Под давлением

      Прикосновение к шраму было подобно касанию раскаленного металла — больно, страшно, но оторваться невозможно. В пальцах Фредди пульсировало тепло жизни, скрывавшейся под грубой кожей. Он видел, как грудная клетка Монти под его ладонью чуть заметно вздымалась. Это уже не было неподвижной скалой. Это было что-то дышащее, живое, откликающееся.       И этот отклик, это молчаливое разрешение, сорвало последние преграды внутри Фредди. Осторожность, страх, стыд — все смешалось и переплавилось в одну сплошную, жгучую потребность. Он не думал. Он действовал на чистом, накопленном за эти дни адреналине и странном доверии, рожденном в песне и в этом взгляде.       Он приподнялся на цыпочках (они все равно не делали его выше), потянулся и прижался губами к тому месту, где только что лежали его пальцы — к самому центру шрама. Это был жест нежности, благодарности и дикой, неконтролируемой жажды одновременно.       Монти вздрогнул. Все его тело напряглось, как тетива лука. Раздался низкий, предупредительный рык, больше похожий на гул. Прежде чем Фредди успел осознать что-либо, его отстранили. Сильно, но не грубо. Монти удерживал его за плечи на расстоянии вытянутой руки. В его красных глазах бушевала буря.             — Стой — его голос был хриплым, почти сиплым. — Не туда и не так, медведь. Ты лезешь в омут, не зная броду.             — Я… я знаю, что делаю — соврал Фредди, дрожа всем телом, его собственный голос звучал неубедительно даже для него самого.             — Нет — Монти покачал головой, и в его взгляде появилось что-то вроде усталой решимости. — Не знаешь. Я не тот, с кем можно вот так, с наскока. То, что ты чувствуешь… это реакция на опасность. На силу. Я не хочу, чтобы потом ты ненавидел меня или себя.       Казалось, все рухнуло. Стыд накатил новой, ледяной волной. Фредди потупил взгляд, готовый к тому, что его сейчас вышвырнут вон, и на этом все кончится.       Но Монти не отпустил его плечи. Наоборот, его хватка стала иной — не сдерживающей, а направляющей. Одной лапой он по-прежнему держал Фредди, а другой медленно, почти нерешительно, коснулся его живота, чуть ниже груди, где под мягкой тканью толстовки клокотало все то же предательское возбуждение.             — Но это… это настоящее — тихо сказал Монти, как бы подтверждая факт. — И с этим можно что-то сделать. Без того, чтобы ты потом не смог себе посмотреть в глаза.       Фредди замер, не понимая. Монти смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было насмешки или брезгливости. Было странное, сосредоточенное внимание. Как будто он решал сложную задачу.             — Я научу. Покажу — голос Монти звучал низко, гипнотически. — И ты сделаешь то же самое для меня. Не как подчинение. Как обмен. Понял? Равный обмен. Он не ждал ответа. Его лапа скользнула ниже, нажимая ладонью точно через ткань.                   Фредди ахнул, закрыв глаза. Это было не грубо, но и не нежно. Это было… методично. Точно. Как если бы Монти разбирал сложный механизм. Каждое движение было выверенным, направленным на то, чтобы найти отклик, отыграть его, усилить. Он не целовал его, не прикасался губами. Он только смотрел на его лицо, читая каждую гримасу, каждый вздох, и работал рукой, заставляя волны удовольствия накатывать с неожиданной, пугающей силой.             — Руки, Фазбер, — прошептал Монти, и его собственное дыхание стало чуть тяжелее. — Не стой столбом. Дай что-то взамен.       Фредди, захлебываясь ощущениями, послушно опустил дрожащие лапы. Он наткнулся на пряжку ремня, затем на горячую, твердую кожу низа живота Монти. Он колебался.             — Не бойся — прошипел Монти, и в его голосе впервые прорвалась трещина — хриплое, сдавленное напряжение. — Делай, как я. Просто… чувствуй.       Фредди, повинуясь, обхватил его. Он чувствовал под пальцами другую текстуру — более плотную, чешуйчатую, невероятно горячую. Он повторил ритм, который задавал ему Монти, неуверенно, почти робко. Но этого хватило. По лицу крокодила пробежала судорога, его веки дрогнули.             — Вот так… — выдохнул он, и его собственные движения стали чуть резче, чуть требовательнее.       Это было неистово. Интимно до содрогания. Они стояли посреди студии, среди проводов и микрофонов, дыша в унисон, обмениваясь немыми, жадными взглядами и ритмичными движениями рук. Это была не ласка, а какое-то первобытное соревнование в отдаче, управляемое Монти с железной, но треснувшей волей.       И когда Фредди почувствовал, что его вот-вот накроет, что контроль ускользает, Монти внезапно остановился. Резко. Сам он был на грани, это было видно по напряжению каждой мышцы его шеи и по дикому блеску в глазах.             — Хватит — прорычал он, больше себе, чем Фредди. — Не здесь.       И прежде чем Фредди успел что-то понять, Монти наклонился. Одна мощная лапа обхватила его под спину, другая — под колени. И он поднял его. Легко, как перо. Фредди инстинктивно обвил его шею руками, подавленный, ошеломленный, полностью отданный на волю этой силы.       Монти вынес его из студии, прошел по короткому коридору и толкнул дверь в спальню ногой. Он отнес Фредди к кровати и опустил на матрас, не бросая, а именно опустив, с той же странной, не свойственной ему осторожностью. Сам он встал над ним, огромный, затемняющий свет от лампы в коридоре, его грудь тяжело вздымалась.             — И вот… мы здесь — произнес он хрипло, глядя сверху вниз на Фредди, растерянного, с разгоряченным лицом, все еще в той самой серой толстовке. — Ты все еще хочешь этого? До конца?       Фредди, глядя в эти горящие красные глаза, видел в них не только вопрос. Он видел ту же борьбу — между холодным расчетом и темным, прорвавшимся на поверхность желанием. Он видел ту же уязвимость, которую видел в зеркале ванной. И это придавало ему смелости.             — Да — просто сказал Фредди. — Жадно.       И это слово, сорвавшееся с его губ, стало последним ключом. Маска контроля на лице Монти окончательно треснула, уступив место чему-то голодному и безудержному. Он наклонился, нависая над ним, и на этот раз его губы нашли не шрам, а губы самого Фредди, в первом, грубом, властном и бесконечно правдивом поцелуе.