Не должно было быть

      В маленькой подсобке, прилегающей к патологоанатомическому отделению, было темно и тихо.       «Благословенно темно и тихо», — подумал Саймон, падая на длинный, во всю стену, старенький мягкий диван. Тот прогнулся под его весом, заскрипел приветливо и он смог, наконец, выдохнуть.       Когда сегодня ночью Прайс вызвонил его из последнего дня законного отпуска, Райли как раз возвращался с поездки на озеро. На самом деле, он ждал звонка.       Об ужасной аварии на шоссе близ Лондона — водитель трака заснул в дороге и врезался в туристический автобус, зацепив ещё с десяток легковушек — кричали на каждой волне. Их больница была ближе всего, логично, что большинство пострадавших отвезли в первую очередь к ним.       Чего Саймон Райли, патологоанатом, время от времени исполняющий функции заведующего отделением, никак не мог предвидеть, так это того объёма работы, что оставит ему Хон Джин. Чем только занимался все две недели его отсутствия?       Он ждал, что Прайс позовёт его в помощь остальным, он ведь раньше был военным хирургом, его навыки были нужнее живым, чем мёртвым, и Саймон бы даже не стал отказываться, но тот не пришёл.       Райли успел разобрать скопившиеся бумаги, рассортировать и подкорректировать отчёты вскрытий, осмотрел трупы, над которыми ещё предстояло поработать, а Прайс всё не приходил.       Только жертв аварии становилось всё больше. Всё больше и больше мертвецов скапливались в морге, у него быстро закончились места, и пришлось укладывать их в секционной на стол, а потом и на пол. Он сделал краткий отчёт по каждому, хотя вообще-то, не должен был.       Несколько коронеров уже занялись делом, ему оставалось только ждать.       Ждать, пока из тихой, пропитанной запахом формальдегида и сладковатым — смерти, одиночества — секционной увезут всех этих людей. Пока коронеры и медсестры перестанут мельтешить перед глазами.       Стоило ему подумать, что вот и всё, как в морг привозили новое тело.       Это было странно. В бытность военным хирургом Саймон привык к крови, боли и смерти — они все были неотъемлемой частью войны, но сейчас, здесь, это ощущалось совсем по-другому.       Это было неправильно, выбивалось из привычной картины, это было ужасно.       То, что в мирное время могло случиться что-то подобное. Концентрация боли и скорби достигла своего предела к полудню, когда близких, наконец, начали пускать внутрь.       Коронерам пришлось выставить несколько полицейских у входа в патологоанатомическое отделение. Обезумевшие от горя люди то и дело пытались прорваться внутрь и убедиться, что на самом деле там, уложенные в чёрные мешки для трупов, лежали не их родственники, любимые, друзья.       На самом деле они уже знали правду, но упрямо цеплялись за соломинку.       Саймон вздрогнул: экран ноутбука, стоявшего на письменном столе напротив дивана, ожил от входящего письма.       Да, он был таким же... очень давно.       Был уже поздний вечер, а гул, доносящийся из приёмного отделения неотложной помощи, всё не стихал. Ещё месяц назад Саймон сказал бы Прайсу, что тот зря выбил из Ласвэлл такой бюджет и взял вместо двух сразу троих ординаторов, но сейчас готов был признать свою неправоту. Это избавило его от необходимости снова работать с живыми. Признаться, он уже отвык, и каждый раз, когда Прайс его дёргал, был настоящей пыткой. Пыткой был и один из ординаторов, причём его персональной.       В отличие от остальных, сторонящихся его хмурой, пугающей фигуры, Джон МакТавиш постоянно находил повод, чтобы прийти к нему в отделение. Его не пугали ни хмурые взгляды, ни угрозы, и даже попытки вытолкнуть наглый шотландский зад из секционной ни к чему ровным счётом не приводили.       Каждый день он был тут как тут, с новым делом, собственными догадками, вопросами, Господи, Саймон проклинал тот чёрный день, когда Прайс раскрыл МакТавишу его военное прошлое.       С тех пор, вместо того чтобы пойти и посоветоваться со своим заведующим и наставником, Соуп — ну и дебильное же прозвище — таскался к нему.       Приносил ему обеды, часто самодельные, таскал сначала кофе, а когда понял, что его Саймон не любил, — стал заваривать в термосе чай.       Он, сука, не ограничивался только работой: закончив с делом, начинал болтать обо всём подряд.       Ему было совершенно поебать на косые взгляды коллег и робкие предостережения.       Соуп был словно несущийся на всех скоростях тяжёлый танк с совершенно припизднутым водилой внутри.       — Можно?       Соуп прошёл внутрь, не дожидаясь разрешения, и уселся рядом с ним.       Лёгок на помине.       Саймон приготовился к очередному потоку ненужной информации, к тому, что придётся силой его от себя отдирать, но... Соуп был непривычно тихий. Сидел на другом краю дивана, сцепив руки на коленях, прикрыв свои восхитительной красоты синие глаза, и ничего не говорил.       Ещё одно странное явление, выбивавшееся из привычной картины мира Саймона Райли.       Выбивающее его самого из колеи.       — Если устал, иди в ординаторскую и отдохни. Я могу... подменить тебя.       Невиданная щедрость с его стороны, и совершенно необъяснимая.       Саймон не хотел выходить из уютного полумрака подсобки. Он — совершенно иррационально — не хотел, чтобы уходил Джонни, но прекрасно знал, как секционная и всё его отделение действовали на людей.       Пробирающий до костей холод, запах, наверняка за весь день въевшийся в его волосы и одежду, близость смерти.       Соуп повернул к нему голову и посмотрел. И улыбнулся вымученно, совсем не как обычно, рождая внутри Саймона странное, неправильное желание податься вперёд и заграбастать в объятия.       Обычный Соуп был бы в полном восторге, прочитай он его мысли; этот же... Саймон был не уверен.       — К тебе сегодня доставили несколько моих пациентов, — слова прозвучали бесцветно. Совершенно безжизненно.       Это было так непохоже на обычного Джонни, сияющего, как полуденное солнце в погожий день.       Он не плакал, не бился в истерике, не кричал: «а если бы...», не требовал у Райли ручку и бумагу, чтобы написать заявление по собственному, он просто... сидел рядом и смотрел на него.       Позволял увидеть себя таким, каким никому больше не показывался.       Саймон не был уверен, что это к лучшему.       Что это правильно.       Что оно не разрушило бы их обоих, но Соуп рядом выглядел едва ли не мертвее его самого, и у него просто не хватило сил его выгнать.       Должно быть, это первый раз, когда у тебя умирают пациенты, да, Джонни?       Саймон не стал спрашивать вслух, оно и так было очевидно.       Вместо этого он положил руку поверх его, сцепленных в мёртвой хватке. Чуть сжал, массируя подушечками пальцев. Почувствовал, как тот дрогнул под его прикосновением, как потеплела ледяная кожа.       Кто-то сказал бы, что потерять пациента вот так, когда его только привезли уже при смерти, да ещё и после такой ужасной аварии, было не так страшно, как пациента, которого ты вёл длительное время, которого успел узнать, прикипеть.       Херня это всё. Никакой разницы, на самом деле, не было.       Если ты гондон, надевающий белый халат только ради престижа и будущей пенсии, возможно, тебе и было бы на всё насрать.       Но вот если ты настоящий врач, спасающий жизни, они все для тебя будут одинаково равноценны. И Соуп относился как раз ко второму типу.       Соуп, разомлевший в тепле подсобки, убаюканный его поглаживаниями, вырубившийся от усталости и перенапряжения.       Саймон какое-то время наблюдал за ним, раздумывая, стоило ли его разбудить, и по-хорошему, стоило.       Их обоих всё ещё ждал непочатый край работы, но вместо этого Саймон перехватил его голову и уложил себе на плечо, чтобы не мельтешил.       Мерное горячее дыхание опалило шею, мурашками спустилось по позвоночнику, и сейчас, в этот самый момент, он готов был себе признаться, что это было куда приятнее, чем он помнил.       Чужая близость. Щекочущий ноздри запах медицинского спирта, цитрусовых и пота.       Запах Джонни.       И, будто ему этого было мало, Соуп, бормоча что-то во сне, съехал вниз, умостившись головой с растрёпанным могавком у него на коленях.       Это было... более волнующе, чем он готов был признать.       Это было — вопреки всему — уютно и правильно. Райли подхватил с края дивана клетчатый плед — он частенько оставался ночевать в больнице — и укрыл Джонни.       Они сидели так вот уже пару часов. Несколько раз он и сам проваливался в короткую дрёму, ноги затекли и, казалось, ниже колен отсутствовали вовсе, а ещё пиздецки хотелось курить.       Саймон смотрел на спящего Джонни и, в конце концов, решил, что никто не узнает. У них в отделении была такая система вентиляции, что никакого сигаретного дыма никто бы не учуял.       В початой пачке сигарет оставалась одна-единственная. Он представил, как ему работать ещё двенадцать часов вообще без них, и глухо застонал.       Опустил маску, чиркнул зажигалкой, бросая вороватые взгляды на МакТавиша.       Сигарета прихватилась, наполняя пространство подсобки ароматным дымом.       С тех пор как Джонни притащил ему блок ароматизированных американских сигарет, Саймон подсел на них, и теперь выискивал в магазинах.       Эти были вишнёвые, с лёгкой горечью и ноткой ментола.       Он с блаженством выдохнул сизый дым и улыбнулся.       Он продолжал смотреть на Джонни — любовался — и настолько ушёл в собственные мысли, что не заметил, как синие, цвета штормового моря глаза распахнулись.       Это был первый раз, когда Соуп видел его. Саймон всегда ходил в маске, никому не показывался, но сейчас, почему-то даже не дрогнул под чужим внимательным, жадным взглядом.       Позволил рассмотреть себя в заполненном дымом полумраке подсобки.       Это ощущалось почти как ласка, только ещё лучше.       — А говорил, не понравились. Говном обозвал, — протянул сипло и улыбнулся краешком губ.       А потом и вовсе поднял к нему руку, огладил подушечками пальцев, повторяя его, Саймона, движения, и выхватил сигарету.       — Ты же бросил... — начал было Райли и осёкся.       Джонни, неотрывно глядя на него, потянул сигарету в рот, обхватил губами фильтр, затянулся.       Саймону нельзя было пялиться на него, как оленю, ослеплённому светом фар, нельзя было расслабляться, нельзя было позволять ему... Вторая рука потянула за ворот форменного халата и притянула ближе к себе.       Если бы Джонни его поцеловал, Саймон смог бы прийти в себя. Оттолкнуть, разрушить эту притягательную — губительную — магию момента, но тот приоткрыл рот и выдохнул ароматный дым в его подрагивающие губы.       Как поцелуй — только ещё лучше.       Джонни не дал ему и шанса.       Всего этого не должно было быть: этих мыслей, этих чувств, слабости, разлившейся жаром по телу, желания, правильности.       Это обрушилось на него стихийным бедствием, носящим гордое имя Джон МакТавиш, и Саймон впервые... позволил себе просто плыть по течению.       Что бы их там дальше ни ждало, оно того стоило.