакль. Самый грандиозный театр во всей Галактике!       Взгляд альбиноса обратился в сторону Брюса. Отставив алкоголь на низком столике перед собой, он подпер голову рукой, слегка нахмурившись, словно это была игра в гляделки. И в этой игре у него были все шансы выиграть.       — Самое забавное во всём этом – вы действительно верите в свою важность. И самое жестокое – люди вас за это любят. Почти так же сильно, как любят свои иллюзии.       Повисла долгая пауза, но в этой паузе ощущалось, что он не отпускает Брюса, Кларка и Диану, он держит их в напряжении. Теперь их присутствие казалось хотя бы забавным. Совсем чуть-чуть.       — И раз уж мы тут, в храме честности... Знаешь, кто реально сделал больше для безопасности Готэма, чем ты?       Это было неожиданно. Конечно, у такой личности непредсказуемое поведение было ожидаемым. Лига Справедливости ничего не знала о нём, а он был более чем осведомлён о них. Точно знал, где они скрывались, кто был на их стороне. И у его вопроса был только один ответ. Прищур. Пауза.       — Джокер.       Произнесенное имя лишь напрягло Брюса, но он не моргнул, смотря прямо на Леонеля. Психопат-клоун, который только и делал, что создавал проблемы? Этого ублюдка только что назвали тем, кто реально что-то сделал для безопасности города?       — Я не шучу. Просто подумай – пока ты бегаешь по крышам, крича «Выйди из тени», Джокер сделал так, что каждый человек знает, что на улице он не один, что нужно быть внимательнее, а лучше вообще ночью не гулять.       Альбинос опрокинул стакан алкоголя, протяжно выдохнув. Его мышцы были расслаблены. Или он заставил себя расслабиться. Сложно было сказать. Слишком много неизвестных переменных в одном месте.       — Он всё продумал. О, а его план… Как он превратил Харви Дента в символ мученика Готэма, который пытался защитить этот город… Это шедевр… И мало кто думает о нём, как о Двуликом. Безумие – это как гравитация. Нужно просто подтолкнуть… Это так гениально…       — Это звучит как оправдание, — начала говорить Диана,       — Нет, амазонка, — перебил Леонель. — Это правда, которую вы все боитесь признать. Геройство — не в логотипе на груди, — он многозначительно посмотрел в сторону Кларка. — Оно не покупается часами в спортзале или миллиардами на счету, — его взгляд перешёл на Брюса. — Не измеряется скоростью или полётом. Геройство — в бессмысленной, скучной, будничной доброте. В риске без камер. В действиях без эпической музыки. То, чего у вас, увы, нет.       Альбинос вздохнул, игнорируя, хотят они ему ответить или нет. Его рука растворилась в воздухе, а после возникла с полным гранёным стаканом с новой порцией алкоголя. Он осушил всё одним глотком, даже не поморщился, но резкость аромата этого напитка говорила о высоком градусе. Леонель поднялся на ноги, игнорируя, что его рубашка почти распахнулась, когда он сделал шаг вперёд, тыкая Брюса в грудь пальцем.       — Думаешь, кому-то есть дело до тебя? Думаешь, ты чем-то отличаешься от Джокера? Всего лишь псих, который не смог справиться с травмой от утраты родителей и решил, что имеет право на самосуд.       Драго было плевать на то, задел ли он Уэйна за живое или нет. Но ему судить о справедливости или нет, когда всё, что было у Брюса – это деньги и инфантильное желание "очистить мир". Кларк схватил Уэйна за руку, когда тот явно собирался ударить Леонеля по лицу за такие слова. Но тот ещё не закончил.       — Знаешь, как называется это чувство? Как думаешь, что чувствуют обычные работяги – копы, медики и пожарные, – когда в новостях говорят о том, как сраная Лига Справедливости «снова всех спасла»? Как себя чувствуют семьи тех, кого вы не спасли? Или семьи «плохих парней»? Не все же из них одиночки? Как себя чувствует дочка отца, которого посадили за решётку?       Было странно слышать такой напор слов, но при этом в голосе не было эмоций, которые бы хоть что-то значили. Эти глаза, словно мёртвые, посмотрели на Чудо-Женщину и Супермена. Эти двое не были людьми, вряд ли хоть раз обращали внимание на самых обычных горожан, которые для них, наверное, как овечки, которых нужно спасти от волков.       — Это чувство зовут болью. И за то время, что я видел человечество, я знаю достаточно об этом явлении. Может быть, вашей Лиге тоже стоит вспомнить о боли людей, а не только о своей собственной.       Слова были выплюнуты как яд. Стоит подумать о тех, кто оставался плакать. О Зои Лоутон, которая провела ночи в слезах, когда её отца арестовали. Она знала о том, чем её отец занимался, о его аморальных поступках, но любила его. О том, как быстро Бэтмен заменил Джейсона Тодда после его "смерти" на роли Робина на Тима Дрейка. О том, скольким медикам приходится проводить бессонные дни и ночи в больницах, чтобы разгребать последствия "геройских сражений", сколько тратится на то, чтобы восстановить квартиры и дома, пострадавшие от "геройских бросков".       — В финале на сцене гаснет свет, и я покидаю театр, — сказал он, разведя руками и, словно в порыве ветра, стал дымом, который смешался со сценическим дымом в клубе и исчез. Но они точно знали, что это не последняя их встреча.