Мальчик-который выжил и его сестра

Крики тети Петуньи врывались в сон, острые и колючие, как иголки. Маленькая Эйлин вздрогнула и открыла глаза, утонув в полумраке комнаты. Из-под одеяла, пахнущего пылью и одиночеством, виднелись только кончики ее темных волос и широко раскрытые черные глаза. — Эйли! Немедленно вставай и помоги с Дадли! Девочке было всего три года, но она уже знала, что этот тон не терпит возражений. Ее ноги, еще вялые от сна, неуклюже сползли с высокой кровати и коснулись холодного линолеума. Она торопливо натянула на себя грубое платьице — одно из тех, что покупала тетя, всегда на пару размеров больше, «чтобы на вырост». Ее мир был очень маленьким. Он умещался в холодных стенах дома на Тисовой улице и состоял всего из двух людей: Папы, который жил где-то далеко, писал письма на странной толстой бумаге и иногда водил ее в зоопарк, и тети Петуньи, которая пахла дешевым одеколоном и раздражением. Была еще мама. Слово, которое иногда проскальзывало в разговорах взрослых и сразу же обрывалось, будто его обжигали. Ее лицо в памяти Эйлин не оставалось. Только смутное ощущение чего-то теплого, зеленого и далекого, как свет в конце длинного туннеля. Но вспоминать о ней было нельзя. Папа хмурился и уходил в свои мысли, а тетя Петунья затягивала губы в тонкую ниточку, и в доме становилось еще холоднее. Поэтому мама жила в самом тихом уголке сердца Эйлин, как потертая фотография, которую достают и гладят пальцами только в полной темноте, когда никто не видит. Она потянулась к стулу, где с вечера была аккуратно сложена ее одежда. Не «разложена», а именно сложена — тетя Петунья проверяла. Комплект состоял из: Колготки светло-коричневого цвета, чуть колючие на ощупь, с уже начинавшей спускаться петлей на коленке. Платье из грубого темно-синего баркаса, безо всяких украшений, с маленькими белыми пуговицами сзади, которые трехлетнему ребенку было почти невозможно застегнуть самостоятельно. Свитерок болотного цвета, толстый, колючий и на два размера больше. Он был когда-то связан для кого-то другого, а потом передан ей. От него пахло нафталином и чужим детством. Эйлин принялась за сложную работу. Колготки запутались, платье натянулось на голову, и на несколько секунд она, беспомощно барахтаясь в ткани, оставалась в темноте. Она не позвала на помощь. Помощь могла прийти только в виде резких рук тети Петуньи и ее раздраженного ворчания: «И в кого ты такая неуклюжая?» Наконец, ей удалось пролезть в рукава. Свитер навис на ней мешком, а концы рукавов скрывали кисти рук. Она выглядела как маленькое, очень серьезное пугало. Но это было соответственно. Это была одежда, которая не пачкалась слишком заметно, которую было легко стирать, и которая не вызывала вопросов. Она подошла к зеркальцу, которое когда-то принадлежало Лили. В своем отражении она не видела маленькую девочку. Она видела задачу, которую нужно выполнить правильно. Поправила свитер, провела ладонью по непослушным темным волосам. Черные глаза в зеркале смотрели на нее без улыбки, оценивающе. Готово. Из кухни донесся голос тети Петуньи, на этот раз обращенный к ней: — Эйлин! Если ты уже встала, займись чем-нибудь полезным. Не стой столбом. Эйлин повернулась от окна и от своего отражения. Хмурое небо осталось за стеклом. Впереди был длинный, тихий, предсказуемый день, состоящий из маленьких поручений и правил. Она сделала свой первый шаг навстречу ему — маленькая, темная фигурка в слишком большом свитере, готовая быть полезной и незаметной. Когда девочка спустилась в гостиную, дядя Вернон завязывал свой галстук. На взгляд Эйлин, галстук был отвратительный — ярко-оранжевый с крупными фиолетовыми ромбами. Он резал глаза, как крик в тихой комнате. — Тетя Петунья, от папы сова не была? — спросила Эйлин тихо, остановившись на пороге. — Нет, — тетя поджала губы так, что они почти исчезли. Одно только это слово, сухое и колючее, повисло в воздухе, словно прихлопнув надежду, которая осмелилась поднять голову. Эйлин ничего не сказала. Она просто опустила взгляд на свои туфли — коричневые, на липучке, тоже «на вырост». Внутри у нее что-то сжалось, стало маленьким и твердым, как камушек. Она привыкла к этому чувству. Оно было частью утра, как хмурое небо за окном. Дядя Вернон, поймав ее взгляд, фыркнул. Его внимание скользнуло по ней, по ее слишком большому свитеру, и он поправил свой ужасный галстук, будто утверждая свое право на яркость и место в этом мире. -Садись ешь,-тетя Петунья поставила на стол тарелку на стол,-Потом вытрешь пыль, потом пойдем гулять с Дадли. Эйлин покорно принялась за еду. Для своих трех лет она была очень самостоятельной. Сама одевалась и ела. Помогала по дому. Дядя Вернон собрался и ушёл на работу. Он руководил фирмой по производству дрелей. Что такое «дрель», Эйлин не знала. Она один раз спросила у папы, когда они проезжали мимо большого уродливого здания с вывеской ««Вернон Дурсль. Сверлим на совесть!»». Папа посмотрел на вывеску так, будто увидел что-то невероятно скучное и слегка противное. — Не знаю, — отрезал он, и его тон ясно дал понять, что даже думать об этом не стоит. — Какая-то бесполезная железяка магглов. Эйлин кивнула и больше не спрашивала. Если папа сказал, что это не важно, значит, так оно и есть. Потому что папа знал всё о важных вещах. О важных и волшебных. Папа был волшебником. Это был самый главный и самый прекрасный секрет во всём мире. Эйлин обожала, когда он показывал чудеса. Не для развлечения, нет. Он никогда не махал палочкой просто так. Но иногда, очень редко, что-то случалось. Например, когда её молоко в стакане разлилось и она чуть не расплакалась от страха перед тётиной бурей, он лишь провёл над лужей длинными пальцами, и молоко само собралось обратно в стакан, будто его отмотали назад. — Контроль, Эйлин, — говорил он. — Всегда контролируй ситуацию. И свои эмоции. Или когда увядающий цветок в горшке на кухонном подоконнике, за которым она тайно наблюдала, вдруг выпрямился и распустил новый бутон после того, как папа на секунду на него взглянул. Никаких слов, никаких взмахов. Просто сила, тихая и настоящая. Тётя Петунья ненавидела эти моменты. Она бледнела, её губы складывались в тонкую ниточку, и она начинала лихорадочно вытирать уже чистую поверхность или громко хлопать дверцами шкафов. Магия пугала её, злила, напоминала о том мире, в который её не пустили. И Эйлин научилась затаивать дыхание, восхищаясь чудом внутри, пока снаружи делала вид, что ничего не происходит. Ещё Эйлин знала, что она тоже волшебница. Папа сказал ей это тем же тоном, каким сообщал о том, что вода мокрая, — как о непреложном факте. — Когда тебе исполнится одиннадцать, ты получишь письмо и поедешь в школу волшебников, — сказал он как-то, глядя куда-то поверх её головы, будто уже видел её там. Одиннадцать. Когда тебе всего три, одиннадцать — это целая вечность. Это больше, чем вся её жизнь, помноженная на несколько раз. Это бесконечная череда дней в слишком большом свитере, уборок, криков Дадли и редких, драгоценных встреч с чёрной машиной у подъезда. Иногда, лёжа в кровати, она пыталась представить себе эту школу. Это были смутные образы: высокие-высокие башни (выше, чем дом Дурслей), звёзды прямо в классах (папа как-то обронил про «потолок в Большом зале») и чувство… принадлежности. Место, где «дрель» — это просто странное слово, а молоко может само запрыгнуть в стакан, и никто не будет хлопать дверцами из-за этого. Одиннадцать лет. Это так далеко. Но это как путеводная звезда — крошечная, но яркая точка в конце длинного-длинного туннеля. И каждый день, прожитый здесь, на Тисовой улице, был одним маленьким шагом к ней. Шагом к месту, где она наконец-то перестанет быть просто Эйлин, которая должна помогать с Дадли, и станет Эйлин Снейп, волшебницей. После обеда тётя Петунья повела их гулять. Эйлин тащилась сзади, слушая, как тётя восхищается каждым неуклюжим шагом Дадли, но вдруг её взгляд притянуло движение на соседском заборе. Там сидела кошка. Не то чтобы девочка никогда не видела кошек, но эта была необычная. Её шерсть, дымчато-серая с едва заметными полосками, казалась ухоженной и густой, а поза была невероятно прямой и спокойной. Но больше всего Эйлин поразил её взгляд. Медные, умные глаза смотрели не рассеянно, а с сосредоточенным, почти человеческим вниманием, и казалось, что они наблюдают за всем миром с тихим, критическим пониманием. -Кися! Не думая, движимая порывом, который тянет любого ребёнка к живому и загадочному, Эйлин отстала от тёти и подбежала к забору. Прежде чем в голове успели мелькнуть мысли об осторожности, её ладонь уже легла на спину кошки. Произошло неожиданное. Кошка не убежала. Она даже не вздрогнула. Под ладонью девочки шерсть оказалась невероятно мягкой и тёплой, а под ней чувствовалась упругая, живая сила. Кошка лишь медленно повернула голову и устремила на Эйлин тот самый проницательный взгляд. В нём не было ни страха, ни злости. Было изучение. Глубокое, безмолвное оценивание, от которого у девочки перехватило дыхание. — Привет, — тихо, почти шёпотом сказала Эйлин, заворожённая этим взглядом. — Меня зовут Эйлин Снейп. Кошка, конечно, не ответила. Она просто продолжала смотреть. Её медные глаза, казалось, видели не просто трёхлетнюю девочку в большом свитере. Они видели темные волосы Снейпа, черты Лили, неуверенность, смешанную с дерзостью, и ту тихую искру одиночества, что горела в детской душе. Она чуть прищурилась, и в этом прищуре было что-то удивительно знакомое — выражение мудрого взрослого, который слушает и запоминает. А потом кошка сделала нечто совсем удивительное. Она мягко, почти невесомо, потёрлась щекой о детскую ладонь. Это был едва уловимый, но совершенно однозначный жест. Не ласка уличного животного, а знак. Знак принятия. Знак того, что контакт установлен и замечен. — ЭЙЛИН! — ледяной ужас в голосе тёти Петуньи разрезал воздух. — Немедленно ОТОЙДИ от этой твари! Сию же секунду! Рука грубо вцепилась в плечо Эйлин и оттащила её от забора. Лицо тёти Петуньи было искажено не просто злостью, а подлинным, животным страхом. Она смотрела на кошку так, будто видела в ней призрак.Когда через два часа они вернулись с прогулки, кошка всё ещё сидела на заборе. Она не сдвинулась ни на миллиметр, будто была не живым существом, а частью пейзажа — дымчато-серой статуей, высеченной из ноября и терпения. Увидев её, тётя Петунья остановилась как вкопанная. Её лицо, и без того напряжённое после прогулки с двумя детьми, исказила новая волна раздражения и того самого, глубоко запрятанного страха. — Брысь! — крикнула она, сделав резкий, отгоняющий жест рукой. — Убирайся! Услышала? Кошка даже не вздрогнула. Она лишь медленно повернула голову в сторону Петуньи. Её медный взгляд был полон такого безмолвного, спокойного укора, что у тёти на мгновение перехватило дыхание. Это был не взгляд животного. Это был взгляд строгой учительницы, наблюдающей за нерадивой ученицей, которая осмелилась нарушить тишину в библиотеке. Взгляд, полный немого вопроса: «И это всё, на что ты способна?» Не удостоив Петунью дальнейшим вниманием, кошка снова устремила взгляд в дальний конец улицы, приняв прежнюю, невозмутимую позу наблюдения. Она не собиралась уходить. Эйлин, которую втолкнули в дом, тут же подбежала к окну в гостиной. Прижавшись лбом к холодному стеклу, она наблюдала за кошкой весь оставшийся день. И это наблюдение открывало ей удивительную истину. Если бы это была обычная кошка, она бы давно убежала. От криков, от жестов, от непогоды, от скуки. Она бы ушла по своим кошачьим делам. Но эта кошка была другой. Она никуда не собиралась. Она сидела неподвижно, как часовой на посту. Её уши лишь изредка поворачивались, улавливая звуки улицы, а взгляд оставался прикованным к одной точке — тому месту, откуда, как будто знала только она, должно было появиться что-то (или кто-то) невероятно важное. Сгущались сумерки, зажигались фонари, а силуэт на заборе лишь становился темнее и чётче на фоне оранжевого света. Для Эйлин это превратилось в завораживающее таинство. Она впервые видела такую целеустремленность, такое непоколебимое терпение. Это было сильнее, чем волшебство папы, которое приходило и уходило по расписанию. Это была воля, воплощённая в меха и шерсть. Наступил вечер и девочку позвали ужинать. Дядя Вернон уже вернулся с работы и смотрел вечерние новости. Ведущий упомянул что сегодня на улицах люди видели необычно много сов. Новости кончились и дядя Вернон неожиданно спросил. — Петунья… — его голос прозвучал неожиданно тихо и хрипло, не похоже на его обычный рык. — А ты… давно не получала вестей от своей сестры? От… Лили? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый, как лезвие. Это был тот вопрос, которого в этом доме никогда, никогда не задавали вслух. Эйлин ахнула, не в силах сдержаться. Она и тётя Петунья вытаращились на него — обе в абсолютном, немом потрясении. На памяти Эйлин дядя вообще впервые упомянул её мать. Эти слова — «твоя сестра», «Лили» — звучали здесь так же чуждо и нелепо, как слова из сказки про волшебников. Тётя Петунья замерла. Казалось, она превратилась в соляной столб. Потом её лицо дернулось. Она резко встала, отчего стул противно заскреб по полу. — Вернон! — её голос сорвался на визгливый, истеричный шёпот. — О чём ты… Не смей! Не смей говорить об этом! Не смей даже думать! Она схватила свою тарелку и чашку с таким лязгом, будто хотела их разбить. — Я… я пойду помою посуду. И чтобы я больше не слышала подобных вопросов! — И она почти побежала на кухню, оставив за собой вибрацию невысказанной паники. Дядя Вернон тяжело вздохнул, его взгляд, полный тревожного недоумения, снова уставился в черный экран телевизора, как будто ища там ответы. Он нервно потрогал свой ужасный галстук. Эйлин сидела, не смея пошевелиться. В её маленькой голове бушевал ураган. Совы. Мама. Панический страх тёти. Эти три вещи, как пазл, внезапно сложились в одну пугающую и волнующую картину. Она не знала, что это значит, но её детское чутье подсказывало: это не случайность. Совы, кошка, которая ждёт, вопрос про маму… Это части одного целого. Приближающегося. — Давно! — отрезала тётя Петунья, и в её голосе звенел такой стальной, окончательный тон, что, казалось, даже воздух в столовой застыл. Она резко встала и принялась собирать со стола тарелки, громко звеня фарфором. Дядя Вернон помолчал, его багровое лицо отражало внутреннюю борьбу. Он смотрел в пустую тарелку, пальцы нервно барабанили по скатерти. Потом он вдруг снова поднял взгляд, и вопрос вырвался наружу, будто против его воли: — А у неё ведь сын… как его… Гэри… — Гарри! — тётя Петунья обернулась к нему, и в её глазах горел уже откровенный, панический гнев. — Его зовут Гарри, Вернон! И на мой взгляд, нам нечего обсуждать ни его, ни… — она бросила взгляд на Эйлин и резко оборвала себя. Но было поздно. Маленькая Эйлин, до этого момента бывшая лишь молчаливым свидетелем этой странной взрослой перепалки, сидела, замерши. Её большие чёрные глаза, широко раскрывшись, перебегали с лица дяди на лицо тёти. В её голове, трёхлетней, но уже отточенной тишиной и наблюдением, щёлкнул какой-то важный механизм. Она осторожно поставила свою кружку с недопитым молоком. Звук был тихий, но в наступившей тишине он прозвучал как выстрел. — У меня есть братик? — спросила Эйлин. Её голосок, обычно такой тихий, прозвучал на удивление чётко. В столовой воцарилась гробовая тишина. Даже часы в гостиной, казалось, перестали тикать. Дядя Вернон смотрел на неё, будто увидел привидение. На лице тёти Петуньи смешались ярость, ужас и что-то ещё — может быть, растерянность. — Что?! Нет! То есть… — залепетала Петунья, бросая на Вернона уничтожающий взгляд. — Не твоё дело! Маленькие дети не должны слушать разговоры взрослых! Но Эйлин уже не слышала окриков. Внутри неё развернулся целый мир. Братик. Сын мамы. Значит, у неё есть… семья. Не только папа, который приезжает раз в две недели. Не только тётя и дядя, которые её терпят. А кровный родной человек. Мальчик. Возможно, с такими же тёмными волосами, как у неё и папы. Или с рыжими, как… как кто? Она не знала. Она смотрела в окно, на тёмное стекло, где отражалась тусклая люстра. И в этом отражении ей уже виделся не её одинокий силуэт. Рядом с ней, чуть сзади, как будто прячась, стоял другой контур — маленький, худенький, братик. Её братик. Гарри. И в этот момент где-то на краю сознания, будто эхо из будущего, прозвучали недавние слова ведущего новостей о необычно большом количестве сов. И медный, умный взгляд кошки с забора, которая чего-то ждала. Всё было связано. Она ещё не знала как, но чувствовала это кожей. Что-то большое и страшное шло. И оно приносило с собой не только сов и кошек, но и брата. Брата, которого, оказывается, у неё всегда был. Она тихо слезла со стула и пошла к своей комнате, неся в себе новое, огромное знание. Теперь у неё была не просто далёкая мама и строгий папа. Теперь у неё был Гарри. И как бы дядя с тётей ни кричали, она уже не сможет это забыть.

***

Дурсли уже давно спали, а Эйлин всё никак не могла уснуть. Девочка вылезла из постели и, закутавшись в одеяло, забралась на подоконник. Кошка всё так же сидела на заборе, и вот, наконец, всё случилось. В дальнем конце улицы погас фонарь, потом ещё один и ещё один. На улице стало совсем темно, но девочка разглядела, что там появился человек. Возможно, будь Эйлин старше, она бы удивилась, что слышит голос с такого расстояния да ещё и через стекло. Но девочка была слишком мала, чтобы задуматься об этом, поэтому совершенно не удивилась, услышав: — Странно видеть вас здесь, профессор МакГонагалл. Прямо на глазах у Эйлин случилось чудо, кошка превратилась в женщину. Девочка даже протерла глаза от удивление. Кошка исчезла, а на её месте стояла профессор МакГонагалл, поправляя очки. Она смотрела на Дамблдора с выражением, в котором смешались упрёк и профессиональная строгость. — Как вы меня узнали? — спросила она. — Я в жизни не видел кошку, которая сидела бы так неподвижно, — ответил Дамблдор, и в его голосе звучала лёгкая, почти невесомая усмешка. — Вокруг столько интересных вещей — пролетающие мыши, шорох в кустах. А вы… как будто высечены из гранита и ожидания. Профессор МакГонагалл фыркнула. Строгий анимаг на мгновение выглядел почти… обиженно. — Станешь тут неподвижной, особенно когда тебя норовят погладить! — отрезала она. В глазах Дамблдора вспыхнул искренний, живой интерес. Он приподнял седые брови. — И кто же посмел? — Вы знали, что тут живёт маленькая девочка? — перевела разговор МакГонагалл, не ответив прямо. Её взгляд стал пристальным, изучающим. — Наблюдательная. С тёмными волосами и слишком взрослыми глазами. Подходила сегодня днём. Альбус Дамблдор не сразу ответил. Он повернул голову и посмотрел на тёмный фасад дома №4, будто видя сквозь стены. Его лицо в свете звёзд стало серьёзным и задумчивым. — Дочь Северуса? — наконец произнёс он. — Знаю, конечно. Интересно всё же получилось… Да… Очень интересно. В его тоне не было удивления. Было признание сложного узора, который судьба сплела сама, без его участия. Два ребёнка, связанные кровью и потерей, под одной крышей, о которой он не просил, но которую теперь должен был принять в расчёт. — Интересно? — парировала МакГонагалл, и в её голосе снова зазвучало беспокойство. — Альбус, это не просто «интересно». Это… дополнительная переменная. Непредсказуемая. Северус… — Северус, — мягко перебил Дамблдор, — отдал её под опеку своей тёте по материнской линии, стремясь, как я полагаю, оградить от мира, к которому сам когда-то устремился. Ночь впитала их слова, а Эйлин — каждый звук, не понимая смысла, но чувствуя его тяжесть. — Значит, вот где она была… — проговорила Макгонагалл, и в её голосе прозвучала не столько досада, сколько усталая констатация факта. Её взгляд скользнул по тёмным окнам спальни. — Северус долго колебался, а потом, ну… что ж. Зато Гарри будет не одинок. — Наши люди празднуют, — сказал Дамблдор, и его глаза на мгновение отразили далёкие вспышки фейерверков где-то за горизонтом, невидимые для магглов. — Не стоит их винить, — добавил он, и в его голосе появилась та самая глубинная, всепонимающая грусть, которая была старше всех присутствующих. — За последние десять лет у них было мало поводов для радости. — Знаю, — отозвалась Макгонагалл, и её тон стал жёстче, прагматичнее. — Но это их не оправдывает. Будет просто чудесно, если в тот день, когда Сами-Знаете-Кто наконец исчез, магглы узнают о нашем существовании… Я надеюсь, он действительно исчез. Эйлин нахмурилась. Сами-Знаете-Кто. Это звучало не как имя, а как пустота, как дыра в разговоре, которую все боятся обойти. От этого стало холоднее. Дамблдор вздохнул, и этот вздох, казалось, приглушил на миг даже шёпот ночного ветра. — Десять лет я твержу людям, — произнёс он, и каждое слово падало ясно и весомо, будто высекалось на камне, — страх перед именем лишь увеличивает страх перед тем, кто его носит. Волдеморт, Минерва. Его имя — Волдеморт. Возникает страшная путаница, когда мы говорим «Вы-Знаете-Кто» или «Тот-Чье-Имя-Нельзя-Называть». Эйлин замерла. Волдеморт. Звук этого имени отозвался в её костях ледяной вибрацией, хотя она не знала, что оно значит. Это было имя-угроза, имя-тень. И этот старый волшебник произнёс его так спокойно и просто, будто говорил о погоде. Она не знала, кто это. Но она запомнила. Она запомнила, что его имени боятся все, кроме одного старого волшебника с добрыми глазами. И она запомнила, что это имя как-то связано с её мамой, которая погибла, и с этим малышом, которого только что оставили у порога. Это знание было тяжёлым и непонятным, как чёрный камень. Но она положила его в самый дальний уголок своей памяти. Туда, где хранились самые важные вещи. На тот день, когда оно вдруг понадобится. — Вол… де… морт. Имя не ударило её молнией. Не наслало проклятие. Оно просто повисло в воздухе её комнаты — первое по-настоящему страшное слово в её жизни, которое ей предстояло однажды понять. Тишина после произнесённого имени повисла недолго. Его отголоски ещё вибрировали в холодном воздухе, когда профессор Макгонагалл нарушила молчание. Её голос звучал уже не строго, а с редкой, почти неприкрытой гордостью и преданностью. — Все знают, что вы единственный, кого он всегда боялся! — выпалила она, и в её словах не было сомнения. Это была констатация факта, такого же незыблемого, как законы трансфигурации. Альбус Дамблдор медленно покачал головой. Лунный свет играл в его полуовальных очках, скрывая глаза, но не мягкую, печальную усмешку на губах. — Вы мне льстите, дорогая Минерва. Волдеморт владел силами, которые мне неподвластны… — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, — …и шёл путями, на которые я никогда бы не ступил. В этом его сила заключалась. И в этом же была его погибель. — Только потому что вы слишком благородны, чтобы ступать на них! — парировала Макгонагалл, и в её тоне снова проскользнуло то самое упрямство, с которым она могла часами спорить о правилах квиддича. — Вы изучали магию, чтобы понять её, возвысить её, а не чтобы исказить и осквернить. В этом разница. Казалось, на мгновение тень смущения промелькнула на лице старого волшебника. Он отвёл взгляд, и его пальцы непроизвольно поправили складку на рукаве. — Я давно так не краснел от комплиментов, — произнёс он тихо, и в его голосе зазвучала искренняя, почти мальчишеская неловкость. Это был удивительный контраст с той незыблемой силой, что исходила от него секунду назад. — Благодарю вас. Но давайте не будем преувеличивать мои добродетели. Я старый человек, совершивший достаточно ошибок, чтобы знать цену и силе, и благородству. Порой они идут рука об руку. А порой… порой выбор между ними — самое тяжёлое решение в жизни. Эйлин, прильнувшая к стеклу, слышала не все слова. «Боялся», «силы», «благороден» — эти понятия всплывали в её сознании, как обрывки далёкой, взрослой правды. Она не понимала, о каких силах идёт речь, но уловила суть: этот старый волшебник с добрыми глазами был кем-то важным. Настолько важным, что даже Тот-Чье-Имя-Нельзя-Называть его боялся. А женщина-кошка говорила с ним так, как Эйлин никогда не слышала, чтобы кто-то говорил с другими взрослыми — не со страхом, не со злостью, а с глубоким, безоговорочным уважением. И ещё она уловила его смущение. Взрослый, такой могущественный, что гасил фонари одним присутствием, смутился от простых слов. Это странное открытие сделало его в её глазах не страшным призраком из ночи, а… человеком. Очень старым и очень сильным, но всё же человеком. Тишина после его слов стала особенно хрупкой. Макгонагалл смотрела куда-то в темноту за его спиной, и казалось, она боролась сама с собой. Когда она наконец заговорила, её голос, всегда такой чёткий и твёрдый, дрогнул, став тише и неувереннее. — А те слухи, что ходят… — она начала и замолчала, будто язык не поворачивался выговорить следующее. — Говорят… говорят… — она сжала губы, и Эйлин сквозь стекло увидела, как горло профессора содрогнулось от глотательного движения. — Говорят, что прошлой ночью он появился в Годриковой впадине. И если верить слухам… то он появился там из-за Поттеров. И Джеймс, и Лили… то они… они мертвы! Последнее слово вырвалось у неё сдавленным, почти надтреснутым выдохом, как будто его выбили из груди. Она отвернулась, резко дёрнув плечом. Дамблдор не двинулся с места. Он лишь закрыл глаза на мгновение, и его лицо, освещённое звёздами, стало похоже на древнее, печальное изваяние. — Да, — одно это слово прозвучало тяжелее целой тирады. — Я понимаю вас. Я очень хорошо вас понимаю, Минерва. — И ещё говорят, — продолжила Макгонагалл, уже не сдерживаясь, и её голос снова приобрёл резкость, но теперь от отчаяния, — что он пытался убить сына Поттеров. Гарри. Маленького мальчика. Но… не смог? Как такое возможно? Что случилось? Дамблдор медленно открыл глаза. Его взгляд был устремлён не на неё, а в глубь ночи, будто он видел там то, что было скрыто от всех. Тишину, натянутую, как струна, после слов о смерти, разрезал спокойный голос Дамблдора. — Мы можем лишь предполагать… — произнёс он, глядя в небо. — Хагрид задерживается. Кстати, я полагаю, он вам сказал, что я буду здесь? — Да, — коротко кивнула Макгонагалл, всё ещё не в силах полностью справиться с волнением. — Только не сказал зачем. — Я здесь, чтобы отдать Гарри его тёте, — объяснил Дамблдор, и его взгляд снова обратился к тёмному дому. — Они его единственные родственники. Эйлин чуть не упала с подоконника. Ничего себе родственники! Которая обращалась с ней как с чужой, с обузой, с живым напоминанием о мире, который они ненавидели. — Единственные родственники, — с горькой иронией повторила про себя Макгонагалл, следуя за его взглядом. — Вы уверены, Альбус, что это мудро? После всего, что я сегодня видела… — Это необходимо, — его голос не допускал возражений, но в нём не было радости. — Кровь её сестры — единственный щит, который я могу дать ему сейчас. Он будет расти, не ведая о своей славе, в безопасности от нашего мира… и от того, что от него осталось. — И от любви тоже, — тихо добавила Макгонагалл. — И от любви, — согласился Дамблдор. — Пока не найдёт её сам. В этот момент рёв мотоцикла заполнил собой всё. Но для Эйлин мир уже перевернулся. Она смотрела на плачущего Хагрида, на осторожные руки Дамблдора, забирающие малыша, но видела уже не просто драму. Она видела семейную драму. Её семью. И когда Дамблдор положил Гарри на крыльцо и отступил, Эйлин уже не просто смотрела на незнакомого ребёнка. Она смотрела на своего брата, которого её же собственная тётя, скорее всего, будет ненавидеть так же, как ненавидела всё магическое. В её сердце, где минуту назад бушевала ярость, теперь поселилось новое, тяжёлое понимание. Они с Гарри были в одной лодке. Не только потому, что оба были волшебниками. А потому, что оба были нежеланными родственниками в доме, где сама кровная связь стала проклятием. И если взрослые — её отец, этот старый волшебник — были бессильны что-то изменить, то это значило только одно. Им с Гарри придётся рассчитывать только друг на друга. Эта мысль была страшной. И единственной, что давало какую-то опору в рушащемся мире.