Крючок

      — О!.. — разлился по помещению совершенно неуместный выдох.       Только зайдя в кабинет к брату, Тобирама не принимает этот звук на свой счет. Выдох звучал слишком… благоговейно. Примерно такой же звук вырвался из Хаширамы, когда тот впервые увидел Мито, и в тот же день признался ей в любви. Похожее слышал он и от Токи, когда ей подарили котенка, с которым она в последствии носилась, как с собственным ребенком. Так звучит встреча с собственной судьбой. Так с чего бы кому-то выдыхать это «О», когда Тобирама просто зашел в кабинет? Тем более, что с присутствующими он знаком годами?       — Мадара, что, что-нибудь вспомнил?! — взволнованно цепляется за этот же звук Хаширама. Впрочем, его вопрос заставляет лишь нахмуриться. О чем вообще речь? Что должен вспомнить Учиха? Зачем позвали самого Тобираму, и что здесь делает Яманака Инори-сан, помимо Хаширамы, Мадары и Изуны?       — Нет, просто…       Мадара договаривает ответ не сразу, звуча слишком… слишком мягко, и этим буквально заставляя Тобираму впиться в себя глазами. В этот же момент Тобирама понимает, что Учиха неотрывно смотрит на него.       — Срань, только не это, — вдруг сипит Изуна, звучно шлепая рукой по лицу, явно уже догадываясь, что дальше скажет Мадара.       — Просто… Красивый, — заканчивает мысль Мадара, продолжая неотрывно смотреть на Тобираму.       И, что же, Тобирама не осуждает себя за то, что единственной реакцией на это у него получается только тупо дважды моргнуть. В поисках хоть какой-то ясности он переводит взгляд на остальных присутствующих, но ни Хаширама, ни Инори-сан не выглядят менее ошеломленными, чем он сам. Изуна же потирает лицо уже двумя руками, как если бы он хотел… зарыдать.       Красивый. С чего бы Учиха такое говорить? Да и, положа руку на сердце, со зрением у Тобирамы все в порядке и в зеркало сегодня он смотрелся. Он довольно далек от обозначения «красивый» после трех часов сна за прошедшие двое суток. Но и в более благоприятные дни никто, кроме Хаширамы или подвыпившей Токи, не говорит Тобираме, что он красивый. Да, у них с Мадарой наладились отношения, вышли на тот уровень, который можно смело назвать «нейтральным», но даже так Тобирама не может представить, с чего бы Учиха подобное говорить?!       — Что здесь происходит? — стараясь замаскировать растерянность за внешней собранностью, спрашивает Тобирама, надеясь, что хоть кто-нибудь из собравшихся не утратил способность говорить здравые, понятные ему вещи.       — Тора-чан, произошел небольшой инцидент, — аккуратно начинает Хаширама. Предчувствие нехорошего накатывает от одного этого непотребного «Тора-чан», которое брат использует только в тех случаях, когда пытается сгладить углы, словно позабыв, как не любит подобные уменьшительно-ласкательные Тобирама. — Мы уже думаем, как бы ускорить, эээ, восстановление, но нам нужна твоя небольшая помощь…       — Ближе к делу, — скрестив на груди руки, прерывает все эти хождения вокруг да около Тобирама.       — Я случайно лишил брата памяти, — прямо озвучивает Изуна под звучный вздох Хаширамы.       Тобирама так резко поворачивает голову в сторону Изуны, что в шее что-то щелкает. Нет, пожалуй, он был неправ. Перед такими новостями и правда требуется больше подготовок в стиле Хаширамы.       — Ты говоришь, что использовал на своем единственном брате мангеке, воспользовавшись тем, что тот тебе доверяет и не попытается активировать собственный шаринган в попытке обезопаситься? — Изуна пытается что-то сказать, но Тобирама и не думает останавливаться. Ему нужно озвучить все, чтобы убедиться, что тот понимает, насколько идиотский поступок совершил. — Ты заблокировал память одному из основателей Конохи, главе клана Учиха?       — Ну, примерно так…       — Позволь спросить, преследуя какую цель ты решился на столь гениальный шаг?       — Не надо всех этих завуалированных обвинений и намеков — я и так понимаю, что получилось, мягко говоря, не очень! Я не собирался лишать его всей памяти! Ты не знаешь всего, но мне нужен был небольшой отдых! Поэтому да, да, я решился заблокировать ему воспоминания об… гм, об одной вещи, о которой брат слишком часто говорил. Мне просто нужен был перерыв от этих вечных разговоров о… об этой вещи!       — И как же получилось, что он не помнит ни черта?       — На самом деле, заблокировались не все воспоминания. Брат помнит детство и некоторые моменты из старшего возраста. Все его навыки и представление о мире остались на месте — то есть он знает, что Учиха и Сенджу создали Коноху и больше не на ножах. Но когда я блокировал воспоминания об, гм, этой вещи, я не предполагал, что так или иначе большинство его воспоминаний связаны с ней. Что он думал о ней почти все время.       Как бы сильно Тобираму не подстрекало любопытство — чисто в исследовательских целях — выяснить, что же стало навязчивой идеей главы Учиха, что засело так глубоко, проникнув во все мысли, но он себя сдерживает. Есть более важные вопросы.       — Ладно. Хорошо. Каков план? Я так понимаю, что нынешнее состояние Мадары должно остаться в тайне, верно?       То, что он слышит дальше, Тобирама бы не назвал настоящим планом. Больше похоже, что, если бы не идея Инори-сан, специализирующейся на исцелении разума, Хаширама и Изуна по большей части просто бы дожидались, пока действие техники спадет само по себе через неделю. Выслушав в деталях описание воздействия мангеке Изуны, Инори-сан, поправив очки, скрывающие проницательные голубые глаза, предложила попробовать «подцепить крючком» заблокированные воспоминания. Основываясь на своем опыте работы с пациентами, она почти уверена, что стоит Учиха испытать потрясение, что-то, что могло бы перевернуть его знания о «той вещи» — и его разум сам вытолкнет на поверхность все воспоминания, пытаясь объять новую картину мира. Было бы проще, если бы Изуна перестал скрытничать и по-человечески объяснил, что именно пытался убрать из мыслей своего брата.       Роли распределили быстро. Самому Тобираме, как одному из немногих, кому позволено знать о подобном скандальном «небольшом происшествии», выпала функция няньки — как он сам это назвал. Инори-сан предстоит выискать в своих многочисленных свитках другие способы вернуть Мадаре память. Хаширама, как ответственный Хокаге, будет прикрывать их, не давая ни одной живой душе прознать о случившемся. А Изуна, помимо размышлений о том, как же подцепить крючком заблокированные воспоминания брата, попутно никому не сообщив, о чем конкретно речь, должен в ускоренном темпе попробовать научиться отменять воздействие собственного мангеке.       Не представляя, что ему делать с Мадарой в течение предположительного времени, Тобирама решает начать с малого — наложить печать полного сокрытия чакры. А после останется всего лишь проследить, чтобы тот ни с кем из непосвященных не пересекся, тем самым исключив возможность утечки потенциально опасной информации, ведь желающих воспользоваться положением Учиха без памяти не счесть.       Тобирама бы предпочел миссию ранга S, чем это. Как вести себя с таким Мадарой — он не имеет понятия. С Мадарой, который все это время буквально не отводил от него глаз. С Мадарой, который с интересом рассматривал его со спины, пока они, покинув кабинет Хаширамы, шли в личную лабораторию Тобирамы. С Мадарой, взгляд которого заставляет сердце стучать где-то в висках и чувствовать себя обнаженным. Заставляет, хотя для этого совсем не подходящее время, невольно задумываться, а считал ли Мадара со всеми своими воспоминаниями также. Считал его… красивым? Думал ли так несмотря на следы недосыпа под глазами и бледность кожи, на не совсем приятный характер, искажающий черты лица в отталкивающие хмурость и холодность? Мадара сейчас совсем не похож на себя. Нет, разумеется, его внешность и даже одежда абсолютно привычны, но глаза… Глаза, не скрывающие чувства и эмоции, кажутся словно перенесенными в реальность из сна.       — Для начала нужно наложить печать, чтобы полностью скрыть ото всех твою чакру, — закрыв дверь, говорит Тобирама, наконец разбивая тишину между ними.       В ожидании Мадара облокачивается бедрами о стол, заваленный свитками, и Тобирама совершает очередную ошибку, садясь на стул прямо перед ним и беря в руки кисть и чашу с краской из корней воробейника. То, что это ошибка, он понимает в тот же миг, стоит обрывкам чужого дыхания коснуться его лица — они слишком близко. Настолько, что лицо Тобирамы оказывается на уровне солнечного сплетения Учиха. Настолько, что стоит Мадаре полноценно сесть на стол, и Тобирама окажется почти у того между ног.       Прочистив горло, Тобирама пытается завершить мысль и оправдать свое положение:       — Это техника фууиндзюцу, печать довольно большая… лучше всего ее наложить на животе, где сосредоточена основная масса чакры.       Как бы он не старался звучать безэмоционально, но собственный голос Тобираме кажется неестественным, выдающим нервозность. Но как заставить себя не реагировать на этого Мадару, который позабыл об установленных между ними негласных правилах коммуникации, о дистанции? Как не отводить взгляд, пока тот неспешно снимает с себя рубаху, и от этого действия взлохмачиваются непослушные волосы, выглядя так, будто Мадара только встал с кровати?       Тобирама не знает, к счастью ли то, что ранее ему не приходилось испытывать потрясения от частичной наготы Мадары, или к горю — потому что впервые увидеть того обнаженным по пояс оказывается слишком. Во рту предательски пересыхает. Тобирама не уверен, сколько потребуется времени, чтобы отвести глаза и наконец посмотреть вверх — в глаза, а не пялиться на то, как под кожей перекатываются грудные мышцы, пока Мадара небрежно сбрасывает прямо на пол рубаху, как при выдохе четче обозначается литой пресс.       — Я так понимаю, мы близки, — то ли спрашивает, то ли констатирует Мадара. От его голоса, сейчас кажущегося более низким, у Тобирамы по коже пробегают мурашки.       — Что? Нет. — Ответ получается слишком поспешным, но, по крайней мере, Тобирама успевает нахмуриться, будто и правда оскорблен подобным вопросом.       Пусть сейчас Учиха и не помнит многого, но так будет не всегда. Стоит воспоминаниям вернуться — и как тогда Тобираме сосуществовать с ним в одной деревне, в одной стране, если он позволит себе лишнего, воспользовавшись отсутствием памяти того? Как ему потом смотреть ему в глаза? В глаза, которые совсем скоро перестанут быть такими обжигающими и вернутся к своей привычной непроницаемости?       Оказалось, что бездумная шалость Изуны обернулась самым большим проклятием именно для Тобирамы, которого вообще не должна была касаться.       Глубоко вдохнув — о, черт, набрать полные легкие естественного мускусно-теплого аромата кожи Мадары, конечно же, тоже ошибка, — Тобирама макает кисть в краску, пытаясь вспомнить, как вообще должна выглядеть эта херова печать…       — Почему? — спрашивает Мадара, словно это простой вопрос, подразумевающий такой же простой ответ.       Только коснувшись кистью прямо над пупком, рука Тобирамы вздрагивает, оставляя росчерк красного на холсте молочной кожи.       Почему они не близки… Как Тобираме ответить на это?       Он проглатывает очевидное: потому что ты меня не хочешь, потому что ты не влюблен, потому что твой взгляд никогда не был направлен на меня дольше пяти секунд. Потому что я бы никогда не решился уничтожить то хрупкое перемирие между нами, не решился бы лишиться спокойных вечеров на двоих в окружении свитков и отчетов. Потому что, когда ты вспомнишь все — тебя не посетит такой вопрос.       Но Мадара же, очевидно, спрашивает не об этом.       Подняв голову и встретившись с потемневшим взглядом, Тобирама крепче сжимает кисть, рискуя переломать ее пополам — прямо как и свою выдержку. Он открывает рот, чтобы сказать правильное: мы хорошие союзники, этого достаточно, чтобы доверять мне, даже если ты не помнишь меня.       Слова застревают вместе с воздухом, так и не покинув раскрытого рта. Склонившись ближе к нему, оттолкнувшись от стола, на который облокачивался, Мадара оказывается настолько близко, что кроме него Тобирама больше ничего вокруг не видит.       — И почему мне кажется, что сейчас лучше не дать тебе ответить? — выдыхает прямо в ошеломленно приоткрытые губы Мадара, явно демонстрируя, как именно намерен остановить Тобираму от обезличенных слов.       Тобираме нужно быть сильным, нужно помнить о благоразумии и последствиях, о цене, которую придется заплатить за свою слабость. Но он загипнотизировано продолжает тонуть в глазах, что даже без шарингана словно сжигают его изнутри. Мадара надвигается неотвратимо, как и при наступлении на врага, так и сейчас кажется, что его ничто не остановит. Он придвигается ближе, перекидывает ногу и садится прямо на бедра Тобирамы, совершенно не обращая внимание ни на кисть, ни на чашу с краской, которые небрежно вымазывают его кожу цветом крови, прежде чем им совершенно не остается места между двух тел и они не падают на пол.       Чувствуя тяжесть веса Мадары, у Тобирамы в груди что-то дрожит и колотится, внизу живота собирается тяжелое и жадное. Он поднимает руки и кладет их на широкие плечи, но предательские конечности его не слушаются, не дают оттолкнуть от себя горячее тело.       Одной рукой крепко сжав короткие волосы Тобирамы на затылке, а второй сжав его подбородок, Мадара трется носом о его скулу и выдыхает хрипло и низко, лаская ухо горячим воздухом:       — Почему ты говоришь «нет», когда единственное, в чем я уверен даже без памяти, это то, что ты должен быть подо мной?       Следом за словами Мадара касается языком мочки уха, почти невесомо проводит губами по скуле, оставляя влажный след дыхания на коже, и замирает прямо возле губ Тобирамы, оставляя довольно призрачный шанс оттолкнуть, перестать дышать одним воздухом.       Сжав пальцы, впившись ногтями в обнаженные плечи, Тобирама думает: вот сейчас, еще мгновение, и точно оттолкну.       Губы покалывает, оставшийся миллиметр до прикосновения кажется пыткой. Тобираме нужно быть сильным и непоколебимым, нужно думать о последствиях. Думать о цене, которую придется заплатить. Тобирама прикрывает глаза, но все равно будто продолжает видеть Мадару — возможно, это тоже ошибка.       Приняв закрытые глаза за слабость, Мадара невесомо прикасается губами к губам — словно ветер скользит от одного уголка губ к другому. И от этой мимолетной ласки что-то с треском ломается в Тобираме.       Он забывает, что повторял себе последние минуты, превратившиеся в вечность. Ему нужен хотя бы один этот раз, бесчестно подаренный судьбой. А потом он столкнется с последствиями. Сейчас Тобирама признает, что готов заплатить любую цену за один этот поцелуй, пусть это и будут презрение и злость Мадары, когда тот все вспомнит. Этот поцелуй того стоит. Стоит всего.       Когда рукам больше не нужно пытаться оттолкнуть, а наоборот — притянуть к себе, они почему-то слушаются. Мадара поддается, словно изначально был уверен в том, что его примут — наконец соединяя губы, он сразу проникает глубже, просясь языком внутрь. Со всхлипом Тобирама ему позволяет.       Как руки с плеч переместились на бедра Мадары, Тобирама не замечает, но с жадностью сжимает крепкие мышцы. Он совершенно не стесняется собственного стона, затерявшегося в ласкающем рту, когда Мадара подается ближе, скользя по его паху ягодицами, а собственным набухшим членом потираясь о его живот...       Но совершенно внезапно все вдруг прекращается на середине движения.       Тобираму будто окатывает ледяной волной. Мадара больше не пытается выпить душу через его рот, не трется о него. Вообще не шевелится. Единственное, что осталось — его вес на коленях и чувство пронизывающего взгляда. Открыть глаза и встретиться с беспощадной реальностью Тобирама осмеливается не сразу, но все же заставляет себя поднять потяжелевшие веки и посмотреть в лицо напротив. Взгляд — предатель — цепляется за припухшие влажные губы.       По глазам Мадары сразу становится понятно — все его воспоминания на месте. То, что расплата за слабость наступит так скоро — Тобирама не думал. Нестерпимо хочется вернуться на несколько мгновений назад и остаться там навсегда. Почему это произошло сейчас, так быстро? Изуна ошибся? Соврал? Тобирама чувствует, что должен первый что-то сказать, объясниться, но ничего приемлемого в голову не приходит. Ему с самого утра было трудно здраво мыслить при Мадаре, а когда в штанах стоит так, что темнеет перед глазами, думать совсем не получается.       Проходит секунда, а за ней еще несколько, но Мадара почему-то не встает с нагретого места и не пытается Тобираму убить. Сморгнув туман возбуждения, Тобирама обескуражено выдыхает.       Да, Мадара отклонился дальше и перестал делать все те лишающие здравомыслия вещи, но руки так и не убрал с волос и шеи Тобирамы. И взгляд его, пусть теперь и полностью осмысленный, но…       Но Мадара совершенно не похож на того, кто в шаге от убийства. Он, медленно облизав нижнюю губу, тонко ухмыляется, выглядя как хищник — довольный, но все еще голодный.       — Почему? — спрашивает Тобирама, чувствуя себя бесконечно глупо, повторяя ранний вопрос Мадары.       — Мне бесконечно лестно, что ты утратил способность пользоваться своим незаурядным умом сразу после того, как я оседлал тебя, — низко отвечает Мадара, скользя руками вниз, пока те не останавливаются на штанах Тобирамы. Тобирама не успевает нахмуриться и возмутиться, когда тот, почти мурлыча, продолжает: — Но ты же помнишь, что сказала Инори-сан, м, Тобирама?       Он не успевает возмутиться тому, что, оказывается, Изуна ранее назвал его «одной вещью», пытаясь завуалировать, что воспоминания именно о нем пытался заблокировать. Не успевает удивиться, что его ответ на поцелуй и стал тем крючком, что помог Мадаре вернуть утраченные знания. Тобирама не успевает ничего — да и это совершенно не важно, ведь главное, что губы и язык Мадары вновь требуют его полного внимания, и больше не существует никаких преград…       — Гм, Тобирама, можно с тобой наедине переговорить? — совершенно не к месту вдруг раздается громкий стук в дверь и голос Изуны.       Позже Тобирама будет вспоминать свой поступок со стыдом, но без сожалений: от внезапного вторжения постороннего он резко подрывается на ноги, буквально сбрасывая Мадару с колен… И в этот же момент дверь приоткрывается и в небольшую щель просовывается серьезное лицо Изуны, явно мучимого сомнениями и переживаниями.       — Я думаю, мне все же придется рассказать тебе, какие воспоминания пытался заблокировать, мы не можем ждать целую неделю, пока техника…       — Закрой дверь с той стороны — на сегодня ты уже напомогался, — обрывает Мадара, так и не поднявшись с пола.       — … аники? — переспрашивает Изуна, только сейчас подняв глаза и заметив, что в поле зрения находится только один человек.       Тобирама может представить, как это выглядит со стороны Изуны: неловко замерший Тобирама, запыхавшийся, с пылающими скулами, в разводах краски на одежде, и скрытый столом Мадара на коленях… Находящийся в явной близости к паху Тобирамы.       Изуна захлопывает дверь с жалобным воем — примерно так звучит образование новой моральной травмы.       Рухнув обратно на стул, Тобирама, пытаясь вернуть себе способность мыслить, зачесывает непослушные волосы назад, но те обратно опадают на глаза белыми прядями, и совершенно не скрывают открывшуюся глазам картину. Вместо того, чтобы подняться и возмущаться, что его, главу Учиха, основателя Конохи, великого и устрашающего Мадару так небрежно скинули на пол, в глазах Мадары танцуют бесы. Удобнее устроившись между разведенных ног, он сжимает бедра Тобирамы и проводит руками до самого паха. И, глядя из-под полуопущенных ресниц, наклоняется ниже, прикасаясь ртом к члену Тобирамы сквозь штаны. Вдоль позвонков Тобирамы простреливает новой вспышкой желания от ощущения жара и влаги, когда он слышит вполне довольное:       — Так мне тоже нравится.