Насыщенный ужин.

Особняк Вольфганта тонул в бархатном сумраке раннего вечера. Через высокие витражные окна столовой лился последний янтарный свет заката, играя на хрустальных бокалах и серебряных приборах. Длинный дубовый стол, способный вместить два десятка гостей, сегодня был сервирован лишь для двоих. Рудольф, изящный британец с острыми чертами лица и ироничным прищуром серых глаз, откинулся на спинку стула, наблюдáя, как Вольфгант разливает вино. — Редкое бордо, восьмидесятого года, — низкий голос Вольфганта, с легким немецким акцентом, наполнял комнату, как вибрация виолончели. — Недостаточно выдержанное, чтобы считаться великим, но достаточно дерзкое, чтобы быть интересным. — Как и его хозяин, — улыбнулся Рудольф, принимая бокал. Его пальцы, длинные и нервные, обвили ножку. Вольфгант лишь хмыкнул в ответ. Он был полной противоположностью другу: массивный, широкоплечий, с тяжелой челюстью и пронзительными голубыми глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Дружба их, странная и необъяснимая для посторонних, тянулась с университетских лет, где немецкий наследник промышленной империи и отпрыск обедневшего английского аристократического рода нашли друг в друге родственные души. На стол внесли основное блюдо — толстые куски говяжьей вырезки, лежавшие на подушке из трюфельного пюре. Мясо было обжарено стремительно, лишь на секунду коснувшись раскаленной стали, так что внутри оно оставалось холодным и сочащимся темно-красным соком, почти кровью. — Ах, твой фирменный деликатес, — прошептал Рудольф, и в его глазах вспыхнул неподдельный восторг. Он аккуратно надрезал мясо, наблюдая, как алый сок смешивается с пюре. — Совершенство. Только ты способен понять тонкую грань между сырым и приготовленным. Вольфгант следил за ним, не трогая своей порции. Его внимание было полностью поглощено тем, как Рудольф наслаждался едой, как его тонкие губы, обычно кривящиеся в скептической улыбке, сейчас мягко обхватывали вилку. В воздухе витало нечто большее, чем аромат дорогой еды и старого вина. Беседа текла плавно — воспоминания, легкая ирония, обсуждение последних политических склок. Но напряжение росло, как тихая музыка, набирающая громкость. Вольфгант играл своим бокалом, вращая густое рубиновое вино. — А скажи, Рудольф, — начал он, отставляя нож. — Ты когда-нибудь задумывался, почему некоторые вещи... некоторые материалы, жесты, ситуации... будят в нас нечто первобытное? Нечто, что не поддается логике хорошего тона? Рудольф приподнял бровь. — Фетиши? О, постоянно. Наша цивилизация — всего лишь тонкий лак поверх дикого зверя. Инстинкты лишь ждут момента, чтобы сорвать с себя эти удушающие одежды. — Именно, — Вольфгант медленно поднял свой бокал, и в его взгляде что-то сместилось, стало тяжелым и намеренным. — Например, вино. Его цвет... глубина... Он напоминает нечто жизненное, не так ли? И затем, с обманчивой небрежностью, он словно споткнулся о собственную тень. Бокал выскользнул из пальцев, опрокинулся и выплеснул свое содержимое прямо ему на грудь, на белоснежную рубашку. Тяжелая, темно-красная жидкость мгновенно впиталась в ткань, растекаясь кровавым пятном по грудной клетке. — О, черт, — произнес Вольфгант без тени сожаления. Он не двинулся с места, лишь смотрел на пятно, а затем перевел взгляд на Рудольфа. Тот замер, вилка застыла в воздухе. Он видел, как вино пропитало тонкую ткань, очертив рельеф мышц, как капля скатилась по животу и исчезла за поясом брюк. В воздухе повисло молчание, густое, как сам напиток. — Неловко, — наконец сказал Рудольф, и его голос звучал слегка сдавленно. — Чрезвычайно, — согласился Вольфгант, все еще не двигаясь. — Дорогое вино... и любимая рубашка. Настоящая трагедия. Особенно учитывая, что я обожаю красное полусладкое. Его вкус... его текстуру... жаль терять даже каплю. Взгляд его прожигал Рудольфа насквозь. — Может, служанка... — начал британец, но Вольфгант резко прервал его, подняв руку. — Нет. Это требует более... личного подхода. — Он медленно встал, и его тень накрыла половину стола. — Ты ведь говорил о фетишах, Рудольф. О диком звере под тонким лаком. Он сделал шаг вперед, затем еще один, обходя стол. Рудольф инстинктивно откинулся на спинку стула, но не встал. Его сердце забилось чаще, но это был не страх. Это было предвкушение. — Что ты задумал, Вольфгант? — спросил он, и его голос дрогнул. — Экономию, дорогой друг. — Немец оказался прямо за его стулом. Его большие, теплые руки легли на плечи Рудольфа, пригвоздив его к месту. — Ни капли добpa не должно пропасть. И прежде чем Рудольф успел что-либо понять, сильные руки схватили его, подняли и с неожиданной легкостью уложили на широкую поверхность дубового стола. Серебряные приборы и хрустальные бокалы с грохотом полетели на пол. Холодный полированный дуб впился в спину через тонкую ткань вечерней рубашки. — Вольфгант! — вырвалось у Рудольфа, но в его протесте было больше азарта, чем ужаса. — Тише, — прорычал немец, нависая над ним, загораживая свет от люстры. Его глаза горели холодным синим пламенем. — Ты сам сказал. Дикий зверь. Он голоден. Одна рука Вольфганта прижала запястье Рудольфа к столу, другая потянулась к воротнику своей испачканной рубашки. Он расстегнул пуговицы, обнажив мощную грудную клетку, по которой струились темные дорожки вина. Кожа под пятнами казалась бледной и уязвимой. — Вылижи, — приказал он, и в его голосе не осталось и следа от дружеского тона. Это был голос хозяина, командира, доминанта. Рудольф замер на мгновение, глядя на эту картину — мощное тело, испачканное алой влагой, тяжелое дыхание, сдавливающее его запястье. И затем что-то в нем сдалось, сломалось, уступило тому самому зверю. Он приподнялся на локте и наклонился к груди Вольфганта. Первое касание языка было электрическим. Сладковато-терпкий вкус старого вина смешался со вкусом кожи, соли и чего-то глубоко мужского, животного. Он провел языком по мускулистой плоскости, собирая темные капли, следуя за струйкой, которая вела к соску. Вольфгант глухо застонал, и его пальцы впились в запястье Рудольфа так, что кости хрустнули. — Да... вот так... не теряй ни капли, — его голос стал хриплым. Рудольф повиновался, движимый странным, всепоглощающим послушанием и собственным внезапным возбуждением, которое жгло низ живота. Он вылизывал каждую складку, каждый изгиб, пока кожа не стала чистой, а его собственный рот не наполнился вкусом Вольфганта и вина. Но на этом игра не закончилась. Это было только начало. — Получилось неплохо, — прошептал Вольфгант, глядя на блестящую от слюны и вина кожу своей груди. — Но формальности еще не соблюдены. Его руки рванули воротник рубашки Рудольфа. Пуговицы, отлетая, зазвенели по паркету. Затем он наклонился и провел языком по обнаженному горлу друга, по ключице, собирая несуществующие капли, оставляя за собой влажный, горячий след. — Ты... ты совсем спятил, — выдохнул Рудольф, но его бедра непроизвольно дернулись навстречу. — Спятил? Нет. Я просто следую своим фетишам, — Вольфгант прикусил мочку его уха, заставив того вздрогнуть. — А один из них... мольбы. Услышать, как сильный, гордый человек умоляет... это божественно. Умоляй меня остановиться, Рудольф. Рудольф стиснул зубы, отказываясь. Вольфгант ответил тем, что схватил со стола тяжелую деревянную скалку для теста, оставшуюся от недавней готовки служанки. Он приложил холодное дерево к внутренней стороне бедра Рудольфа, прямо к пульсирующей артерии. — Умоляй. — Нет. Скалка с силой ткнула в чувствительное место. Рудольф вскрикнул от боли и неожиданного удовольствия, смешавшихся в странный коктейль. — Умоляй, — повторил Вольфгант, и в его голосе зазвучала опасная нота. — Ладно... ладно, черт возьми... прошу, — прошипел Рудольф, чувствуя, как жар стыда заливает его лицо. Но вместе со стыдом пришла и новая, более мощная волна возбуждения. — Слабовато, — решил Вольфгант и отбросил скалку. Его руки схватили пояс на брюках Рудольфа, расстегнули его, резким движением стянули ткань вниз вместе с нижним бельем. Холодный воздух и взгляд, тяжелый, как прикосновение, обожгли обнаженную кожу. Но Вольфгант не прикоснулся к нему там, где тот жаждал. Вместо этого его пальцы обхватили горло Рудольфа. Сначала легко, почти ласково. — Еще один фетиш, — прошептал он, наклоняясь так близко, что их дыхание смешалось. — Нехватка воздуха. Видеть, как твое ясное сознание затуманивается, как твой взгляд молит о глотке... И удушье. Контроль. Полный, абсолютный контроль над самой жизнью другого. Его пальцы сжались. Рудольф захрипел, инстинктивно вцепившись в его запястья, но силы были неравны. Темные пятна поплыли перед глазами, звуки стали приглушенными. Страх, острый и чистый, пронзил его, но тут же растворился в море абсолютного, животного подчинения. Он обмяк, его тело стало податливым в этих железных руках. Вольфгант наблюдал за этим преображением с жадным вниманием. Он видел, как синеют губы, как расширяются зрачки, наполненные не паникой, а экстазом покорности. И лишь на последней грани, когда тело Рудольфа задрожало в предсмертной агонии, он отпустил хватку. Воздух ворвался в легкие Рудольфа с хрипом и судорожным кашлем. Он лежал, беспомощно вздрагивая, слезы от нехватки воздуха текли по вискам. Вольфгант склонился над ним, вылизывая эти соленые капли. — Прекрасно, — прошептал он. — Ты прекрасен в своей покорности. Но наш ужин еще не окончен. Он выпрямился и оглядел стол. Его взгляд упал на набор стейковых ножей, лежавших на сервировочном столике. Длинные, с узкими лезвиями, отточенные до бритвенной остроты. Он взял одну. Холодная сталь блеснула в свете люстры. Рудольф, все еще отходящий от удушья, увидел этот блеск. И снова — не страх, а лихорадочное ожидание. — Не бойся, я не причиню тебе серьезного вреда, — голос Вольфганта был почти нежен. — Еще один фетиш. Причинение вреда... кухонными принадлежностями. Банально, обыденно... и так интимно. Это не орудия пыток из подвала. Это вещи, которые создают уют, кормят... а в умелых руках могут и возбуждать. Он приложил плоскую сторону лезвия к животу Рудольфа. Тот вздрогнул от холода. Затем Вольфгант повернул нож и провел тупой стороной обуха по внутренней стороне бедра, чуть выше паха, оставляя красную полосу на коже. Боль была острой, но неглубокой, скорее щекочущей нервы, чем калечащей. — Вот видишь? — Вольфгант делал еще такие полосы, создавая узор на бледной коже. — Искусство. Боль как украшение. Страдание как приправа к наслаждению. Рудольф стонал, его тело извивалось, но не в попытке избежать боли, а чтобы подставить новые участки кожи под холодную сталь. Его эрекция, никогда не ослабевавшая, стала почти болезненной. — Теперь... — Вольфгант отложил нож. Его руки схватили Рудольфа за бедра, грубо перевернули на живот. Полированная древесина стола была холодной и липкой от пролитого вина. — Теперь главное блюдо. Он не стал готовить его, не стал использовать смазку, кроме собственной слюны и остатков вина на своих пальцах. Это было частью ритуала. Частью нездорового, опасного БДСМ, который он обожал — где граница между болью и удовольствием стиралась, где риск был частью кайфа. Вход был резким, болезненным, разрывающим. Рудольф вскрикнул, впиваясь пальцами в дерево стола. Но крик почти сразу перешел в протяжный стон, когда волна боли трансформировалась в невероятное, всезаполняющее чувство полноты, подчинения, обладания. Вольфгант двигался с животной, неистовой силой, при каждом толчке прижимая тело Рудольфа к столу, заставляя посуду прыгать и падать. Его руки то сжимали бедра, оставляя синяки, то впивались в плечи, то снова возвращались к горлу, перекрывая дыхание на несколько секунд, усиливая головокружение и экстаз. — Молись! — рычал он, вгоняя в него себя все глубже. — Молись, чтобы я кончил! Молись, чтобы я отпустил твое горло! Молись, как последний нищий! И Рудольф молился. Сквозь рыдания, сквозь нехватку воздуха, сквозь боль и невероятное наслаждение он лепетал бессвязные мольбы, смешанные с признаниями в покорности, с благодарностью. Это было его полное уничтожение и его полное возвеличивание. Вольфгант наблюдал за ним, за его покрасневшим, искаженным гримасой экстаза лицом, за телом, которое полностью принадлежало ему, и его собственный контроль начал давать трещины. Он рванул Рудольфа за волосы, заставив того выгнуть спину, и вонзил зубы в место соединения шеи и плеча, помечая его, как зверь метит свою добычу. Острая боль пронзила Рудольфа, и он, наконец, достиг оргазма без единого прикосновения к своему члену, в судорожном, мучительном, бесконечном извержении, которое забрызгало полированную поверхность стола. Чувствуя, как его тело сжимается в спазмах, Вольфгант издал низкий, гортанный рык и нашел свое завершение, вливая в него горячее, жидкое доказательство своего обладания. Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Ее нарушало лишь тяжелое, прерывистое дыхание обоих. Вольфгант медленно высвободился и отступил, глядя на результат их «ужина». Рудольф лежал на столе неподвижно, как разбитая кукла, его спина и бедра были покрыты красными полосами, синяками, следами от пальцев и укусов. Стол был залит вином, спермой и следами борьбы. Немец нашел на полу свою снятую рубашку, вытерся и небрежно накинул ее на плечи. Затем он подошел к буфету, достал новую бутылку того же красного вина и два относительно уцелевших бокала. Налил. Он подошел к столу и легко перевернул Рудольфа на спину. Тот смотрел на него затуманенным, отрешенным взглядом, но в уголке его рта играла слабая, победоносная улыбка. Вольфгант поднес бокал к его губам. — Пей. Восстанови баланс жидкости. Рудольф сделал небольшой глоток, затем еще один. Вино, все то же красное полусладкое, казалось теперь на вкус совершенно иным — металлическим, пряным, бесконечно сложным. Вольфгант присел на край стола рядом с ним, отхлебывая из своего бокала. Он провел пальцами по свежему укусу на шее Рудольфа, заставив того вздрогнуть. — Сыт? — спросил Вольфгант, и в его голосе снова появились знакомые, дружеские нотки, хоть и приглушенные только что отзвучавшей яростью. Рудольф медленно кивнул, закрывая глаза. Он чувствовал себя опустошенным, разбитым, испачканным и... невероятно, абсолютно удовлетворенным. — До отвала, — прошептал он. — Это был... самый насыщенный ужин в моей жизни. Вольфгант ухмыльнулся, глядя на хаос вокруг, на своего друга, лежащего среди обломков их обыденности и приличий. — Мне тоже. До следующего раза, друг мой. И в тишине особняка, пахнущего теперь не только дорогой едой, но и сексом, болью и властью, они допили свое вино.