Переезд

Кремль в декабре был особенно тих. Не торжественно-тих, а как в коммуналке перед тем, как соседи узнают, что газ перекрыли навсегда. Михаил Сергеевич стоял посреди кабинета и аккуратно складывал в чемодан галстуки. — Этот — в Алма-Ату, — пробормотал он, глядя на серо-голубой. — Этот — тоже. А вот этот… нет, этот слишком социалистический. В дверях возник Борис Николаевич. Без стука. Он теперь вообще входил без стука — как символ новой эпохи. — Ты это… в отпуск, что ли? — спросил он, оглядывая чемодан с подозрением, будто тот мог оказаться членом Политбюро. — Переезжаю, Борис, — спокойно ответил Горбачёв. — Куда это? — В Казахстан. Ельцин хмыкнул и сел в кресло, закинув ногу на ногу. — Ты серьёзно? — Абсолютно. На сегодня, между прочим, это единственное место, где СССР ещё не отменили указом или тостом. Он застегнул чемодан и поставил его рядом с письменным столом, словно тот был частью интерьера — такой же привычной, как глобус без идеологии. — Раиса, — продолжил он, будто продолжая внутренний диалог, — интересуется бытовыми условиями. Говорит: "Миша, а там магазины есть? А отопление? А ковры?" — Ну ковры у них есть, — пожал плечами Ельцин. — У них всё есть. Горбачёв кивнул. — Вот именно. Борис. Пока вы тут суверенитеты на скорость подписываете, у Назарбаева — тишина. Порядок. Никто никуда не бежит, потому что бежать, строго говоря, ещё не от чего. Он подошёл к столу и выдвинул нижний ящик. Там, среди папок с надписями "Реформа", "Перестройка" и "Никому не показывать", лежал ядерный чемоданчик. — А это куда? — насторожился Ельцин. — Это с собой, — сказал Горбачёв просто. — В самолёте сдам как ручную кладь. Раиса сказала, чтобы не потеряли Он поднял чемоданчик, взвесил в руке. — Кстати, удивительно лёгкий. Ельцин встал. — Слушай, а как же… Россия? Москва? Всё это? — Москва никуда не денется, — ответил Горбачёв. — Она пережила и царей, и генсеков, и тебя переживёт. Он посмотрел в окно. Снег падал лениво, без энтузиазма. — Назарбаев звонил, — добавил он. — Сказал: Приезжай. У нас спокойно. У нас пока ещё никто не решил, что он сам по себе империя. Ельцин фыркнул. — Ну да. Удобно. Посидишь там, а мы тут разгребай. Горбачёв улыбнулся — устало, но искренне. — Борис, я уже всё разгреб. Просто вы решили, что мусор — это фундамент. Он направился к выходу. У двери остановился, обернулся. — И не переживай, — сказал он почти дружески. — Место в Совбезе ООН я и Назарбаев оставляем себе. — В смысле? — не понял Ельцин. — В прямом. Кто последний выключает свет — тот и остаётся представителем. Он вышел, оставив Ельцина одного в кабинете. Тот постоял, подумал, потом сел обратно в кресло и пробормотал: — Вот ведь… Чемоданщик. А где-то далеко, в Казахстане, уже готовили гостевую спальню и проверяли отопление. Раиса любила, когда было тепло.