Мой оруженосец

Тронный зал сиял, но для Ричарда Окделла свет исходил лишь из одного источника — с королевского возвышения, где восседала Катарина. Её улыбка казалась ему солнцем, а милостивые слова — бальзамом на душу юноши, изголодавшегося по одобрению. Он, сын опального герцога, видел в ней не только монарха, но и воплощение всего изящного, мудрого и недостижимого. И с радостной, слепой готовностью бросался выполнять её мелкие поручения, принимал мимолётные комплименты за чистую монету, ловил каждый её взгляд, словно подачку. А рядом за этим наблюдал Рокэ Алва. И с каждым новым сияющим взглядом своего оруженосца, брошенным в сторону королевы, ворон в его груди бил крыльями всё яростнее. Он видел то, чего не замечал ослеплённый Ричард: лёгкую насмешку в уголках губ Катарины, расчётливый блеск в её глазах, холодную практичность, обёрнутую в шёлк любезностей. Она играла им, как изящной безделушкой — потешая своё самолюбие вниманием красивого юноши и использовала как свою пешку. Мысль о том, что Ричард, его Ричард, с его пылким, ещё не очерствевшим сердцем, станет разменной монетой в этих придворных играх, а потом будет отброшен с разбитыми чувствами, наполняла Рокэ яростью. Холодной, сконцентрированной, направленной. Он не мог позволить этому случиться. Но просто отвадить его от королевы — значило вызвать бунт, непонимание, отторжение. Ричард должен был понять сам. А пока он не понял, его следовало… обозначить. Пометить. Сделать неприкосновенным. Идея созрела чёткой и безжалостной. Если Катарина играет на поле влияния и привязанностей, он встретит её там же. Но не как проситель, а как сила, устанавливающая правила. Он назначил ей аудиенцию. Личную. В её будуаре, где стены помнили больше интриг, чем молитв. Катарина согласилась с лёгкостью, в её глазах вспыхнул торжествующий огонёк. Когда он вошёл, она была воплощением изысканной нежности. Полуоборот у окна, луч заката в распущенных волосах, лёгкая улыбка. — Герцог, я так рада, что Вы нашли время. — Ваше Величество, — его поклон был безупречным и холодным, как всегда. Он не стал приближаться, оставаясь у двери, сохраняя дистанцию. — Вы хотели поговорить, — начала она, делая шаг навстречу, играя в доступность. — Я готова Вас выслушать, говорите, о чём хотели. Рокэ посмотрел на неё прямо, его синие глаза были лишены обычной отстранённости. В них горел ровный, предупреждающий свет. — Я хотел поговорить о моём оруженосце. О Ричарде Окделле. Катарина замерла. Улыбка не спала с её лица, но в глазах промелькнуло мгновенное разочарование и досада. — О… оруженосце? — она сделала лёгкий, пренебрежительный жест рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мушки. — И что же с ним? Он, кажется, немного… неловок, но старателен. Почему же он должен занимать наш разговор? — Он занимает его, — голос Рокэ был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь, — потому что он занимает меня. Каждую минуту. Каждую секунду моей жизни. В воздухе повисло напряжённое молчание. Катарина медленно опустила руку, её лицо стало внимательным и холодным. Игра сменилась. — Я не понимаю, герцог. Вы хотите поговорить о карьере Вашего оруженосца? Или, может, о его проступках? — Я хочу поговорить о том, что его сердце и его преданность — не игрушки для придворного времяпрепровождения, — продолжил Рокэ, не сводя с неё взгляда. — Он молод. Он впечатлителен. Он видит в людях лучшее, даже когда этого нет. И эта… черта делает его уязвимым. Катарина фыркнула, прикрывшись маской безразличия. — Все мы уязвимы в юности, герцог. Он научится. Или нет. Но при чём здесь я? — При том, — Рокэ сделал шаг вперёд, и теперь его низкий голос прозвучал в тишине комнаты с пугающей отчётливостью, — что я о нём забочусь. Глубоко. Лично. Не как о подчинённом. Моя забота — это не наблюдение. Это действие. И я слежу за всем, что может причинить ему боль, с предельным вниманием. Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, насыщенными невысказанной угрозой. — Вы пользуетесь его восхищением. Это Ваше право как королевы. Но мое право — защищать то, что находится под моей опекой. Так что будьте осторожны, Ваше Величество. Осторожны с его сердцем. Потому что если Вы его разобьёте, даже по неосторожности… вы разобьёте нечто, что имеет для меня значение. А я, — он чуть склонил голову, и в этом жесте было больше опасности, чем в любом крике, — известен своей исключительной памятью на тех, кто причиняет вред. Он не сказал «моему». Но это витало в каждом слове. Мой оруженосец. Моя забота. Моё значение. Катарина побледнела. В её глазах исчезли все игры, остался только холодный расчёт и щемящее понимание. Она думала, что имеет дело с ревнивцем или покровителем. Перед ней стоял собственник. Самый опасный вид. И его собственность была чётко обозначена. — Вы… очень откровенны, герцог, — наконец выдавила она, её голос утратил сладость. — Только когда это необходимо. Чтобы избежать недоразумений. Ричард останется при дворе. Он будет выполнять свои обязанности. Но его душа, его чувства… они более не являются открытым полем. Они находятся под охраной. Моей. Я проинформировал Вас об этом из уважения к Вашему положению. Больше предупреждений не будет. Он отступил на шаг, его сообщение было доставлено. — На этом всё, Ваше Величество. Благодарю за аудиенцию. И он вышел, оставив Катарину одну в неожиданно опустевшей и показавшейся слишком большой комнате. Она стояла, глядя на закрытую дверь, и её пальцы бессильно сжали складки платья. Не страх, а ледяная ярость сковала её. Не из-за потери игрушки — Ричард был мелочью. Из-за того, что ей, королеве, указали её место. Из-за того, что её власть наткнулась на другую, более примитивную, более дикую, и отступила. А Рокэ шёл обратно к себе в особняк. Ворон в груди успокоился, устроившись в гнезде. Территория была помечена. Угроза — нейтрализована на корню. Ричард мог продолжать витать в облаках, восхищаться королевой. Но теперь за его спиной стояла тень, которая не позволит этим облакам пролиться на него ледяным дождём разочарования. Он, может, и не мог заставить его разлюбить, но он мог сделать так, чтобы объект этой любви стал для него безопасным. Пусть Катарина теперь десять раз подумает, прежде чем уделить Ричарду очередную порцию внимания. Войдя в кабинет, он увидел там самого Ричарда, разбирающего свежие депеши. Юноша выглядел озабоченным, на лбу — чудесная морщинка сосредоточенности. — Монсеньёр, здесь письмо из пограничья, кажется, нужен срочный ответ… — Отложи, — сказал Рокэ, подходя к столу. Его голос был спокоен, обычен. — Сначала расскажи, как прошёл твой день. Ричард удивлённо поднял на него глаза. Такие вопросы были редкостью. — Всё… как обычно. Тренировка, потом был в библиотеке… — он запнулся, и лёгкий румянец выступил на щеках. — А, когда я был во дворце по Вашему поручению, Её Величество похвалила мою работу над генеалогическими таблицами. Рокэ кивнул, беря со стола перо и делая вид, что проверяет остроту пера. — Похвала королевы — большая честь. Но помни, Ричард, — он посмотрел на него, и в его глазах не было ни ревности, ни гнева, только твёрдая, непоколебимая уверенность, — что бы ни говорили при дворе, как бы ни осыпали тебя милостями… твоя ценность определяется не этим. Ты — мой оруженосец. Твоя верность, твой ум, твоё присутствие здесь — вот что имеет настоящий вес. Всё остальное — просто блёстки на ветру. Не дай им ослепить тебя. Ричард слушал, слегка раскрыв рот. Это был не упрёк, не нравоучение. Это было… напоминание. Якорь. И почему-то после этих слов восторг от королевской похвалы стал казаться чуть менее ярким, чуть более… далёким. Зато ощущение твёрдой почвы под ногами в этой комнате, под взглядом Рокэ, стало ещё явственнее. — Да, монсеньёр, — тихо сказал он. — Я помню. Рокэ снова кивнул, удовлетворённо. Предупреждение королеве было сделано. Урок оруженосцу — преподан. Остальное — дело времени. И он был готов ждать. Потому что то, что он считал своим, он защищал не на день, не на год, а навсегда. И начиналась эта защита не с меча, а с чёткого, недвусмысленного заявления прав. Сегодня он сделал его королеве. Завтра, возможно, всему миру.