Будни ожиданий

Звук защёлкиваемых наручников звучит вместо привычной мелодии будильника из «Бригады», а затем постепенно просыпающийся Цюань Ичжэнь ощущает и вполне знакомый металлический холод. Только вот обычно он чувствовал его в пальцах, а не вокруг запястий. И тем более — лёжа в собственной постели. — Инь Юй? — моргая от бьющего в глаза света, зовёт он хриплым ото сна голосом. Удивительно, как он не проснулся раньше — где-то между тем моментом, когда в открытое нараспашку окно засветило яркое июньское солнце, и тем, когда его руки приподняли над головой и приковали к спинке старой железной кровати. — Доброе утро, — отзывается мягкий голос, и с его появлением тут же исчез раздражающий утренний свет — нависший над Цюань Ичженем Инь Юй попросту загораживает его собой. Можно было бы, конечно, просто зашторить окна, не зря же Цюань Ичжэнь когда-то покупал эти дорогущие икеевские шторы. Но, если честно, его полностью устраивает и чужой метод. Тем более что благодаря ему он не только видит любимое лицо так близко к собственному, но и чувствует приятное давление всего тела, усевшегося на его талию. — Доброе, — улыбается Цюань Ичжэнь и показательно дёргает руками, разнося по небольшой спальне металлический звон. — Я за что-то наказан? На тонких губах Инь Юя тоже показывается улыбка. Цюань Ичжэнь как сейчас помнит тот момент, когда увидел её впервые, на площади перед полицейской Академией, и как тогда забарабанило сердце в такт взревевшего гимна, слова которого он напрочь забыл, не смея оторвать глаз от чужой улыбки. Он не смеет оторвать их и сейчас. И не из-за того, что спустя восемь лет всё такой же влюблённый мальчишка (хотя и это, безусловно, тоже), а потому, что он слишком долго не видел её и до сих пор не может поверить, что последние полгода его жизни — это не сон. И что Инь Юй действительно не убегал от него, как только видел. А видел он его часто. И убегал — тоже. На всякий случай. — Провинился, — мычит тем временем Инь Юй, склоняя голову на бок и скользя взглядом по чужой обнажённой груди. — Ты вчера обещал прийти пораньше, а сам вернулся в полночь. — Извини, — искренне кается Цюань Ичжэнь, хотя мысли его далеки от раскаяния. Гораздо больше они увлечены тонкой талией, скрытой его растянутой тельняшкой, и округлыми обнажёнными бёдрами, сжимающими его бока. — Вчера случилось ЧП, — всё же добавляет он, облизнув сухие губы. Игривый взгляд Инь Юя моментально мрачнеет. — Что-то серьёзное? Кто-то пострадал? — Ага, — беспечно отзывается Цюань Ичжэнь. — Моя психика. Инь Юй даёт ему ощутимый щелбан по лбу и игнорирует обиженно надутые губы. — Я серьёзно. — Я тоже, — Цюань Ичжэнь слегка смещает руки, от чего снова раздаётся характерный звон наручников, ударившихся о железо. — Но если тебе меня совсем не жалко, то в качестве пострадавшего могу привести алую Lamborghini. Хотя, на самом деле, в пострадавших входит ещё Му Цин, но так как тот отказался от заявления, то перешёл просто в статус свидетеля. — Ламба босса? — Инь Юй задумчиво прикусывает верхнюю губу. Одна из многих обворожительных привычек его шисюна, по которой Цюань Ичжэнь так тосковал много лет. — Кажется, он говорил, что она заглохла. Давал мастерам из своего салона посмотреть, но те побоялись на неё даже дышать — поэтому он, кстати, ищет новых работников. А потом он, кажется, отогнал её куда-то в этот район на ремонт. Но при чём здесь ты? Действительно, при чём здесь он — примерно такой же вопрос задавал себе Цюань Ичжэнь, одновременно рассматривая выцветший календарь на двери чужого гаража и занося имена в акт. Повезло, что всех нарушителей правопорядка он знал в лицо и не терял времени на допытывание имён. Хотя вертящийся под рукой незнакомый бугай с большими коровьими глазами, совершенно не вяжущимися с его бритой черепушкой и настроем «расквасить дыню», очень напрашивался на то, чтобы и его имя попало в список камерной вечеринки. Но Фэн Синь, обнимающий держащегося за подбитую голову Му Цина, заметил взгляды участкового на своего работничка и вовремя отогнал детину в гараж к двум другим автомеханикам, поэтому в бобик загрузились изначальной компанией. А именно: всхлипывающим гражданином Соединённых Штатов Ши Цинсюанем; пытающимся успокоить его Хэ Сюанем; Фэн Синем, помогшим Му Цину забраться внутрь, и чуть ли не дышащим огнём Хуа Чэном, которого от кровопролития останавливал отнюдь не участковый с кобурой, а Се Лянь. По лицу последнего не представлялось возможным определить, хотел тот плакать или смеяться. Цюань Ичжэнь вот тоже не определился. Хотя больше всего он, конечно, хотел просто домой. Но Кэ Мо, который, вообще-то, и должен был со всем этим разбираться, из желания поёрничать над «богатеями» не давал Цюань Ичжэню сделать свою работу спустя рукава. Пришлось проводить процедуру опроса по всем правилам, и кто знает, продержался бы Цюань Ичжэнь до конца, если бы не пачка с мишками Барни, которую ему утром вручил Инь Юй и которая удачно закончилась именно тогда, когда была поставлена последняя точка в длинной и на первый взгляд бессвязной истории. На второй же взгляд цепочка разрозненных событий складывалась в цельную картину, от которой разболелась голова. Ситуация оказалась следующей. У Хуа Чэна, предпринимателя с двойным гражданством и двойным минусом на обоих глазах, начались проблемы с его приоритетным транспортным средством — автомобилем марки Lamborghini. Хуа Чэн отогнал машину в автосервис Фэн Синя. Тот профессионально выполнил свою работу и вынес вердикт: автомобиль был заправлен неправильным видом бензина и «вообще удивительно, как он проехал хотя бы километр» — конец цитаты. В свою очередь Хуа Чэн, по его же словам, никогда не заправлявший Lamborghini «неправильным» бензином, начал спорить («Орал на меня, как резанный!») с Фэн Синем, а гражданин Се Лянь, пришедший с Хуа Чэном в автомастерскую, начал успокаивать своего друга и предлагать убедиться в вердикте автомеханика самому. К этому времени появились ещё три действующих лица: гражданин Му Цин, принёсший Фэн Синю ужин, и граждане Хэ Сюань и Ши Цинсюань, увязавшиеся за первым гражданином хвостиком из кофейни, в которой тот работал. Вникнув в суть споров, новоприбывшие досадливо покачали головами, но внезапно гражданин Хуа Чэн заметил, что его так называемый дядя, то есть гражданин Соединённых Штатов Ши Цинсюань, побледнел и начал пятиться к выходу. Наконец Хуа Чэн вспомнил, что на неделе именно дяде давал покататься на своей машине. Ши Цинсюань не стал отрицать посыпавшихся на него обвинений, но посмел вслух высказать возмущение, цитата: «У тебя какая-то неоригинальная ламба, у брата бы от такого не сломалась». И без того прибывающий в крайней степени расстройства Хуа Чэн на пике эмоций схватил с пола производственный булыжник и запустил его в своего дядю, но по случайности попал в гражданина Му Цина. Увидев, что в голову его парня друга детства попал камень, гражданин Фэн Синь, тоже находящийся на взводе из-за ранее состоявшегося спора с Хуа Чэном, накинулся на того с кулаками. Хуа Чэн в свою очередь не обратил на того никакого внимания, так как был занят своим намереньем «придушить» Ши Цинсюаня. Пендоса Иностранного гражданина попытался прикрыть гражданин Хэ Сюань, в то время как гражданин Се Лянь, находящийся между двух огней, старался одновременно справиться о состоянии Му Цина и остановить его парня друга. Последнее получилось у него так себе, если судить по нескольким синякам на лице гражданина Хуа Чэна. В итоге потасовки серьёзно пострадали: гражданин Му Цин; Lamborghini, в которую случайно запустили всем, что попадалось под руку и предназначалось уворачивающемуся гражданину Ши Цинсюаню, и Toyota Camry, находящаяся на ремонте в том же помещении, где проводились разборки. Хозяин последней и набрал Цюань Ичжэня, прячась за капотом своего автомобиля. Три штатных сотрудника автомастерской в это время отсутствовали и пришли только тогда, когда шедший в соседнюю Пятёрочку Цюань Ичжэнь уже оплакивал и покупку вожделенного сырка, и вечер в компании Инь Юя. Цюань Ичжэню, если честно, вообще не хотелось со всем этим разбираться (хотя он и не должен был). Поэтому, как только вся история была слеплена в единый комок, пока Ши Цинсюань не переставая бурчал, что всё расскажет некому Пей Мину, а Хуа Чэн делал вид, что сидел на перинной подушке, а не на сотню раз обрыганной лавке обезьянника под аккомпанемент бурчащего желудка Хэ Сюаня, молодой участковый призадумался, как ему быть. По-хорошему — написать жалобу на Кэ Мо за уклонение от его прямых обязанностей. Но, так как этот человек не раз помогал ему кое в чём, Цюань Ичжэнь принялся думать дальше. Помимо оформления уплаты ущерба владельцу Toyota Camry, он мог оставить практически всех в обезьяннике за административное нарушение. Исключение составляли разве что подбитый Му Цин, к концу бессвязного сказания уже посапывающий на плече Фэн Синя и отказавшийся писать заявление на Хуа Чэна, голодный Хэ Сюань и Се Лянь, полезший в бобик только потому что, что никто другой бы попросту не смог удержать Хуа Чэна от мщения за свою «алую малышку». Всю остальную компанию пришлось бы оставить, уповая на удачу и то, что вечно спящий дежурный на этот раз подхватил бессонницу. Других камер в отделение не было — это вам, как безустанно повторял его начальник, не гостиница. Так что вероятность не обнаружить утром новые синяки и кровоподтёки на задержанных была прискорбна мала. Но никогда не равнялась нулю. — Ну ты же их там не оставил, да? — с нескрываемой надеждой в голосе спрашивает Инь Юй, внимательно выслушав «рапорт», во время которого Цюань Ичжэнь частенько прерывался, подвисая то на любимой родинке под чужим глазом, то на том, как красиво лежали тёмные пряди на бледном лбу. Ниже лица он специально не смотрел — понимал, что стоит его взгляду опуститься, и Инь Юй подумает, что он лёг спать со стволом под одеялом. — Нет, — отвечает он. — Пришлось их всех отпустить и сделать вид, что ничего не было. — Пришлось? — не понимает Инь Юй. Цюань Ичжэнь просто кивает. Он обещал не рассказывать о произошедшем никому, даже Инь Юю, а своё слово держать он умеет. Тем более когда просили такие люди, как Цзюнь У — негласный хозяин всего их города, оказавшийся мужем очень близким другом крёстного Се Ляня. О том, что любимый крестник оказался за решёткой, представившийся Мэй Няньцином крёстный не знал, но почувствовал неладное шестым чувством (и раскладом затасканной колоды таро), после чего начал обзванивать все отделения. На счастье, первым в списке был именно отдел Цюань Ичжэня, и не прошло и десяти минут, как в помещение степенно зашёл приветливо улыбающийся Цзюнь У, удерживающий своего благоверного за руку. Тот в это время уже агрессивно тыкал в Хуа Чэна пальцем и приговаривал, что «это хамло таборное ни на что не способно, кроме как учинять разгром и лупать ресницами перед моим ребёнком!». «Ребёнок», он же Се Лянь, сидел молча, прикрыв лицо ладонью, а Хуа Чэн, на удивление никак не отреагировав на оскорбления, лишь поблагодарил за излишние переживания и многозначительно кивнул Цзюнь У, когда тот махнул Цюань Ичжэню рукой, безмолвно приказывая открыть камеру. — Об этом всём — никому, — улыбнулся он участковому, на что тот понятливо кивнул. Вытянувшийся по струнке смирно Кэ Мо, притворявшийся фикусом на своём же месте работы, повторил кивок. На этом и разошлись. — Извини, что не предупредил о том, что задержусь, — притираясь к лёгшей на щеку ладони, бормочет Цюань Ичжэнь. — Было уже поздно, не хотел будить тебя звонками. — Ничего страшного, — успокаивает Инь Юй и скользит ладонью выше, зарываясь пальцами в каштановые кудри. — Я же знаю, что у стражей правопорядка бывают всякие непредвиденные ситуации. В его голосе нет грусти, но сердце Цюань Ичжэня всё равно тоскливо сжимается, хотя шисюн и сто раз повторял, что он давно разочаровался в правоохранительных органах и больше не стремится в них попасть. Сейчас, может, и не стремится, но пять лет назад он был лучшим выпускником Академии, в которой они и познакомились. Цюань Ичжэнь был младше на несколько лет и с первого дня обучения присосался к перспективному старшекурснику. Инь Юй с благосклонной улыбкой принимал всё внимание, хотя поначалу не особо стремился отвечать таким же интересом. Но через полгода он всё же пал перед наивным добродушием огромного мальтипу, а ещё через год — и вовсе упал под него. Те полгода, что они встречались, были лучшими в жизни Цюань Ичжэня. Он никогда не влюблялся до знакомства с Инь Юем, но уже понимал, что то, что он чувствовал к своему спокойному и миролюбивому шисюну — было тем самым, что в фильмах называли «однажды и навсегда». Он совершенно не мог представить, что существовало нечто, что могло их разлучить. И поэтому мир решил представить это за него. В то время Инь Юй уже был на последнем курсе и точно знал, какое место и работа его ждали. Цюань Ичжэнь так гордился им, что сам не покладая рук готовился к экзаменам и практике, мечтая в будущем работать вместе с шисюном. Вот только ни работать, ни даже видеться им ещё долгое время не пришлось. Инь Юй всегда был человеком, безукоризненно следующим правилам, и за это многие из его однокурсников, поступивших в Академию МВД с мечтами о горах отмытых бабок, откровенно его презирали. Но Инь Юй игнорировал все насмешки и не прогибался ни под кого до тех пор, пока это напрямую не угрожало его безопасности. Или безопасности других. Цюань Ичжэнь знал о произошедшем только из материалов дела: ничего особенного, просто какой-то агрессивный нарик, тёмная подворотня, беззащитная девочка-подросток и удачно шедший мимо парень, услышавший мольбы о помощи. Не будь тот даже будущим полицейским, Инь Юй всё равно не смог бы пройти мимо как ни в чём ни бывало, и потому, конечно же, кинулся девочке на помощь. По данным в последствии показаниям пострадавшей, вокруг не было ни единого источника света, а нападавший оказался настолько агрессивен, что не пожелал отпускать свою «добычу» ни после вполне спокойных просьб со стороны защитника, ни после угрозы вызвать полицию. Как обычно и случалось в таких ситуациях, завязалась драка. Инь Юй бил не сильно и не то чтобы метко. Он отлично помнил, кто он и кем собирался стать, но нападавшего «настолько шатало», что тот будто специально подставлял свою «рожу» под кулак. Итогом потасовки стал слабый, но сокрушающий толчок, после которого несостоявшийся насильник улетел к гаражам и больше не подал признаков жизни. Увы, не фигурально. Он так удачно ударился темечком о валявшийся возле гаража кирпич, служивший подпором воротам, что раздробил себе череп и почти моментально умер. Вот так некрасиво и неказисто мир решил их развести. Будучи сиротой, Цюань Ичжэнь чуть не вырвал себе все волосы, пытаясь понять, где взять денег на хорошего адвоката. Но Инь Юй, выглядевший призраком настоящего себя на единственном вымоленном свидании и выбивший обещание не звонить его родителям, лишь сухо заявил, что ему будет достаточно адвоката от государства. Но этого не было достаточно — померший ублюдок, по всем канонам сериалов, оказался любимым сынком богатея из соседнего города, и то, что папаша сделает всё, чтобы «убийца» его сына отмотал срок, понимали и Инь Юй, и Цюань Ичжэнь. Единственное, что не мог понять последний, так это то, почему шисюн никак не хотел бороться и совсем, совсем-совсем, не смотрел на него. Ни на свидании, ни в зале суда, с учётом показаний свидетельницы и видеозаписи с камер наблюдения на одном из соседних гаражей, вынесшем четыре года отбывания в колонии общего режима. Ни тогда, когда его уводили под конвоем, а глаза Цюань Ичжэня застилало от дурацких, злых слёз. «Почему ты не хочешь видеть меня? Я сделал что-то не так? Ты злишься, потому что я не смог добиться оправдательного вердикта?» — примерно так начиналось каждое его письмо, отправленное в колонию и ни разу не получившее ответа. В тот первый месяц Цюань Ичжэнь написал их столько, что Наньгун Цзе, тогда только устроившаяся на «Почту», проникнувшись к нему сочувствием, начала обменивать каждое письмо на конфету — в качестве утешительного приза за отсутствие обратного конверта. Конверта, который за три года так и не пришёл. Сначала Цюань Ичжэнь был зол и расстроен. Зол на себя, потому что не смог сделать для любимого человека больше. И расстроен, потому что Инь Юй, очевидно, ненавидел его. Через ещё пару месяцев, в течении которых его чуть не отчислили за пропуски и упавший уровень подготовки, для него стало очевидно другое — Инь Юй не отвечал ему не потому, что в чём-то винил. А потому, что считал виноватым себя. Это же его шисюн! Винить себя из-за того, над чем он был не властен, — это ведь так в его духе! Инь Юй мог хоть триста раз понимать и знать, что не «превышал мер самозащиты» и подонок сдох по чистой случайности — и всё равно корить себя за то, что отобрал чью-то жизнь вместо того, чтобы защищать её. И пусть та жизнь была никчёмной и он на самом деле спас беззащитную девушку, благодарно рыдающую даже в зале суда, Инь Юй всё ещё мог думать, что он убийца. А убийца в его глазах не был достоин ни любви, ни сочувствия. Как только эта мысль наконец созрела в голове, Цюань Ичжэнь избивал грушу несколько часов, представляя на её месте себя, а затем, едва успев обмыться, тут же помчался писать новое письмо. На которое, конечно же, тоже не получил ответа. Но больше Цюань Ичжэнь не сдавался и исправно писал раз в неделю. Рассказывал, что хотел отчислиться, потому что его изначальной мечтой была работа с ним, Инь Юем, а раз этому больше не суждено было сбыться, то он и подумал, что ему это больше не нужно. Затем он долго извинялся. За то, что был глупым, за то, что его не было в тот вечер рядом. Наконец за то, что начал предавать их общую мечту — закончить Академию и стать достойными ношения полицейских мундиров. О последнем он, впрочем, старался писать не так много — чувствовал, что Инь Юю будет больно от постоянного напоминания о том, к чему он больше не сможет прикоснуться. Но и так же на подсознательном уровне Ичжэнь знал, что, если в письмах не будет ничего об учёбе, шисюн, того и гляди, подумает, что его отчислили. Почему-то он был уверен, что, несмотря на отсутствие ответов, все его письма читали. Что несмотря на то, что его просьбы в свиданиях постоянно отклонялись, — по нему скучали. Что, даже не сказав ни единого слова перед тем, как выйти из зала суда, — мысли Инь Юя были о том, что ему жаль, что он покидал его. И когда спустя три года непривычно сияющая улыбкой Наньгун Цзе вдруг протянула ему белый конверт, Цюань Ичжэнь, ноги которого на мгновение подкосились, ещё раз подумал — да. Инь Юй его всё ещё любил. Он читал. Он помнил. Просто ему было нужно немного времени, чтобы свыкнуться с выросшей перед ними колючей преградой, а так ничего страшного. Совсем ничего страшного, ведь он всё ещё думал о своём преданном мальтипу, о его руках, о его улыбках и подгоревших творожных запеканках по утрам в выходные, об их походах в тир. О них. Всё это толпилось в голове Цюань Ичжэня, пока он судорожно пытался вскрыть конверт трясущимися руками так, чтобы не порвать драгоценное письмо, в котором ожидал увидеть всё то, о чём он думал, и в котором не оказалось ничего из этого. На простом белом листке А-4 было распечатано уведомление об убытии гражданина Инь Юя из данного ФКУ. Ниже приписывалось, что все новые письма, адресованные на имя гражданина Инь Юя, будут возвращены отправителю. Заметившая его побледневшее лицо Наньгун Цзе вышла из-за стойки, сама прочла письмо и затем, поджав губы, сунула в руки горсть шоколадных конфет, жуя которые, Цюань Ичжэнь совсем не ощущал вкуса. Весь его привычный за три года мир смялся, как обёртка от конфеты и ещё недавно долгожданный конверт. В уведомлении, конечно же, не было написано, когда именно Инь Юй был освобождён, и в голове против воли начали зарождаться мысли, что все его письма в последние месяца, а может и год, на самом деле не были прочитаны или доставлены. Возможно, их и вовсе никогда не читали и всю эту связь между ними он просто выдумал. Но стоило последней конфете прожеваться, а Наньгун Цзе отойти от него, сидящего на скамейке, чтобы продать заглянувшей на почту бабуле новые выпуски выписываемых ей журналов и газет, как голова Цюань Ичжэня очистилась, и он понял: нет. Не могло такого быть. Во-первых, не могла так долго принимать письма без получателя, а сам получатель, даже несмотря на то, что не отвечал, не мог не читать их. Инь Юй всегда был слишком бережным и осторожным к чувствам других и ни за что бы не позволил себе игнорировать их. Тем более — Цюань Ичжэнь был в этом практически уверен — когда собственные чувства были такими же, только утоптанными приговором и тяжестью накрученной вины. Когда Наньгун Цзе освободилась и нерешительно взглянула на него, то наверняка поразилась произошедшим с ним переменам. Ещё пять минут назад на нём лица не было, а сейчас на губах уже играла предвкушающая улыбка, а золотые глаза блестели золотом. Цюань Ичжэнь пружинисто встал, от всей души поблагодарил за конфеты и понёсся домой. На душе больше не было боли или печали — их смело собой надеждой. Надеждой на то, что Инь Юй не оповестил о своём досрочном освобождении просто потому, что хотел сделать ему сюрприз. Думая об этом, Цюань Ичжэнь буквально взлетал по ступенькам на третий этаж их когда-то совместно снимаемой квартиры, ожидая увидеть за столом чуть сгорбленную фигуру, как обычно греющую вечно мёрзнущие руки о кружку с чаем. Но, конечно же, никого на кухоньке не было, кроме плесени на недоеденном салате в холодильнике. Цюань Ичжэнь усилием воли подавил в себе разочарование, шумно выдохнул и пошёл выкидывать салат, мысленно ругаясь на себя за излишние ожидания. Конечно, шисюна здесь не было. У него ведь даже ключей не осталось — те висели все три года в прихожей на вешалке, светя брелоком с чёрным котёнком, и от размышлений об этом пружина в груди медленно ослабла, пока губка в руках старательно натирала салатницу. С того момент не были ни дня, чтобы, возвращаясь домой с учебы, тренажёрного зала или магазина, сердце Цюань Ичжэня не замирало на миг от ожидания увидеть на рассохшейся лавочке у подъезда того, кого оно жаждало увидеть больше всего, и, в очередной раз не найдя которого, продолжало работать в обычном ритме. В Цюань Ичжэне жила твёрдая вера. Вера, что рано или поздно он увидит бледную кожу, тёмную родинку под левым глазом и узкие плечи. Услышит тихий, но приятный слуху голос, почувствует на своих щеках ласковые прикосновения и сможет уткнуться носом в растрёпанные волосы, сжав тонкое тело в медвежьих объятиях. Он не раз представлял, как изменился за это время его шисюн. Стал ли тот худее в колонии или наоборот смог закалить своё тело? Какая теперь у него была причёска: подлиннее или покороче? Кусал ли он до сих пор губы? Заламывал ли пальцы? Любил ли он его, Цюань Ичжэня, до сих пор? Он развлекал себя этими мыслями на ряду с придумыванием предлогов, почему Инь Юй ещё так и не объявился. В первый месяц это была поездка к родителям в глубь страны, которые отзванивались лишь на Новый Год и, таки узнав о произошедшем с сыном, никак не поучаствовали и не приехали на судебное разбирательство. Затем была мысль, что шисюну нужно время побыть одному после трёх лет, когда чуть ли не каждое его действие находилось под надзором. Потом Цюань Ичжэнь изводил себя мыслями, что с ним что-то случилось, потом… Потом наступила глухая тишина. В голове, в груди, в нём всём. Он закончил Академию практически с отличием. Кажется, даже улыбался на вручении дипломов. А затем на вечеринке выпускников залил в себя столько водки, что все однокурсники только диву давались, как он смог устоять на ногах. Многие захотели его перепить. Ни у кого не получилось. Как и у водки не получилось затушить, заглушить боль, обеззаразить. Ведь говорили же на уроках и в детдоме, что спирт убивает микробов в ране, так почему, почему ему всё ещё было так больно? Почему Инь Юй не вернулся к нему? Почему больше не хотел его? Эти же вопросы вспыхнули в мозгу с ещё большей силой, когда Цюань Ичжэнь, уже как полгода служащий участковым, внезапно увидел в одном магазинчике до боли знакомый затылок. В тот день он шёл с заявлением о домашнем насилии в папке под подмышкой и едва сдерживался, чтобы не вернуться в квартиру пострадавшей и не расквасить лицо пьяной морды, посмевшей поднять руку на своих жену и детей и беззаботно храпящей харей в диван. Вдруг ему захотелось воды, но, зайдя в ближайший магазинчик и приветственно кивнув знакомой продавщице, он так и застыл, не веря своим глазам. Инь Юй действительно поменялся. Он и раньше никогда особо не выделялся, предпочитая обычную одежду, обычную причёску и обычный стиль жизни. Но теперь он будто и вовсе обрёл магию отведения от себя чужих взглядов, потому что даже если посмотреть на него — не увидишь. Но Цюань Ичжэнь видел. Видел впервые за почти четыре года, видел его спину, скрытую тёмной ветровкой, видел торчащие из-под серой кепки волосы, отросшие почти по плечи. Видел, как нетерпеливо постукивал носок в затасканных белых кроссовках, пока девушка за прилавком неторопливо взвешивала что-то на весах. Цюань Ичжэнь видел его, своего Инь Юя, того, по кому истосковался и чьи ключи до сих пор висели на вешалке, дожидаясь своего обладателя, и не смог сдержать набежавших на глаза слёз, когда сдавленно позвал: — Шисюн… Инь Юй вздрогнул так, будто вместо слов ему между лопаток прилетела пуля. Сквозная и ранящая так, как ранил Цюань Ичжэня взгляд серых глаз, расширившихся и наполненных таким первородным ужасом, будто Цюань Ичжэнь был восставшим из мёртвых. И что ж, возможно он и был. Потому что то, как забилось сердце, как закружилась голова, как вмиг пересохло в горле — всё это оказалось настолько позабытым, словно он умер там, в зале суда, глядя в спину удаляющегося осуждённого, и вновь ожил только сейчас, спустя года, делая нетвёрдый шаг в сторону застывшего изваянием Инь Юя. Но как только тот заметил движение в свою сторону, то мгновенно дёрнулся. И не успел ошалевший Цюань Ичжэнь, всегда славящийся хорошей реакцией, даже моргнуть, как Инь Юй уже проскочил мимо него к двери и скрылся за ней на улице, оставив недоумённую продавщицу с пакетом в руках, а участкового — с невольно протянутой вперёд ладонью. — Так и знала, что он мутный какой-то, — громко вздохнула девушка, выводя Цюань Ичжэня из ступора. — Ишь как помчался. Тебя испугался, поди? Обычно Цюань Ичжэня всегда умиляло, как эта молодая девушка старательно отыгрывала образ бывалой продавщицы «у дома», используя бабушкинский акцент и давно вышедший из моды макияж, но в тот момент он только и смог, что мотнуть головой. Фуражка на взмокшей от потрясения голове немного съехала на бок. — Нет, он… — смочив горло кислой слюной, он продолжил: — Он не мутный. Наверное, просто в туалет приспичило. Продавщица задумчиво промычала: — Эвоно как, — и начала доставать несостоявшуюся покупку из пакета. — Подожди, — внезапно остановил её Цюань Ичжэнь. — Что он хотел купить? Удивлённая его вопросом девушка молча показала ему раскрытую ладонь, на которой лежала горстка конфет. Таких же, какие ему все три года давала Наньгун Цзе, когда он заходил на почту, чтобы отправить письмо. Горло вновь сжалось, но Цюань Ичжэнь, выдохнув, наконец вспомнил об этикете, снял фуражку и попросил: — Пробей их мне. Наньгун Цзе расплылась в улыбке, когда увидела его, приняла конфеты и, сунув ему в руки кружку с чаем, проницательно спросила: — Случилось что-то хорошее? Сидящий с ней в комнате для персонала Цюань Ичжэнь кивнул и почувствовал, как на глаза вновь навернулись слёзы. Но они не были горькими — наоборот. Слизывая их с губ вместе с шоколадом подтаявших конфет, он чувствовал облегчение. Может быть, знай хоть кто-нибудь о его чувствах, этот кто-нибудь посчитал бы его идиотом. Ведь как можно было быть спокойным из-за того, что человек, которого он любил и ждал, испуганно убежал, едва их взгляды встретились? Но для Цюань Ичжэня главное, что его шисюн в принципе в порядке. Волей-неволей, а мысли, что с тем что-то случилось, прокрадывались в голову вместе с ночными кошмарами, и увидеть его теперь оказалось самым лучшим успокоением. А то, что сбежал — это ведь ничего страшного. Шисюн всегда был застенчивым. Наверное, просто переволновался от неожиданности и потому дал дёру, и хоть на этот раз Цюань Ичжэнь и прирос к полу, не найдя в себе сил кинуться следом, в следующий раз он обязательно перехватит его за талию и прижмёт к себе так крепко, что тот даже дёрнуться не посмеет. Но Инь Юй смел не только дёргаться. Он себя в принципе не позволял поймать. Сколько бы раз Цюань Ичжэнь не настигал его на своём районе, выведав, что шисюн жил где-то на окраине города, — каждый раз тот мастерски скрывался, заставляя участкового одновременно скрипеть зубами и восхищаться чужой пронырливостью. Учась на следователя и в бытность студентом обожая изучать материалы дел, происходящих в их городе, Инь Юй отлично знал, как и где скрыться, чтобы тебя не смогли найти. Но Цюань Ичжэнь тоже не был бездельником в Академии. Пускай он и не знал город так же хорошо, но ему были прекрасно известны те, кто знал. Люди без определённого места жительства, гордо именующие себя вторыми стражами порядка в своём районе, за пакет продуктов с радостью рассказывали, кто, где и с кем. От них Цюань Ичжэнь узнал, что Инь Юй заглядывал на его район почти каждый день и почти каждый день захаживал в один и тот же двор. Нехорошее предчувствие обручем стянуло грудь, но Цюань Ичжэнь не стал себе ничего надумывать, продолжая с помощью уличных «коллег» добывать всё новую и новую информацию. Так, спустя месяц, ему стало известно, что Инь Юй работал на небезызвестного в их городе Хуа Чэна, гражданина Соедённых Штатов, а также Российской Федерации, любящего рассекать дороги на алом Lamborghini и имеющего странную слабость к гражданину Се Ляню, в двор которого Инь Юй как раз-таки частенько и заглядывал. Этот факт здорово затушил возгорающиеся было ревность и подозрительность, но не то чтобы успокаивал: даже зная, где и примерно когда появлялся шисюн, всё, что успевал увидеть Цюань Ичжэнь, — это серую кепку и торопливые шаги прочь, перерастающие в бег. Так прошло ещё полгода, а радость, поселившаяся в сердце от знания, что они были в одном городе, постепенно стихала, перекрываемая невесёлым фактом: Инь Юй не желал его видеть. Как бы Цюань Ичжэнь не окрикивал его, сколько бы не подкидывал записок в почтовый ящик (о да, он узнал его адрес; правда, шисюн после каждой весточки менял место проживания, но Цюань Ичжэнь больше не гнушался использованием своей власти и связей, чтобы снова и снова находить его) и сколько бы раз не сталкивался со всеми, кто знал Инь Юя в лицо и мог бы стать невольным связующим в их встрече, — каждый раз Цюань Ичжэнь оставался ни с чем, а котёнок на брелоке в прихожей при возвращении в квартиру, предоставленной ему государством как сироте после смерти одинокой хозяйки, смотрел ещё жалостливее, чем прежде. И, возможно, Цюань Ичжэнь давно бы опустил руки, но было кое-что, что заставляло его из раза в раз искать любимое лицо на улицах. Непонимание. Он просто не мог представить, сколько же Хуа Чэн должен был платить Инь Юю за его услуги информатора, чтобы тот соглашался возвращаться в район, где его в любой момент мог настигнуть тот, кого он не желал видеть. И пусть у Хуа Чэна денег куры не клюют, Цюань Ичжэнь знал, что Инь Юй никогда не был тем, кто готов ради обогащения наступать себе на горло. Разве что… Разве что тюрьма изменила его настолько, что Цюань Ичжэню теперь попросту бесполезно выискивать в знакомых чертах знакомого человека. Но он, как упрямый баран, не хотел в это верить. Будь всё так, шисюн бы не стал его избегать — у него просто не оказалось бы на это причин. Цюань Ичжэнь не мог его никак обидеть, а сам Инь Юй был перед ним чист со стороны правопорядка и закона. Единственным, что могло быть причиной его игры в прятки и спринтерские забеги, — это стыд и вина, которые не дали ему посмотреть на Цюань Ичжэня в суде и ответить на десятки его писем. А раз эти чувства остались при нём, вряд ли колония изменила шисюна настолько, что тот не смог отказаться от такой неудобной работы, выполняемой им сейчас. Приходя к этому выводу, Цюань Ичжэнь позволял себе очередную слабость — веру в то, что Инь Юй на самом деле хотел встречаться с ним хоть как-то и потому продолжал наведываться туда, где молодой участковый был «царём и богом». Но даже держа в голове эту мысль, Цюань Ичжэнь всё равно ловил себя на том, что хотел сдаться. Оставить Инь Юя в покое, забыть их отношения, их совместные вечера, их поцелуи и одно дыхание на двоих. Забыть их, которые были так похожи на «однажды и навсегда». Но то ли вселенная смилостивилась над ним, то ли это было настоящее новогоднее чудо, но, поднимаясь в лифте многоквартирного дома 30 декабря, чтобы в последний раз в текущем году сделать предупреждение дебоширам, на которых жаловалась вся лестничная площадка, он, оторвав взгляд от папки с документами, не поверил своим глазам, когда так близко увидел чужие — распахнутые и паникующие. — Шисюн, — выдохнул Цюань Ичжэнь неверяще, и со звуком его голоса замерший Инь Юй отмер, развернулся, чтобы вылететь из лифта, но едва не впечатался лицом в уже закрывшиеся створки. Не долго думая, он влепил ладонью по всей приборной панели с кнопками, видимо, надеясь, что как-нибудь попадёт на кнопку открытия дверей, но вместо этого лифт дёрнулся и поехал вверх, мигнув лапочками, которые через пару секунд совсем потухли, а какое-либо движение прямоугольной коробки в шахте — прекратилось. Цюань Ичжэнь буквально слышал, как сильно билось чужое сердце. Его собственное тоже подпрыгнуло в горло, ладони вспотели, сминая листок на планшетнике, а из горла снова вырвалось молящее: — Шисюн… О чём он умолял, Цюань Ичжэнь и сам не знал. О том ли, чтобы на него посмотрели в темноте, подсвечиваемой лишь светом авариной таблички под потолком, или же о том, чтобы его не боялись. Может, и обо всём вместе. — Я не шисюн тебе больше, — внезапно прошуршал тихий голос, и всего Цюань Ичжэня окатило волной мурашек. Он впервые за четыре года слышал этот голос, чистый и не искажённый на редких видео, которые он пересматривал каждый день по кругу. Впервые Инь Юй реагировал на него с тех пор, как ему вынесли обвинительный приговор. — Больше нет, — не стал спорить Цюань Ичжэнь, надеясь, что его голос не дрожал так же, как всё его нутро. — Но я бы хотел продолжать звать тебя так, если ты не против. — А если против? — глухо отозвался Инь Юй. Цюань Ичжэнь улыбнулся и искренне пообещал: — Тогда я не буду. Повисла тишина. Душная из-за учащённого дыхания, и давящая из-за застрявшего лифта. — А если я скажу, что больше не хочу тебя видеть? Цюань Ичжэнь не удивился этому вопросу. Наверное, он его даже ждал. Но всё равно не смог сдержать шумного выдоха, когда, невольно прикрыв глаза и сжав в руках планшет, ответил: — Тогда мне, наверное, придётся повеситься. Это не было манипуляцией, провокацией или шуткой. Он давно пришёл к подобному решению. Возможно, если бы полгода назад он не встретил Инь Юя, то рана бы кое-как затянулась, оставив после себя уродливый шрам. Но теперь весь Цюань Ичжэнь был незаживающей раной, измотанной ожиданиями и непониманием оболочкой, существование которой продолжалось только на надежде, что однажды тонкие пальцы снова снимут с крючка ключи, губ коснутся чужие, а на старую, но удобную кровать вернётся вес второго тела. Если этого всего так и не случится, то что ж. Цюань Ичжень был готов вернуть квартиру государству. Из размышлений его вырвал звенящий от эмоций голос: — Ты в своём уме? На губы против воли наползла дурацкая улыбка. — Нет. — Вижу, — рыкнул Инь Юй. — Если повесишься, я тебя с того света достану и повторно убью. От этой угрозы сердце сладко защемило, а надежда, дремлющая в шёлковом коконе, начала потихоньку распускать крылья. — А ты правда больше не хочешь меня видеть? — спросил Цюань Ичжэнь, без сожалений кидая планшетник на грязный пол лифта и переступая его на пути к прижавшемуся к стенке молодому мужчине. Даже без достаточного освещения было заметно, насколько у Инь Юя сильные синяки под глазами и как поджаты губы, разомкнув которые, тот едва слышно прошептал: — Не хочу. — Цюань Ичжэнь остановился, напряжённо вглядываясь в его лицо. Инь Юй сглотнул и отчаянно зачастил: — Не хочу тебя видеть, не хочу тебя помнить, не хочу скучать по тебе. Не хочу видеть во снах твою улыбку и знать, какая на вкус твоя кожа. Не хочу думать, насколько испоганил твою жизнь, просто появившись в ней. Не хочу сейчас находиться рядом с тобой и всё это говорить!.. Не хочу, не хочу, чёрт возьми, любить тебя до сих пор!.. Может быть, он хотел сказать что-то ещё. Может быть, даже что-то важное. Но Цюань Ичжэнь решил, что если и было что-то важнее, чем сократить отделявшее их друг от друга расстояние и сжать горячими ладонями горячие щёки, мокрые от брызнувших слёз, то оно сможет подождать. Как ждало всё то отчаянное и больное, что он невольно вложил в поцелуй, от которого Инь Юй сначала попытался уйти, а затем, вцепившись пальцами в кудрявые волосы и сбив фуражку на пол, стал отвечать так, что весь мир замер вместе с лифтом. Жарко вылизывая чужой рот и прижав дрожащее тело вплотную к себе, Цюань Ичжэнь совершенно забыл, куда шёл, для чего и кем вообще был. Всё, что он знал, сводилось к обожаемому телу в его руках, к накопленным знаниям о том, где его стоило сжать, чтобы было приятнее, и как скользить языком по шее, чтобы в штанах стало ещё более мокро и грязно. Их вытащили из лифта через сорок минут. Ремонтник, явно недовольный рабочей сменой прямо перед главной попойкой года, сменил гнев на милость, как только увидел форму участкового и его недовольный взгляд. Несчастному работяге было невдомёк, что на него злились не за то, что он так долго возился с освобождением представителя власти, а потому, что этого представителя освободили в принципе — двигая головой между ног поскуливающего Инь Юя, сжимающего его кудри до боли, Цюань Ичжэнь мечтал остаться в этом душном лифте и в этом моменте на век. Хотя затем последовали и более приятные моменты. Правда перед ними Цюань Ичжэню пришлось вовремя навострить свои мальтипские уши и схватить вновь попытавшегося сбежать мужчину за руку, а затем, вкинув его на заднее сиденье своей старенькой, но бодрой Subaru, закончить начатое в лифте. Чтобы потом, привезя присмиревшего Инь Юя к ним домой, поклониться его телу там же, где он делал это в первый и последний их раз. Утром Инь Юй сбежать не пытался. Просто лежал на спине, разглядывая трещинки на потолке, а заметив, что Цюань Ичжэнь проснулся и пристально вглядывался в его лицо в поисках сожаления о произошедшем, просто повернулся к нему и заговорил. Тихо, как и обычно, плавно и так долго, что у Цюань Ичжэня отнялась рука, на которой он лежал, пока слушал и не смел пошевелиться. Инь Юй рассказал о том, что действительно не мог простить себя за смерть человека, пусть и такого отброса. Будь это во время работы, будь он вооружён, говорил он, это ощущалось бы иначе. Но при тех обстоятельствах волна ненависти к себе за неспособность действовать аккуратно накрыла его так, что Инь Юй, оказывается, всегда корящий себя за «соблазнение» Цюань Ичжэня, решил просто вычеркнуть себя из его жизни. Он и без того считал себя недостойным его, а когда ещё и запятнался приговором — и вовсе повесил на свою шею чуть ли не все мировые грехи. По крайней мере, так для него всё ощущалось. В колонии же было не то что бы плохо. Там не творилось таких ужасов, какие показывали в сериалах по НТВ и России 1. Наверное, во многом из-за того, что это было учреждение общего, а не строго режима. Но одичавшие и жестокие люди жили и рядом с ним, и потому Инь Юй провёл не одну бессонную ночь, прежде чем научился просыпаться от любого звука рядом, готовясь защищаться при возможности. Еда была так себе, сигареты — роскошь. — Ты теперь куришь? — просто спросил Цюань Ичжэнь, разглядывая родинку под глазом. Инь Юй отрывисто кивнул. — Курю. Ты против? Цюань Ичжэнь был. Он с детства ненавидел запах табака, потому что почти все нянечки в детдоме курили и воняли уши, когда они грязными руками выворачивали их в наказание, но… — Кури, — выдохнул он в чужое оголённое плечо. — Потом всё равно бросишь. Инь Юй не стал уточнять, откуда у него была такая уверенность, и продолжил свой рассказ о том, что был спокойным и трудолюбивым в тюрьме, но при случае мог дать отпор. За первое его ценили сотрудники колонии, за второе — не задирали другие осуждённые. Всё текло своим чередом, серые дни сменялись серыми ночами, и только новые письма были лучиком солнца в повседневности Инь Юя. Когда тот признался, что прочитал их все и на все ответил, но не решился отправить свои откровения, на глаза Цюань Ичжэня навернулись слёзы. Инь Юй заметил их не сразу, продолжая говорить о том, как вышел досрочно и как еле сдержался, чтобы не поехать сразу к нему, но когда заметил — тут же потянулся к его лицу рукой и стёр солёные дорожки. Цюань Ичжэнь прильнул к шершавой ладони, поцеловал линию жизни на ней и гнусаво, но чётко прошептал: — Я больше никогда и ни за что не позволю тебе думать, что ты мне не нужен. Инь Юй громко выдохнул, но ничего не сказал поперёк. В том, как влажно заблестели его серые глаза за скрывшими их длинными ресницами, Цюань Ичжэнь увидел для себя согласие. С тех пор прошло больше полугода, и за это время Цюань Ичжэнь вспомнил, что значило быть живым. Инь Юй вернулся в их когда-то общую квартиру, теперь полноценно принадлежащую им, и позволил прочитать все сохранённые и не отправленные ответы на письма. После их прочтения Цюань Ичжэню пошёл на совещание в отделение с опухшим лицом и говорил всем, что это от аллергии на мёд, не собираясь никому рассказывать, что ревел несколько часов к ряду. На кухне и в спальне появляются пепельницы, и хоть Цюань Ичжэнь придерживается здорового образ жизни и морщится от едкого запаха, он оказывается слишком слаб перед тем, как сидящий на нём Инь Юй, одетый лишь в одну его тельняшку, грациозно тянется к прикроватной тумбочке, берёт с неё тонкую сигарету и, зажав ту между губ, аккуратно прикуривает, дрожа ресницами и выглядя в этот момент так, что Цюань Ичжэнь прощает ему всё: и курение в спальне, и годы изводящего их обоих молчания, и даже наручники на собственных запястьях. Хотя о последних, конечно, хочется узнать чуточку больше. — Если я оправдан в твоих глазах, может, всё же отпустишь меня? — спрашивает он, наблюдая, как тонкая струйка дыма вырывается из желанного рта. Инь Юй нечитаемо смотрит на него сверху вниз, отогоняет дым взмахом ладони и, наклонившись так, что задержавший дыхание Цюань Ичжэнь сквозь укрывавшую его простынь чувствует, насколько обнажённая и горячая находящаяся на его животе промежность, выдыхает прямо в приоткрытые губы: — Нет уж. Внутренности Цюань Ичжэня скручивает раскалёнными плетями, а руки против воли дёргаются, нарушая интимную тишину. Ну или же наоборот — подогревая атмосферу. — Я провинился в чём-то ещё, да? — предполагает Цюань Ичжэнь, в этот момент готовый признаться в любом грехе, лишь бы Инь Юй продолжал на него смотреть так, а его пальцы, не держащие тлеющую сигарету, едва касаясь бегали по его голой груди, иногда останавливаясь и сжимая очерченные мышцы. — А ты воспринимаешь наручники только как акт наказания? — Инь Юй делает новую затяжку и коротко усмехается. — Может быть, я наоборот хотел тебя поощрить. От этих слов и без того полувставший член Цюань Ичжэня встаёт в боевую готовность так, что если бы сидящий на нём человек сейчас обернулся, то ни сжавшее плоть бельё, ни тем более лёгкая простынь не смогли бы скрыть ярко выраженный бугор. — А для этого… поощрения обязательно лишать меня возможности коснуться тебя? — сглотнув вязкую слюну, уточняет он понизившимся голосом. Инь Юй склоняет голову к плечу и снова закусывает верхнюю губу. В его глазах мелькает неуверенность. — Тебе не нравится? — тихо спрашивает он и скользит взглядом наверх, где чужие руки надёжно зафиксированы наручниками. Последние лежали в рабочей форме и взять их составляло секундное дело, но до этого утра Цюань Ичжэнь даже не думал использовать их подобным образом, а не только на нарушителях правопорядка. Но это совсем не значит, что ему это не нравится. — Всё в порядке, — успокаивает он, немного поёрзав, пока Инь Юй наклоняется и стряхивает пепел в пепельницу на тумбочке. Есть что-то такое в том, что он может смотреть, но не трогать, но… — Главное, чтобы я тебя чувствовал. Уголки чужих губ растягиваются в лёгкой, но радостной улыбке, и Инь Юй, наклонившись, чмокает молодого участкового в губы. Цюань Ичжэнь слизывает горечь с чужого рта, но, когда поцелуй грозит стать более глубоким, Инь Юй быстро отстраняется и шепчет: — Подожди, — а затем, проминая мягкую пружину старой кровати, стекает с пылающего желания тела. Тельняшка слегка задирается, давая возможность увидеть обнажённую промежность, и от вида того, как Инь Юй быстро одёргивает ткань вниз, а та всё равно топорщится в месте, где её натягивает на себя вставший член, Цюань Ичжэнь невольно двигает бёдрами вверх, от чего двигается всё его тело. Наручники снова ударяются о железную спинку кровати. — Подожди, — повторяет Инь Юй с плохо скрываемой улыбкой и взглядом, направленным прямиком на чужой пах. — Мне нужно почистить зубы, а потом… — Плевать, — нетерпеливо обрывает его Цюань Ичжэнь. — Можешь не чистить, мне всё равно. — А мне — нет, — хмыкает Инь Юй и, потушив сигарету, направляется к выходу из спальни. — К тому же, мой образ не совсем завершён. Цюань Ичжэнь не успевает спросить, что это значит, когда Инь Юй лёгкой походкой покидает комнату и скрипит дверью в ванну. В очередной раз мысленно напомнив себе смазать петли во всей квартире, слегка вытянувший шею Цюань Ичжэнь со вздохом падает головой на подушку и смотрит в потолок. Между ног ноет, хочется повернуться на живот и потереться о матрас, как нуждающаяся собака, и чтобы вернувшийся Инь Юй, застав эту картину, понял, как сильно он хотел его. Но Цюань Ичжэнь знает, насколько потом больно будет рукам, проверни он подобное. И если он, в принципе, может потерпеть, то Инь Юй, который наверняка начнёт корить себя за то, что вообще задумал подобные игры, — нет. Поэтому он лежит, прислушиваясь к звуку льющейся воды из ванной и весёлым крикам детей с площадки во внутреннем дворе, долетающих в комнату через открытое окно вместе с ароматами жаркого летнего утра. В самой квартире пахнет сигаретами, а ещё чем-то отдалённо знакомым, что Цюань Ичжэнь уже почти хватает за хвост разгадки, но без сожалений выпускакт, как только слышит шаги босых ног по старому паркету и опускает взгляд вниз. От представшей глазам картины воздух моментально выбивает из лёгких. — Шисюн… — выдыхает Цюань Ичжэнь, хотя и обещал Инь Юю не называть его так больше. Но как это возможно? Как Цюань Ичжэнь может сдержать это прозвище, когда прямо перед ним, одетый всё в ту же тельняшку, никак не скрывающую стояк, стоит его шисюн, на голове которого красуется фуражка? Его, Цюань Ичжэня, фуражка, к которой Инь Юй лишний раз не прикасается, думая, что никто не замечает его тоскливые взгляды. — Теперь всё готово, — с бодростью, выдающей его нервозность, объявляет тот и, подойдя к кровати с ошарашенным его видом Цюань Ичженем, добавляет: — Сегодня я беру на себя ваши должностные обязанности, господин участковый, и буду разбираться с беспорядками. Видя подобное в порно, Цюань Ичжэнь всегда испытывал какое-то отторжение и искренне не мог понять, как нечто подобное могло нравиться и возбуждать. Но прямо сейчас, глядя на Инь Юя снизу вверх, видя его порозовевшие скулы, блеск серых глаз и закравшуюся в напряжение плеч решимость прекратить всё немедленно, если будет заподозрена хоть малейшая доля неприятия с другой стороны, Цюань Ичжэнь не чувствует ничего, кроме расползающегося по венам пожара и желания как можно быстрее распасться под любимым человеком на части. — Вы уж постарайтесь, господин заместитель участкового, — произносит он сухими губами. Инь Юй протяжно выдыхает напряжение и, улыбнувшись раскованней, взбирается обратно на постель и прикованную к ней фигуру. Только на этот раз он усаживается не на талию, а стекает ниже, накрывая ягодицами отчётливый бугор и старательно притираясь к нему. Цюань Ичжэнь громко вбирает в себя воздух и подкидывает бёдра вверх, желая ещё больше приятного давления и трения. Но Инь Юй спешно приподнимается, упираясь коленями в прогнувшийся под его весом матрас, постеленный поверх пружинистой железной сетки, и, прищурившись, произносит: — Зона беспорядка обнаружена. От этих смущающих слов его уши вспыхивают, но то, что он не накрывает лицо ладонями и не выбегает прочь из комнаты, ярче всего демонстрирует его решимость и желание сделать всё, что он собрался. Цюань Ичжэнь как раз хочет спросить, как же именно господин заместитель участкового намерен разбираться с найденным «беспорядком», когда Инь Юй сползает ещё ниже, раздвигает чужие ноги и, уместившись между них, нависает лицом над топорщащейся простыню. Медленно стянув ту в сторону, он со странным выражением, похожим на обожание, смотрит на оттягивающий резинку белья ствол и осторожно тянет ткань вниз, позволяя возбуждённой плоти наконец освободиться и, упруго качнувшись, ударить себя по губам. От этого вида Цюань Ичжэнь едва не скулит, как самый настоящий мальтипу. Кажется, даже спустя года, смежив веки, он будет видеть образ чужой головы в полицейской фуражке и кончать всякий раз, стоит ему только воспроизвести в памяти ощущение жаркого влажного рта, прижавшегося к твёрдой длине у основания. По спальне вновь проносится металлический грохот, но на этот раз никто не обращает на него внимания, слишком поглощённые происходящим. Инь Юй кончиком языка водит по всем выступающим венкам, а Цюань Ичжэнь изо всех сил пытается не дёргаться и не вжиматься промежностью в красивое лицо. Ему об этом не сказали прямо, но он знает, что ему нужно лежать смирно и ничего не делать, пока мокрый язык широкими мазками проходится от снования и до кончика, где, покружив по красной головке, втягивает её в горячий рот, начав посасывать. Инь Юй всегда любил делать ему минет, а Цюань Ичжэнь всегда при них терял голову, вплетал пальцы в чернильные волосы, сжимая их у корней, и, зафиксировав голову в своей хватке, долбился в заботливо предоставленную глотку. При этом по щекам Инь Юя часто катились рефлекторные слёзы, а горло сжималось от рвотных позывов, но он никогда не пытался отстраниться и глотал всякий раз, стоило обслуживаемому им члену кончить внутрь. Инь Юю нравилось, как с ним обращались в подобные моменты, и даже сейчас, лишив Цюань Ичжэня возможности хоть как-то направлять его, он сам проталкивает в горло всю немаленькую длину и старательно сосёт её, блаженно постанывая вокруг чувствительной плоти. Цюань Ичжэнь тоже стонет — он никогда не стеснялся сдерживать любые звуки, вырывающиеся из него при занятии любовью, а то, что у него не было секса больше четырёх лет, в течении которых он обходился лишь одной рукой да воспоминаниями, делает его ещё более восприимчивым к ласкам. Тем более делающихся с такой самоотдачей. Инь Юй помогает себе руками, в одной ладони сминая потяжелевшие яйца, а другой надрачивая основание, и от интенсивности приятных ощущений Цюань Ичжэнь уже готов вот-вот кончить. Но у Инь Юя на него, похоже, другие планы — словно почувствовав, что он близко, мужчина медленно отстраняется, напоследок поцеловав покрытую слюной и предъэякулятом головку, а затем поднимает взгляд. И если бы его член сейчас получал хоть какую-то стимуляцию, Цюань Ичжэнь уверен — он бы моментально кончил. Потому что смотреть на припухшие и раскрасневшиеся губы, мутные серые глаза и упавшую на лоб тёмную чёлку, выбившуюся из-под полицейской фуражки — слишком прекрасное зрелище, чтобы переносить его без оргазма. — Нормально? — надсадным голосом спрашивает Инь Юй, и сначала Цюань Ичжэнь не понимает, о чём тот. Но стоит проследить за чужим взглядом и поднять собственный наверх, как он всё осознаёт: его руки. Скованные рабочими наручниками и порядком затёкшие, они отзываются болью в тех местах, куда металл впился больше всего, и на самом деле удивительно, что Цюань Ичжэнь не заметил этой боли раньше. — Да, — в конце концов кивает он, возвращая взгляд на Инь Юя. Тот нерешительно покусывает губы и в итоге тоже кивает, выпрямляясь и садясь на подогнутые под себя колени. В такой позиции видно немного влажное пятно на тельняшке там, где кончик возбуждения упирается в ткань. Инь Юй осторожно оттягивает её наверх и позволяет стволу прижаться к плоскому бледному животу, который Цюань Ичжэнь с радостью бы осыпал поцелуями, если бы только мог дотянуться. Но он не мог. Всё, что ему сейчас позволено — это пожирать глазами стройное тело и наблюдать, как тонкие пальцы одной руки обхватывают козырёк фуражки и поправляют её, а пальцы другой — быстро смачиваются слюной и заводятся за спину. От представления, как эта рука скользит между половинок и проникает в спрятанное между ними колечко мышц, вырывая из припухших влажных губ несдержанный полустон, дыхание Цюань Ичжэня сбивается, а бёдра всё же дёргаются вверх, наглядно демонстрируя, чего именно так жаждал их хозяин. При движении мышцы напрягаются, кожа на запястьях саднит, но Цюань Ичжэню плевать — хоть свяжи его Инь Юй полностью, он был бы согласен. Его любимый мужчина слишком редко берёт на себя инициативу и ещё реже лишает её самого Цюань Ичжэня, поэтому сам Цюань Ичжэнь так ценит всё, что сейчас происходит. Возможно, единственное, на что он бы не согласился — лишения его зрения. Потому что то, как дрожали слегка разведённые бёдра, как рука щипала вставшие бусины сосков через тельняшку, как двигалось напряжённое предплечье, загоняя в тесноту пальцы собственной руки — всё это должно было отпечататься в памяти и на сетчатке глаз навсегда, так что Цюань Ичжэнь жадно ловит каждый судорожный вдох и каждый взмах чужих ресниц, не веря, что это божество перед ним — его. Что оно с ним и что оно давит своим горячим весом на него. Что оно приподнимается над его колом стоящим членом и проталкивает в себя его кончик, медленно насаживаясь на твёрдую длину и не сдерживая блаженного выдоха, когда бледные ягодицы наконец прижамаются к напряжённым бёдрам. И последние не двигаются только потому, что Цюань Ичжэнь слишком заворожён выражением полного блаженства на лице своего личного божества. — Тебе не больно? — севшим голосом спрашивает он, ведь даже будучи до предела возбуждённым он понимает, что сделанная Инь Юем растяжка не может позволить ему безболезненно сесть на член. — Нет, — отзывается тот, уперевшись руками в грудь участкового и протяжно выдохнув. — Я… подготовился заранее, пока ты спал. — От этого заявления Цюань Ичжэнь всё же не сдерживается и ведёт бёдрами, на что Инь Юй мычит и щипает его за сосок, неодобрительно глядя из-под козырька фуражки. — Не двигайтесь, господин участковый, я ещё не разобрался с беспорядком. Цюань Ичжэнь издаёт полузадушенный смешок. — Мне кажется, вы создали только больше беспорядка, — он выразительно смотрии на чужой ствол, истекающий предсеменем и выглядящий так, словно одно прикосновение — и он изольётся. Прерывисто дышащий Инь Юй дёргает щекой, а затем внезапно приподнимается на пронзившей его длине только для того, чтобы снова быстро загнать её в себя. От этой манипуляции Цюань Ичжэнь одобрительно скулит, наручники гремят о спинку кровати, а сама кровать — мягко подпрыгивает. Обычно, если в домах и остаются такие пережитки прошлого, то железная сетка меняется на нормальный каркас, но Цюань Ичжэню нравится эта пружинистость. Но ещё больше ему нравится, как от казалось бы слабых движений Инь Юя всё тело покачивается, а член словно сильнее загоняется в приятную тесноту. Инь Юй двигает тазом с маленькой амплитудой, часто ведёт бёдрами по кругу, сжимает в себе горячий ствол и дышит через открытый рот. Его член подпрыгивает вместе с ним, но Инь Юй не трогает его, вцепившись руками в чужую талию в качестве опоры, и то и дело поправляет слишком большую для него фуражку, всё время сползающую на бок. Постанывающий Цюань Ичжэнь послушно лежит под ним без движения, направляя все свои силы на то, чтобы не начать вбиваться в так хорошо принимающее его нутро вопреки чужим словам и горящей боли в запястьях и напряжённых предплечьях. Внезапная мысль о том, что если бы Инь Юй ко всему прочему ещё и томно покуривал, не прекращая скакать на нём, то Цюань Ичжэнь бы кончил в ту же секунду, как это увидел. Впрочем, оргазм всё равно не заставляет себя долго ждать. Глубокий минет, хрипы натруженного горла и словно доящая его член глубина делают своё дело, и Цюань Ичжэнь, дёрнув руками и запрокинув голову назад, чувствует, как изливается прямо на чувствительные стенки. Инь Юй стонет громче и двигается быстрее, наполняя спальню жалобным скрипом кровати, шлепками кожи о кожу и своим тяжёлым дыханием, а затем, особенно сильно сжавшись вокруг пульсирующей плоти в себе, наклоняется и прижимается губами к открытой шее Цюань Ичжэня. Тот одобрительно ворчит, стукнувшись подбородком о свою же фуражку, и ощущает вспотевшей кожей чужую дрожь, а затем — и тёплую и вязкую лужицу на своём животе. Инь Юй изливается только от того, что его возбуждение зажимается между их телами, и от этого факта утро Цюань Ичжэня становится ещё более добрым и счастливым. — Как ты? — интересуется он, когда дыхание в его шею постепенно перестаёт быть загнанным. — Хорошо, — разомлевши отвечает Инь Юй, а затем резко выпрямляется и испуганно смотрии на чужие руки. — Извини!.. Я сейчас, — он покачивается и с лёгкой гримасой снимается с уже мягкого ствола, стараясь не обращать внимания на влажное чавканье, последовавшее за этим действием. Затем он быстро подбирает что-то с пола и торопливо расстёгивает наручники. Как только его руки оказываются подвижны, Цюань Ичжэнь, стараясь ни чем не выдать пронзившей плечи боли, медленно опускает их и осторожно трёт покрасневшую кожу вокруг запястий. Он не видит, но буквально чувствует на себе сожалеющий взгляд серых глаз и, не желая поселять в ранимой душе ещё больше сомнений в себе, буднично спрашивает: — Ты сегодня выходной? — Да, — немного растерянно отвечает Инь Юй, явно не ожидая этого вопроса сейчас. — Босс ночью написал, что я ему буду не нужен сегодня. Цюань Ичжэнь кивает, как будто не сам попросил Хуа Чэна об этом, когда тот покидал участок с Се Лянем под ручку под проклятия Мэй Няньцина. — Отлично, — он поднимает голову и широко улыбается. — Тогда сходим куда-нибудь? Отложивший фуражку на тумбочку Инь Юй вглядывается в его лицо, жуёт верхнюю губу и, поправив тельняшку так, чтобы снова скрыть свою наготу, кивает. — Конечно. Но сначала завтрак. Пойдём. — Он уже готов? — удивляется Цюань Ичжэнь, подтягивая трусы на законное место. По хорошему нужно бы принять душ, но об этом он подумает позже. — Угу, — улыбается Инь Юй и протягивает ему ладонь. — Ещё час назад поставил в духовку твою фирменную и любимую запеканку. Как раз должна быть готова. Только после этих слов Цюань Ичжэнь понимает, чем же так знакомо пахло. Он заглядывает в чистые серые глаза, обхватывает своими пальцами протянутую ладонь и выдыхает: — И за что ты мне такой? — Какой? — вскидывает брови Инь Юй, но по закравшейся в уголок губ усмешке ясно, что он и так всё понимает, но предпочитает не подыгрывать. — Приковывающий тебя с утра пораньше к постели? — Ну, и это тоже, — ответно усмехается Цюань Ичжэнь и, поднеся узкую ладошку к своему лицу, трепетно целует сухую тёплую кожу. — Люблю тебя. Можно даже не смотреть на лицо Инь Юя, чтобы знать, что то покрывается красными пятнами, когда тот выдёргивает свою руку и шагает прочь из комнаты, бурча: — Давай уже, собак принято кормить пораньше. Ухмыльнувшись, Цюань Ичжэнь проводит его фигуру жадным взглядом, особенно задержавшись на мутной дорожке, стекающей по внутренней стороне молочного бедра, и, быстро поднявшись со скрипнувшей кровати, следует за своим персональным божеством, держа за спиной наивно позабытые наручники, а в голове — мысль о том, что запеканка вкуснее, когда остынет.