Она была длиннее

      Это было настоящее сражение века: суровое, беспощадное, разве что без насилия и кровопролития. Идти на уступки и компромиссы слишком поздно, и уже это становилось второй причиной разгоревшейся войны. Время шло, раны множились, вскрываясь и теснясь под воздействием новых, но ни один из противников не желал делать шаг к примирению. При этом каждая сторона была категорично уверена, что именно она в этой ситуации страдала больше всех, и потому гордыня заслоняла собой разум, а обида низвергала любую попытку адекватного взрослого диалога.       А всё началось в одно ничего не предвещавшее утро, когда Каз Ритвельд сидел на кухне и, ещё не представляя, что случится через минуту, невозмутимо пил кофе и читал шрифтпортскую газету. Благо, выучить земенский с его-то складом ума обошлось малой кровью.       Вот только за увлекательным чтивом о переполохе на судебном заседании и ограблении банка — «эх, ностальгия-то какая!» — Каз абсолютно не придал значения тому, что ножницы, которыми орудовала оккупировавшая ванную Инеж, клацали с подозрительной частотой. Гезена ради, ей ведь уже двадцать семь лет! Она взрослая женщина, которая вряд ли стала бы заниматься детскими глупостями, да и к тому же Инеж однажды всерьёз пожаловалась на сухость и ломкость кончиков волос. Казу оставалось лишь задаваться вопросом, почему она не обратилась для этого дела к профессиональному парикмахеру.       Шагов он не услышал, но необъяснимо почувствовал каждой фиброй души, и то, что Инеж стояла в дверном проёме, Каз понял незадолго до того, как по кухне пронёсся её воодушевлённый возглас:       — Ну как тебе?       Оторвавшись от газеты, он нерасторопно поднял взгляд, готовый назвать её самой обворожительной женщиной, которую ему только приходилось видеть… и подавился кофе.       В горле больно запершило, царапнуло, а в голове громоподобно щёлкнуло нечто необратимое. На миг некогда выбеленно ясное, как слоновья кость при свете солнца, мироздание померкло, а время словно бы пошло вспять, чтобы после замереть и снова обратиться в одичалое, почти испуганное бегство. И где-то внутри, не то за рёбрами, не то за черепной коробкой, пронеслись неверие, тихая паника, вселенское отчаяние, надежда на то, что всё это дурной сон, что он вот-вот очнётся, вырвется из стальных пут в реалию, где не было ничего из того, что видели его глаза.       Каз лицезрел, как её лицо светилось ожиданием, как во взоре её тёмно-карие очей трещал огонь той чёртовой гордости, пока в нём самом бушевал ураган.       — Где… — сипло вырвалось из него, когда газета, не достигнув стола, выпала из рук и неаккуратно уместилась на полу.       «Где остальное? — хотелось спросить. — Где твои останки?»       Но вместо этого хрипло, едва ли не с мольбой, Каз выдал:       — Где… коса?

* * *

      Если же для Инеж это самое простое дело, то для Каза — всё равно, что предать доверие. В их случае — волосяное.       — Я просто постриглась! — выпалила она, мотнув головой, и с ней же дёрнулись кончики волос, отныне достигающие только до её плеч.       Каз, осознавший, что это не сон, страдальчески прикрыл глаза рукой. Ради всего святого, он ведь любил её волосы самой искренней и чистой любовью! Каз любил их заплетёнными в косу, до которой он когда-то до исступлённой боли грезил коснуться, ощутить её шероховатость голыми пальцами. Он любил их распущенными, когда заботливо заплетал их, зарывался в них лицом и так несвойственно себе млел от счастья, которое ему дарило нечто столь прозаическое. И что же теперь? Что ему делать с обрубком, который Инеж оставила?       К чёрту всё! Много лет назад, очнувшись после того, как хрустнула нога после падения с крыши банка, он принял грядущую инвалидную жизнь с образцовым стоицизмом. Ладно ещё нога, сотворившая столько грехов, но отрезать ни в чём не повинную косичку — это зверство!       — Скажи мне, что это шутка! Пожалуйста, Инеж, скажи, что ты просто спрятала её за шторами и сейчас приклеишь обратно к голове! — искренне взмолился Каз.       — Нет, не спрятала, и нет, не приклею, — сухо отрезала Инеж.       И закатила глаза, услышав его обескураженный шёпот:       — Это конец. Начался конец света. Господи, начни с меня и моих денег…       — Ты всё-таки обратился к Богу, когда он тебе понадобился. Я бы постриглась намного раньше, если бы знала, что этого будет достаточно для тебя, — скуксилась Инеж, тряхнув тем, что осталось от её волос, точно так и хотела сказать: «ну, посмотри, красиво же!». — И смею поправить тебя, Каз: наших денег.       Она ещё и смела шутить в такой момент! Каз ведь клялся хранить ей верность в болезни, в здравии и при волосах ниже поясницы. А теперь-то что?       Инеж же смену имиджа воспринимала куда спокойней и даже считала, что давно надо было взяться за ножницы. Длинные волосы — это, конечно, очень красиво, и не было ничего лучше, чем проводить по ним гребнем или чувствовать, как мягко зарывались в них пальцы Каза, но неудобств от этой красоты намного больше. Как минимум пять раз, когда она перемещалась по крышам, поддающаяся силе ветра коса смачно шмякнулась ей в лицо, от пучка начинали назойливо ныть виски, а с распущенными не только неудобно, а ещё и жарко в Новом Земе, более щедрым на солнце, чем пасмурная Керчия.       Стрижка стала самым оптимальным вариантом… ну, если не учитывать страдания Каза.       — Это мои волосы, — напомнила Инеж с таким нажимом, будто проводила переговоры где-нибудь в подземелье со связанным противником, — поэтому буду надеяться, что ты примешь мой выбор.       Наконец удосужившись посмотреть на неё, Каз оттопырил лежавшие на его лице пальцы.       — Это большой шаг… для человечества. А для меня — травма.       — Ты сейчас серьёзно приравнял мою новую причёску с катастрофой планетарного масштаба? — на удивление весьма добродушно и спокойно усмехнулась она, как если бы всё это было шуткой.       — Не всей планеты, конечно, — покачал головой нахмурившийся Каз, — а лично моей, тщательно отстроенной, воображаемой, с законами, очень… волосоцентричными.       — Что ж, тогда прости, но я устрою в ней революцию, — мстительно засмеялась Инеж, поняв, что на ожидаемые комплименты напрашиваться не было смысла, и бесшумно прошагала в сторону всё ещё дымящейся турки с кофе.       — Ты устроила в ней анархию, — в сердцах поправил он её, с болью глядя на то, как едва заметные короткие волны подпрыгивали при каждом её шаге, словно каждым шорохом и движением издевательски напоминая ему о косе, которая когда-то там была. Выдохнув, Каз резко отворил окна, впуская лёгкую прохладу раннего земенского утра в кухню. — Так, ладно, мне просто нужно немного воздуха, если уж не консультация с психологом. А лучше с психиатром.       — Ты справишься, Каз. Я в тебя верю, — с твёрдой непоколебимостью подбодрила стоявшая спиной к нему Инеж, для наглядности ещё и поднявшая кулак в знак чистой и искренней веры в него. — Это просто волосы.       — «Просто волосы», — передразнил её чуть было не ощерившийся от такой откровенной небрежности Каз. — Это было целое культурное наследие.       — Я оставила чуточку меньше половины длины, — весело подметила она, взмахнув ручонкой по чёрным прядям, так, что они со всем изяществом взметнулись в воздух маятником.       — Как мило, — фыркнул припавший локтями к подоконнику Каз. — А у меня осталась половина сердца. Это что за баланс такой?       Инеж лишь сдержанно, но игриво хихикнула, несколькими небольшими шагами преодолев расстояние между ними. Обняв его сбоку, приподнявшись на цыпочки и любовно поцеловав в щеку, отчего Каз посмотрел на неё периферией зрения таким взглядом, так и гласившим без слов: «думаешь, сможешь меня этим подкупить?». Конечно же, Инеж именно так и думала. Конечно же, она его подкупила, потому что немного погодя Каз блаженно улёгся поцелованной щекой ей на макушку.       Рука его потянулась, чтобы по привычке зарыться ей в волосы, вот только стоило ему ощутить пустоту вместо шёлка угольно-чёрного шлейфа, стоило вспомнить, почему так вышло, как оставшаяся от сердца Каза половина, казалось бы, громко хрустнула и грозилась рассыпаться в пыль.       — Ты справишься, — повторила ничего не подозревающая Инеж. — В девятнадцать лет тебя связали Псы Харли и прямо на твоих глазах сожгли два миллиона крюге…       — Три миллиона, — с нажимом проскрипело на сцепленных зубах Каза.       — …и ты стоически выстоял эту пытку, даже не сморщился, не отвёл взгляд, пока кто-то из Отбросов очень не тихо глушил слёзы на моём плече. Поэтому потерю полутора метров меня ты точно переживёшь.       Не глядя на неё, щурясь от надменного света солнца, полосующего сетчатку глаз, Каз скривился, всем видом выражая обратное. Где-то в закоулках сознания он вспоминал и Пекку, и Хейлса, и других бандитов, и неистово проклинал каждого из них за то, что при всех проработанных и почти усовершенствованных попытках они его так и не добили и теперь ему приходилось лицезреть, как важная частица Инеж была отрезана от неё самой.       Сама Инеж в него верила куда больше, чем он в себя, посчитав произошедшее этим утром самым обыкновенным проявлением его актёрского таланта, который Каз в последние годы и так редко использовал. То, что остаток дня он украдкой таращился на неё таким взглядом, будто она без права на помилование посадила свою отрезанную косу на корабль и отправила в пожизненное изгнание, ещё ничего не означало. Подурачится день, погорюет, посмотрит на неё как на предательницу, а дальше примет как факт то, что у неё всё же было полное право отстригать целых полтора метра их совместных воспоминаний, если они росли на её затылке и являлись её неотъемлемой частью.       Но, как оказалось, на деле всё куда хуже, чем в мыслях.       Утром, очнувшись, взирая на сопящего Каза сквозь золотую рябь рассвета, Инеж вяло заломила краешек рта в сражённой нежностью улыбке. Его волосы, всегда аккуратно зачесанные назад, неопрятно — но так мило — взъерошились во сне, разметались по подушке, и даже жутким шрамам на лице было невмоготу искоренить всю его трогательную уязвимость.       Словно ощутив через пелену сна, как сосредоточенно его разглядывали, Каз дёрнул доселе сомкнутыми вратами век. Те, раскрывшись, продемонстрировали ей вид на объятый древесно-коричневым кольцом радужки зрачок, и разглядывал он её осоловело, точно до конца не осознавая ничего, запутавшись в реалии и витражах витиеватых сновидений. Когда же взор Каза прояснился, он принялся подолгу молчаливо разглядывать её, и, к полному изумлению Инеж, минутой позже безмолвно отвернулся.       — День первый без косы. Я держусь, но боль сильна, — на отрешённом вздохе пробормотал Каз невидимому слушателю. — Доброе утро, Инеж.       Она едва не подавилась воздухом от возмущения.       Сколько красочных эпитетов крутилось в её голове, а вслух Инеж была способна только на примитивное укоризненное «шеврати».       Нет, конечно, Каз не охладел к ней. Он всё так же целовал её, всё так же нырял пальцами в её волосы, — или в то, что от них осталось — но делал это с такой тоской, что иногда Инеж всё же чувствовала себя виноватой. С другой стороны, она начинала опасаться, что если её шевелюра не отрастёт за ближайшие двадцать четыре часа, то Каз устроит для её косы поминальный вечер со свечами, цветами и, того хуже, исполнит какую-нибудь грустную прощальную песню под скрипку. От мысли о поющем Казе Инеж передёрнуло.       Она думала, что скоро это недоразумение прекратится. Она никогда так крупно ещё не ошибалась.       Однажды во время прогулки по городу Каз застыл, увидев отнюдь не молодого земенца с сонмом маленьких седых косичек на голове, и с самым искренним непониманием спросил, как это так, что взрослый мужчина мог ходить с косами, зато молодая сулийка, которой по традиции велено ходить с заплетёнными волосами, вдруг отказалась от такого подарка судьбы. Инеж же думала, что если услышит из его уст слово «коса» ещё хоть раз за этот день, то закопает Каза где-нибудь на окраине Шрифтпорта и, дабы отвести подозрения, примется садить на месте захоронения картошку.       Чем дальше шло, тем хуже.       Когда Каз заговорил о политике после того, как прочитал в газете, что один из министров Нового Зема погиб при кораблекрушении по пути в Равку, Инеж насилу сдержала облегчённый вздох.       — Помнишь, как я шутил, что если бы в Керчии были министры, я бы быстро нашел себе там место? — воодушевлённо спросил оторвавшийся от чтения Каз.       — Помню, — ответила Инеж, порадовавшись, что он сменил тему. — А что? Хочешь стать земенским министром?       — Конечно. Я бы ввёл новый закон.       И только она незаметно улыбнулась, услышав в его словах энтузиазм Грязных Рук, как он вероломно превратил это в пепел:       — Я бы обязал всех девушек в Новом Земе не стричь волосы ни под каким предлогом и как можно чаще заплетать их в косы. Всех девушек. Любых возрастов, любых национальностей. Увижу постриженную — штраф пять миллионов мони. Нет, десять! Нет, сто! Нет…       — С меня хватит, — то ли устало, то ли равнодушно отрезала Инеж, плетясь в сторону керамического контейнера, заменявшего им мусорное ведро.       Каз непонимающе изогнул бровь, узрев, как она принялась рыться в мусоре.       Непонимание длилось ровно до той поры, когда Инеж выудила из контейнера то самое, ради чего ей и пришлось полезть туда.       — Вот, спасла. Прими как реликвию. Хочешь? — ровным тоном спросила она.       Он обескураженно раскрыл рот, познав в вытащенной вещице ту самую косу, слегка расхлябанную, растрепанную, но не утерявшую прежний живой блеск.       Выглядел Каз почти как ребёнок, на чьих глазах мать только что выбросила его любимую игрушку.       — Ты… ты просто взяла и выбросила её в мусорку? — вопросил он так, как будто она совершила величайшее за годы их знакомства предательство. — Всё это время она была там? В грязи и пыли?       — Ладно, если она тебе не нужна… — уклончиво протянула Инеж, делая вид, что вот-вот снова выкинет остаток косы.       Строго взиравший на неё Каз резко протянул руку, точно старик, просящий милостыню на улице.       — Только. попробуй. её. выкинуть, — отрывисто процедил он.       Без лишних слов шероховатая вязь, извалявшаяся в пыли, улеглась в ладонь Каза.       Инеж порадовалась, что другого места для захоронения своих отрезанных волос она не нашла, потому что, видимо, только тот факт, что её коса валялась в куче мусора, уберег Каза от соблазна спрятать её под подушку. Тем не менее, даже будучи знакомой с ним вот уже как одиннадцать лет, из которых почти девять они были парой, она то и дело умудрялась забывать, насколько безграничной — и порой пугающей — могла быть его фантазия.       «Это уже ни в какие границы не лезет», — подумала Инеж одним днём, когда её глаз не двусмысленно дёрнулся от увиденного.       Чего она не ожидала, заходя в гостиную, так это того, что застанет там фотографию своей отрезанной косы, причём фотография та оказалась в дорогой деревянной раме с искусной резьбой волосяной текстуры, а сбоку красовалось ничто иное, как чёрная похоронная лента.       Идея не нарочито пошутить, что она забыла, как заплетать волосы, отпадала. Чего Инеж не хотела, так это доводить Каза до столь ранней остановки сердца.       К слову, надеяться на то, что он по-человечески примет всё и смирится, как вскоре пришлось понять, было бессмысленно. Даже стоя спиной к нему, занимаясь своими делами, Инеж всё равно чувствовала, как он опустошенно, с какой-то невиданной раньше тоской во взгляде, смотрел на то место, откуда всегда тянулась к полу её волосяная плетёнка. И смотрел он, надо признать, так, как будто в зависимости от того, с какой частотой и печалью это происходило, волосы примутся расти быстрее.       Происходили такие волосатые казусы куда чаще, чем ставшие привычными ещё со времён Клёпки идиллические мгновения, в которых не было ничего, кроме тепла их прижавшихся друг к другу тел.       И так прошло больше недели.       Над Шрифтпортом восседало солнце, Каз, как по традиции, сверлил меланхоличным скучающим взором её затылок, пока Инеж чуть ли не сердито точила кинжалы.       — Эй, соседи! — воскликнул некто.       Порадовавшись тому, что хоть кто-то развеял эту гнетущую атмосферу, Инеж обернулась к высовывающемуся в окно их дома Джесперу. Каз же враз сменился в лице, посмотрев на своего бывшего стрелка так, будто то и дело сдерживал себя от порыва рявкнуть, как он смел отрывать его от такого важного занятия, как грустное разглядывание её лишённой косы головы.       Джеспер же на это задорно усмехнулся.       — Да-да, Каз, я тебя тоже счастлив видеть, — саркастично выдал земенец.       — Он такой ворчливый уже больше недели, Джес, — улыбчиво заметила Инеж, отложившая в сторону Санкту-Елизавету и мстительно подмечающая, как негодующе фыркнул Каз.       — Недели? А по-моему с первого дня, как мы знакомы, — хмыкнул Джеспер.       — Ах, точно, — согласно кивнула она.       — Поверить не могу, что когда-то я вам отдавал приказы, а вы теперь дружно высмеиваете меня, — отстранёно буркнул Каз.       — Я тоже в пятнадцать лет не думала, что буду жить с тобой в одном доме в Новом Земе, а Джеспер с Уайленом станут нашими… далёкими соседями, — пожала плечами Инеж, обменявшись заговорщическими взглядами со стрелком.       Когда они только планировали перебраться в Шрифтпорт, Джеспер вызвался помочь им с поиском жилья. К ужасу Каза, все дома, которые он предлагал, предполагали, что им придётся жить рядом друг с другом, поэтому он намеренно выбрал то, которое было дальше всех от фермы господина Фахи. Не то чтобы это спасло его от постоянного и весьма назойливого — по меркам Каза, ясное дело — присутствия Джеспера…       — Если Каза не устраивает такой расклад событий, можем устроить себе небольшое бандитское приключение, — с лёгкой усмешкой предложил стрелок. — Только я, купчик и вы оба. Как в старые добрые времена, разве что немного романтики добавится.       — Я бы с радостью, Джес, — на наигранно-безрадостном вздохе ответила Инеж, — но с романтикой мы пролетаем. Каз неожиданно решил, что он меня уже не любит.       — Что?! — не на шутку поразился услышанным Джеспер, стремглав посмотрев на Каза так, будто прямо сейчас залезет в их дом через окно и отобьёт ему бока за такие «решения».       — Я такого не говорил! — вспылил тот, не ожидавший таких обвинений в свой адрес.       — А ведёшь себя так, как будто так и есть, — насупившись отметила Инеж в свою защиту.       — Я всего лишь скучаю по твоей косе.       — Ради всех святых и тёти Евы, — изнеможенно простонал прихлопнувший себя по лбу Джеспер, — вы что, ещё не закрыли эту тему после того, как Каз поставил поминальную фотографию с отрезанной косой?       — Нет, и я уверена, что это только начало, — намеренно безразлично ответила Инеж.       — Уйди, — только и бросил стрелку вставший с дивана Каз.       Кинув ему тихое «не очень уж и хотелось оставаться», Джеспер закатил глаза.       — Моё предложение ещё в силе, если вы не собираетесь расходиться! — крикнул он перед тем, как удалиться.       Инеж с трудом поборола желание броситься к окну и попросить его остаться, чтобы развеять эту абсурдную атмосферу. Желательно, чтобы он не поднимал темы про косы и волосы.       За раздумьями она даже не услышала шагов Каза, неторопливо, в каком-то смысле и вовсе лениво шедшего к ней. Из прострации Инеж вынырнула лишь тогда, когда он порывисто, как делал это в последний раз ещё до этой грандиозной стрижки, обнял её со спины, обвив голыми руками точно такие же голые плечи.       Следом — поцеловал в открытый участок на шее.       — Дурная, — на выдохе, раскаляя бронзовую кожу одним этим ласково произнесённым словом.       Инеж усмехнулась.       — Дурной, — в тон ему ответила она, вовремя отдёрнув себя от мысли уподобиться обиженной девчонке и показать язык. Смешно ведь, если так посмотреть: они с Казом порой почти как женатая пара, разве что с разными фамилиями, разве что они не носили колец, да и не было у них ни свадьбы, ни примитивной росписи.       — Иди сюда, моя… моё… обскубанное сулийское счастье, — шепнул он, приподнимая её лицо за подбородок, побуждая откинуть голову и самому наклоняясь, чтобы бережно поцеловать. — И больше такого не говори.       Инеж сделала вид, будто глубоко задумалась, пока не выдала:       — Тогда прекрати так горестно вздыхать о моей косе.       — Прекратить? — озадаченно переспросил Каз. — Я ведь уже обратился в похоронное бюро для прощальной церемонии, ещё и самых дорогих скрипачей нанял.       — Что-о-о-о? — ошеломлённо протянула Инеж, вырвавшись из его рук.       В ответ раздался злорадствующий смешок.       — Шучу, — отрезал он, расплывшись в каверзной ухмылке и вяло подняв руки в знак капитуляции, — но ты была права, сказав, что поминальная фотография ещё далеко не конец. Инеж, твоя коса заслуживает того, чтобы с ней прощались с честью и достоинством.       «Святые, дайте мне терпения, но не сил, или я его убью», — мысленно взмолилась Инеж.       Нутро её напряглось в ожидании очередной волосяной интриги Каза. Как ни странно, дальше всё протекало относительно спокойно: поминальная фотография всё ещё красовалась в гостиной, но, по крайней мере, Каз не проводил с ней задушевные беседы.       С тем, как он часами разглядывал её затылок, смириться ещё можно.       Поэтому теперь, ощущая, как лицо Каза любовно утыкалось в остаток её волос, Инеж по праву могла сказать, что всё в их жизни устаканилось, и даже вспоминать все те дни можно было отныне с улыбкой, а не раздражением… до поры до времени.       Проходя мимо комнаты, оборудованной под личный кабинет Каза, она нежданно для самой себя остановилась. Он никогда не запрещал ей заходить и прерывать его от бумажной работы, сколько бы ревизий ни приходилось заполнять, и в этот миг, взирая на то, как он старательно корпел над записной книгой, Инеж томилась в долгих раздумьях: подойти к нему, пленить недолгой заботой, дабы отвлечь хоть на пару минут от этой волокиты, или оставить его в покое и смиренно пройти мимо?       Выбор пал на первый вариант, и, ненамеренно-бесшумно подойдя к Казу, — всё равно он так и не разучился слышать её шаги — Инеж обняла его за плечи.       — Каз, отвлекись хоть ненадолго, я тебе коф…       Если она и прервалась, то только потому, что рискнула посмотреть на то, что он писал.       Во всём этом финансовом беспорядке Инеж ничего интересного для себя не находила, но в этот раз какая-то неведомая сила побудила её мазнуть взором по исчёрканному чернилами пергаменту.       И наткнуться на весьма и весьма примечательную запись:       «Дорогая коса Инеж, прости за то, что не ценил тебя при жизни».       Инеж шумно набрала в лёгкие воздух.       — А я-то думала, — запричитала она, резко отпустив якобы виновато отвернувшего голову Каза, — зачем буду отвлекать его? Он же работает, занят важным делом. А ты, оказывается, вместо этого прощальное письмо моим волосам пишешь!       Не спеша ответить ей, Каз мягко прошелестел кончиками пальцев по исписанному пергаменту… и тут же издал резкое взбешенное «тьфу!», вспомнив, что чернила ещё не высохли. Отведя ладонь от неаккуратно размазанной надписи и посмотрев на испачканные пальцы, он чуть было не сорвался на мучительный стон.       — Это не письмо, — как можно более безмятежно отрезал Каз. — Это черновик эмоционального послания. Творческая психологическая терапия, если угодно.       — Эмоционального послания моей косе, Каз. Что дальше? Вон там, — Инеж ткнула на заваленный бумагами шкаф, — я найду ещё и посвященные моим отрезанным волосам стихи?       — Ещё чего! — фыркнул он, повернувшись к собеседнице и строго взглянув на неё поверх очков. — Для такого дела я найду профессионального стихоплёта, чтобы не позориться. И так будет до тех пор, пока ты не отрастишь обратно свою косу.       Инеж с трудом устояла от того, чтобы не сморщиться.       У сулийцев принято, чтобы невеста после свадебной церемонии отрезала косу и отращивала новую — этакое прощание с беззаботным прошлым и принятие ответственности новой жизни. Помнится, мама рассказывала, что её волосы, в отличие от остальных сулийских жён, росли очень и очень долго, и Инеж не могла быть уверена, что это не передалось и ей. Кто знал, до чего за такое время дойдёт фантазия Каза, и кто мог гарантировать, что весть о её отрезанной косе не разлетится не только по всему Новому Зему, а ещё и по другим странам благодаря сентиментальным стараниям Каза?       Желая возразить, она ткнула пальцем в его подбородок, но в тотчас же, ойкнув, отдёрнула и прижала тот палец к губам.       «Колючий», — отметила Инеж про себя, уколовшись о его щетину и вспомнив так и не отросшую бородку Каза.       И внезапно возгорелась идеей, да такой, что она ещё долго будет не понимать, как не додумалась до такого раньше.       — Давай заключим сделку, — предложила Инеж, и Каз дёрнул бровью, не ожидая, что услышит такое от неё, — ты не сбриваешь щетину и отращиваешь бородку, на которую я уже давно хочу посмотреть, а взамен я больше никогда не буду стричь свои волосы. Идёт?       — Кхм, — не разделил он, проводящий пальцами по грубой растительности на лице, её энтузиазм. — Так хочешь, чтобы я стал похож на козла?       — Я люблю козлов.       — Такая себе мотивация, — с ощутимым сомнением кисло констатировал Каз. — Никогда не думал, что моя щетина станет предметом торга. Инеж, дорогая, ты точно хочешь узреть меня в образе бородатого лесника?       — А мне кажется, что бородка добавит тебе шарма, — мечтательно вздохнула она, невесомо касаясь тонких волосинок на подбородке Каза. — Ты станешь… настоящим керчийским мужчиной.       — К твоему сведению, — заговорщически заговорил он, подловив её ручонку и поцеловав в так и оставшиеся маленькими бронзовые пальцы, — наименее красивыми мужчинами как раз признаны именно керчийские.       — Я бы не назвала тебя некрасивым, — степенно возразила Инеж. — Ну так что? Сделка есть сделка?       Каз смотрел на неё с наигранной обречённостью, но, не выдержав, улыбнулся уголком рта.       — Сделка есть сделка.       — Значит, решено, — победоносно заявила она. — Послезавтра я уплываю ловить работорговцев, а ты, — строже добавила Инеж, — даже бритву в руки брать не вздумай. Я ожидаю, что, приплыв в Шрифтпорт, уже увижу вместо лысой кожи чёрный пушок, пусть и козлиный.       — Договорились, — не самым довольным голосом пробормотал Каз. — Скрепим сделку?       — Скрепим сделку, — согласно повторила Инеж.       А сделку скрепляли они совсем не по-керчийски, не по-сулийски и не по-земенски, а своим особым способом: поцелуем.

* * *

      Инеж честно не знала, что так задержится в этот раз. Раньше её охота на работорговцев длилась от силы две недели, а когда к ней подключился Каз, то и того меньше.       Стоило ей уплыть одной, как всё пошло не по плану. Во-первых, работорговцев на этот раз ей попалось слишком много, и Инеж считала чудом свыше, что они все оказались настолько неуклюжими недотёпами, что ей удалось справиться со всеми ними в одиночку. Во-вторых, она угодила в небольшой шторм. В-третьих, возникли технические неполадки с компасом, который в какой-то миг так расшалился, что ещё пару часов ей приходилось тысячу раз менять курс, чтобы в конце концов каким-то образом очутиться у Шухана.       По этой причине вместо ожидаемых двух недель Инеж блуждала по морям месяц.       Но у всего были свои плюсы: если Каз не забыл про их сделку, не сдался, настолько любил её волосы, что в сторону бритвы и не смотрел, то Инеж, вернувшись, увидит его уже с ожидаемой бородкой.       Потому, причалив к песчаному берегу ставшего родным Шрифтпорта, она поспешила пришвартовать «Призрака» и помчаться к их дому, минуя знакомые поля рослых подсолнухов, по которым когда-то Каз впервые вёл её к ферме господина Фахи.       — Я дома! — воскликнула Инеж, отворив двери и ожидая, когда сие бородатое чудо подойдёт к ней.       Вот только Каз к ней не подходил. Она и звука шагов толком не услышала.       Подумав, что, быть может, он её не услышал или, на худой конец, и вовсе не был дома, Инеж медленно прошла вперёд, озираясь по сторонам… и удивилась, застав Каза в гостиной, сидящим на стуле и держащим газету так, что она никак не могла увидеть его лица.       — Каз, — позвала подошедшая Инеж, обеспокоенно подметив, как дрогнули его руки, — я вернулась.       — Я услышал, — с демонстративным безразличием отрезал он.       Инеж недоуменно изогнула бровь. С каких пор их приветствие после месяца разлуки стало таким холодным? Она попыталась припомнить, не сделала ли ничего дурного перед тем, как отплыть, но в голову так ничего и не приходило.       — Каз, — снова позвала, — ты… злишься на меня за то, что я так задержалась? Извини, мне жаль, если ты беспокоился. У меня возникли трудности…       — Я не злюсь, — нервно отсёк он.       — Тогда что случилось? — раздражённо бросила Инеж, резко сменившая настрой и чересчур быстро уставшая от его молчанки.       И, как назло, он ещё какое-то время молчал, не двигаясь, казалось бы, и вовсе затаив дыхание, да так, что она сама забеспокоилась. Ради всего святого, что могло произойти за время её отсутствия, что сам Каз Ритвельд вёл себя настолько странно?       Словно услышав, какие мысли её терзали, он поник, и от неё не укрылось, как расслабились сжимавшие газету пальцы.       — Джеспер пытался зайти пару раз, — уведомил её Каз, раздражительно-медленно сгибая чтиво, — но я его прогонял, не показываясь.       А потом и вовсе убрал газету, и Инеж округлила глаза от представшей перед ней картины. То, что у Каза отрастёт бородка, она,       конечно, прекрасно знала, и отросла она именно такой, какой Инеж её представляла ещё с семнадцати лет… а вот то, что у него ещё и густые смолисто-чёрные бакенбарды появятся за время её морских скитаний, предугадать она уж никак не могла.       — О… ох, — только и смогла вымолвить Инеж.       Она простерла к нему руку, и пальцы сначала осторожно коснулись, а после зарылись в чёрный мех бакенбардов. Мягко. И, чего не скрыть, эстетично.       — Красиво… — вслух завороженно прошептала Инеж.       Каз в ответ на то глухое восхищение ничего не проронил, лишь немо прижался к её ладони, к теплу прикасавшейся к нему коричневатой кожи, чтобы тогда же обхватить её руку своей, будто не желая вовсе, чтобы она отводила её.       И, не предупреждая, уложил ладонь ей на талию и потянул к себе, да так, что Инеж, утеряв равновесие, плюхнулась бы на него, не удержи посмеивающийся Каз её вовремя.       — Я не злился на тебя за задержку, я беспокоился, — задорно опроверг он добрую половину её недавних переживаний, прежде чем податься вперёд и поцеловать в строфу живого пульса, строптиво бившегося на её шее, а затем и обнять, прильнуть к ней, не оставляя между ними ни единой дистанции. — И скучал, — тихомолком прозвучало, когда Инеж прижалась губами к его лбу.       Она прикрыла глаза, норовя сполна прочувствовать это мгновение.       Каз чувствовался как дом. Везде: в затхлой Клёпке, на гаванях, в Новом Земе. Это было как нечто само собой разумеющееся.       «Он и есть дом», — поправила Инеж себя. Большой, двухметровый, теперь ещё и лохматый дом.       — Знаешь, — полушёпотом заговорила она, поглаживая чёрные ворсинки его бакенбардов, — там, в море, думая о тебе, я всё боялась, что ты…       — Отращу усы? — хмыкнул Каз.       — Нет, но идея хорошая.       — Инеж, если ты так хочешь ходить с короткими волосами, то, пожалуйста, ходи, и дай мне молча страдать о твоей косе, — к её неожиданности со всей свойственной ему искренностью заверил он, — но растительность на моем лице не трогай. Я всё равно в скором времени сбрею всё это.       — Если бы я знала, что ты так отважно продержишься, да ещё и всего лишь ради моих волос, — с театральной грустью пролепетала Инеж, продолжая щупать выросшие на щеках Каза чёрные кусты, пока он их не сбрил, — то припасла бы тебе подарок.       — Бритву, надеюсь?       — Всё, что ты бы захотел, — отозвалась она с озорством, а в следующий миг, высвободившись из хватки Каза, потянула его за собой, — а теперь пошли. Я хочу и Джеспера с Уайленом увидеть.       Каз в ответ, не борясь с ней, страдальчески замычал.       — Инеж, пожалей наших соседей. Мало того, что Призрак без косы, так ещё и бородатый Грязные Руки. Это же целая психологическая травма.       И так как он вовсе не противостоял в этой неравной схватке, Инеж, довольной собой, всё же удалось вытащить его из дома. Там, за стенами, ветер Шрифтпорта вцепился в полы одежды, будто и он скучал по ней, будто и он ждал её возвращения, и воркование паривших на небе голубей да запах рыжей юрды вторили играм природы.       Каз, всё ещё морщась на солнце, будто оно специально его дразнило своим ярким светом, шествовал рядом, держа их с Инеж пальцы сцепленными, всё ещё удерживая дистанцию от всего на свете, кроме неё, пока она сама изучающе и мельком наблюдала за ним сбоку. В профиль густая тёмная растительность на щеках придавала ему почти пиратский вид, и только попугая на плече да крюка не хватало, чтобы дополнить этот причудливый образ.       Она замедлила шаг, позволяя ветру обогнать их, необъяснимо желая остаться в этом моменте. Так же, как когда-то делал это Кеттердам, теперь и Шрифтпорт принимал её обратно, и рядом с Казом всё становилось на свои места. Мир снова собирался в цельную картину, в которой не хватало лишь её.       «И теперь… — пронеслось, как тёплый порыв ветра в чертогах разума. — Теперь нет ни пробелов, ни трещин. Теперь всё правильно».       Вскоре они очутились на ферме господина Фахи. Инеж взяла на себя прерогативу постучать, и по ту сторону погодя послышалось чьё-то недовольное сонливое мычание. Прошло всего ничего, как дверь им открыл Джеспер.       Не успев толком поздороваться, стрелок качнул головой, удивлённо посмотрев на столь внезапно преобразившегося Каза, и вдруг воззрился на него с таким возмущением, будто за прошедший месяц Каз и впрямь стал министром Нового Зема, а помимо этого ещё и святителем и модным законодателем Шрифтпорта, а он так и остался просто Джеспером, на котором, будто вышеперечисленного мало, была самая скучная рубашка.       Ничего не произнеся в знак приветствия, стрелок вдруг повернул голову и нарочито громко воскликнул:       — Купчик, подорви-ка что-нибудь! Мне что-то резко захотелось ослепнуть!