Новогодняя тревога

Тишина. Миша обожал это слово. Оно было синонимом порядка, эффективности и спокойствия. И вот уже третьи сутки комната №804, его маленькая келья в студенческом общежитии, дарила ему этот бесценный дар. Он сидел на идеально заправленной кровати, погруженный в свой планшет. На экране была сложная схема теплообменника — его будущий дипломный проект. За окном шёл медленный, мокрый декабрьский снег, но здесь, внутри, было тепло и спокойно. К сожалению, гармония, как правило, штука хрупкая. Бах-бах-бах. В дверь колотили. Громко, настойчиво и совершенно нетерпеливо, как будто кто-то пытался протестировать дверь на прочность. Миша медленно оторвал взгляд от планшета, и он подошёл к двери. За порогом был парень, высокий, с копной растрепанных светло-русых волос. Он был облачен в красный свитер с нелепым, уже полуотвалившимся оленем. На его плечах, как две гигантские брони, висели огромные, распухшие клетчатые сумки. — Ну наконец-то! — улыбка была похожа на внезапно вспыхнувший прожектор. — Я уж думал, тут никого нет, и я буду встречать Новый Год в одиночестве! Меня зовут Пашка! Я твой новый сосед! — Я Миша. Да, я помню, что должны были подселить кого-то… Павел шагнул вперёд, выталкивая соседа из дверного проёма. — Стоп, только не говори мне, что ты тот самый парень, который жил этажом ниже и постоянно на тебя вахтерши жаловались? — Да, я. — Твою ж мать… И нахера тебя ко мне переселили? Именно ко мне. — Мест нет! — А нельзя было подождать до следующего года? И что вообще значит: «Отметать Новый Год вместе»? Я уезжаю завтра домой. — …Что?.. — Что слышал. Всё, отвали. Миша сел на кровать, демонстративно вернувшись к схемам теплообменника, игнорируя всем видом незваного гостя. — Ну, Миша. Ты просто ещё не знаешь, как тебе повезло! — начал напевать что-то вроде «Jingle Bells», параллельно пытаясь отыскать пульт от колонки. — Со мной же весело! Стены общежития вздрогнули. Из чёрной колонки на полной громкости загремел какой-то агрессивный, но до смешного весёлый поп-трек про Новый Год. — Эй, сделай тише! Немедленно. Здесь люди живут. Из-за тебя у меня будут неприятности. Павел уже начал пританцовывать, задорно подпрыгивая. — Что? Я тебя не слышу! Музыка слишком громкая? — он рассмеялся, но вместо того, чтобы убавить, сделал жест, как дирижёр. — Всё нормально! Здесь было слишком депрессивно… А теперь просто ахуенно! Миша стиснул зубы и потянулся к колонке. Но Павел был быстрее. Он шлепнул по руке, и не прекращая танцевать, принялся разгружать одну из своих сумок, откуда вытащил моток дешевого, но неимоверно яркого жёлтого дождика, который выглядел так, будто его только что выдрали из пасти кота. И приклеил его к полке Миши, где стояли идеально ровные стопки книг. — Вот! Так-то лучше! Миша следил за этим уничтожением порядка с видом учёного, который наблюдает за взрывом своей лаборатории. Желание прибить этого парня к стене с каждой секундой становилось сильнее. Павел, сияя, как новогодняя ёлка сделал пару нелепых движений, похожих на брейк-данс, завершив танец грациозным поклоном. А затем, совершенно серьёзно посмотрел тому прямо в глаза, и от этого взгляда у Миши пробежали мурашки по коже. — Тебе понравилось? Ну скажи честно… Понравилось же? По глазам вижу, что да! — Павел… У тебя есть ровно три секунды, чтобы ты выключил эту долбаную колонку и снял этот мусор со стены. Иначе… — Иначе что? Миша вздохнул. — Короче, делай что хочешь, надоел. Не хочу портить себе нервы перед отъездом. Павел тут же выключил музыку, и тишина, казалось, оглушила их обоих. — Ты серьёзно? Обиделся на меня? — Серьёзно. Если Галя придёт, отвечаешь ты, — сказал Миша, подходя к своей полке, чтобы убрать дождик хотя бы оттуда, но потом резко обернулся весь красный. — Ч-что? Обиделся? Нет! Я же не ребёнок. — Ну-ну, не дуйся, милашка, — промурлыкал он, и прежде, чем Миша успел возмутиться этим обращением, притянул, заключая в медвежьи объятия. Вблизи Павел казался ещё массивнее. Он был на голову выше и обладал той приятной, мягкой полнотой, которая делала похожим на большого плюшевого медведя, чьи объятия обычно сулят только уют. Его лицо, круглое и румяное с мороза, выглядело по-детски миловидным, но стоило заглянуть в карие глаза, как всё впечатление «добродушного простака» рассыпалось. В их глубине, за слоем напускного ребячества, читался странный, пронзительный взгляд — слишком внимательный и знающий для такого легкомысленного парня. Миша на его фоне выглядел почти хрупким. Типичный «ботаник» из соседнего подъезда: худой, жилистый, в помятой оверсайз-футболке, которая только подчеркивала острые плечи. Его лицо сейчас застыло в выражении крайнего недовольства: брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в узкую линию, а на бледных щеках проступили пунцовые пятна от неожиданной близости. Но даже это раздражение не могло скрыть его природной миловидности — огромных, слегка усталых глаз и аккуратных черт лица, которые сейчас казались особенно беззащитными под напором толстяка. Миша попытался вывернуться. — Ты что делаешь, псих?! О-отпусти меня! Но тот специально прижал подбородок к макушке и немного качнул его. — Я просто рад! Думал, ты будешь совсем скучным, а ты, оказывается, такой забавный. Тебя злить одно удовольствие. Мы теперь будем друзьями! Миша, зажатый между крепкими руками, почувствовал, как через слои одежды в его собственную грудь глухими ударами отдается чужое сердцебиение. На мгновение его привычная раздражительность дала сбой. Гневный протест смешался с каким-то странным, незваным романтическим импульсом, который жаркой волной ударил в голову. И от этого ему стало не по себе. Он попытался упереться ладонями в широкую грудь, чтобы оттолкнуть, но тот, словно не замечая сопротивления, лишь сильнее прижался. Павел чуть наклонил голову, горячее дыхание опалило чувствительную кожу на шее Миши, заставив вздрогнуть. Он замер, не зная, ударить или вцепиться в его красный колючий свитер, жалобно скуля. Ответ был очевиден. — Пусти… И что это за «милашка»? Я не милашка! Я взрослый парень уже. — Ну, а кто же ещё? Такой красивый и милый. Ты всем своим видом просто просишь, чтобы тебя расшевелили и заобнимали. Скажи, неужели я тебя хоть немного не сделал счастливее? В этот напряженный момент, когда их глаза встретились, и воздух в маленькой комнате сгустился от невысказанного напряжения внезапно погас свет. Комната погрузилась в полную, бархатную темноту. И тут же, через секунду, темноту прорезал пронзительный, нарастающий вой. Сигнал воздушной тревоги. Звук был далёким, но безошибочно узнаваемым и угрожающим. Он напоминал об их местоположении, об их времени, о войне. В одно мгновение веселье Павла сменилось инстинктивной тревогой, а раздражительность Миши — привычной, холодной собранностью. — Твою ж… — Нужно спускаться. — Эти тупые правила, ааа, — недовольно цокнул Павел. Миша протянул руку и нащупал на своём столе тяжёлый, металлический фонарик. — Ты как хочешь, но я иду, — сказал Миша и направился к двери. — Эй, подожди! Павел набросил на себя огромный, пушистый плед в клетку, который волочился за ним по полу, а под мышкой крепко сжимал огромную подушку. — Ты серьёзно? Ещё бы матрас взял, — проворчал Миша, выходя в коридор. — Это стратегический запас! — парировал Павел, едва не запутавшись в пледе. — Чувствую, что это надолго… Они спустились на первый этаж, где была вахта. Под единственной тусклой лампой, работавшей от аккумулятора, восседала вахтерша, чья необъятная фигура едва умещалась на старом стуле, выглядела как разгневанное божество войны. — А ну живо вниз! — гремела она на всё помещение, потрясая пожелтевшей тетрадкой. — Кто не спустится, на того лично заявление коменданту напишу! Ишь, моду взяли — игнорировать! На узкой лавочке у стены уже сидели несколько студентов. Вид у них был побитый: кто-то в тапочках, кто-то с заспанным лицом и учебником в руках. Павел, ничуть не смутившись грозного вида вахтерши, подмигнул ей, проходя мимо. — Бабуль, не кипятитесь! — Ого, какие люди! Неужели сам Павел Великий к нам пожаловал? — она поправила очки на переносице, окинув подозрительным взглядом. — В кои-то веки спустился на тревогу! Или это Мишка тебя выпроводил? Надо было давно вас вместе поселить, глядишь, и человеком станешь. Записывайтесь в журнале! Миша, не проронив ни слова, взял привязанную на веревочку ручку и быстро вписал свою фамилию, номер комнаты и время, а Паша размашисто расписался следом. И он уже собирался двинуться за Мишей, который целенаправленно уходил вглубь другой небольшой комнатки, которая была также коридором, как вдруг со стороны лестницы раздался свист. — Пашка! Иди сюда, чепушила! Тебя что, в натуре к этому ботанику подселили? Группа парней, его бывших соседей по комнате и корпусу, расположилась на лавках чуть поодаль. Вид у них был максимально беспечный: кто-то уже достал карты, кто-то жевал бутерброд. Павел, чья натура требовала публики так же сильно, как лёгкие — кислорода, моментально подскочил к ним. — О, пацаны! Да вы не представляете! У него там в комнате такой порядок, что чихнуть страшно! Через минуту там уже стоял хохот. Павел начал что-то эмоционально рассказывать, размахивая руками и его веселье было настолько шумны, что эхо разлеталось по всему первому этажу. — А ну тихо! — рявкнула женщина, хлопая ладонью по столу. — Развели тут базар! Сказала: потише, а то всех выгоню в холодный подвал ночевать! Пашка, к тебе первому относится! Миша уселся в углу дивана, подтянув колени к груди, и ещё сильнее втянул голову в высокий ворот своего свитера. Крупная вязка колола шею, но это было даже приятно. И нажал кнопку на планшете. Холодный свет экрана выхватил из темноты его бледное, сосредоточенное лицо. Не задумываясь, он запустил какую-то простенькую игру-головоломку — что-то монотонное, требующее механического передвижения цветных блоков. В его нынешнем состоянии это было именно то, что нужно: способ выстроить стену между собой и миром. Студенты из других блоков перешептывались, кто-то спал, накинув на лицо капюшон, кто-то тихо обсуждал новости в мессенджерах. Но на Мишу никто не обращал внимания. Он был для них частью интерьера — тем самым тихим парнем из 804-й, который всегда сидит в углу и никогда не ввязывается в общие драмы. Его одиночество было привычным, почти осязаемым коконом. Пальцы Миши методично скользили по стеклу планшета. Влево, вправо, соединить, удалить. Он намеренно не поднимал глаз, когда хлопала входная дверь или когда доносился очередной взрыв хохота Павла. Ему казалось, что если он не будет смотреть в ту сторону, то и того странного момента в комнате просто не существовало. — Ну всё, дармоеды! — рявкнула вахтерша так, что, казалось, даже штукатурка на потолке вздрогнула. — Я предупреждала? Предупреждала! А ну марш в подвал, живо! Чтобы я вашего духа тут не видела, пока отбой не дадут! А ты, Пашка, иди первым, и не дай бог я услышу хоть звук из-под пола — лично закрою снаружи на замок! Павел, которого выставили из тёплого «фойе» под градом праведного гнева, ничуть не расстроился. Напротив, он воспринял это как сигнал к новому этапу приключений. Проходя мимо диванчика, где Миша пытался слиться с тенью, он резко затормозил. — А ты идёшь со мной! Прежде чем Миша успел вставить хоть слово или хотя бы заблокировать планшет, широкая и горячая ладонь мёртвой хваткой сомкнулась на запястье. Миша открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь колкую, ледяную фразу о личном пространстве и праве на покой, но Павел уже тащил его за собой к темному зеву лестницы, ведущей в глубокое укрытие. Миша попытался затормозить, упираясь пятками в щербатый пол, но быстро понял, что это бесполезно. Павел был объективно крупнее, сильнее и обладал тем самым напором-танка, против которого, наверное, всё было бессильно. — Пусти, я сам дойду! — Ага, знаю я тебя. Ты как улитка: чуть что — сразу в домик. А сегодня у нас по плану… Точнее у меня по плану: вывести тебя из зоны комфорта! А то вечно улиткой будешь и не станешь бабочкой. — Улитки не становятся бабочками, дурень… Подвал общежития встретил их низкими потолками и запахом старой побелки. Павел, уверенно маневрируя в полумраке, притащил Мишу в одну из дальних комнат, которую обычно использовали как склад или временное убежище во время долгих тревог. Здесь стояли старые панцирные кровати с провисшими сетками, застеленные тонкими серыми матрасами. — Вот тут и обоснуемся, — провозгласил Павел, сбрасывая подушку на ближайшую кровать. Миша не успел опомниться, как тот, действуя с бесцеремонностью танка, фактически вдавил его в матрас. — Да ложись ты уже, ноги же отвалятся стоять. Я лично очень устал. Опешивший Миша оказался на узкой кровати, чувствуя, как под ним жалобно скрипнула сетка. Но на этом Павел не остановился. Он, как ни в чем не, бывало, начал карабкаться следом, намереваясь занять оставшиеся тридцать сантиметров пространства. — Эй! Ты что, с дуба рухнул?! Тут места на одного еле хватает! — Не бурчи, в тесноте, да не в обиде. Плед большой, на двоих хватит. Павел уже почти завалился боком, пытаясь накрыть их обоих своим огромным клетчатым «щитом», но как только Миша ощутил тяжесть чужого тела и тепло, тут же согнул ногу и, упершись подошвой кроссовка в мягкое бедро Павла, с силой отпихнул. — Проваливай на соседнюю! Я не собираюсь спать в обнимку с медведем… То есть с п-парнем! Ты что творишь?! А если кто-то увидит? Вместо того чтобы упасть, Павел инстинктивно вцепился пальцами в железную раму кровати, удерживая равновесие. Сетка жалобно и громко взвизгнула, прогибаясь под двойным весом, и в следующее мгновение инерция бросила Павла обратно. Он навалился сверху, фактически впечатывая Мишу в старый матрас и блокируя его руки своими предплечьями. Миша охнул, когда из лёгких выбило воздух. Теперь он был полностью обездвижен тяжёлым, горячим телом. Лицо Павла оказалось в каких-то сантиметрах от его собственного, и в тусклом свете аварийного освещения Миша увидел, что веселье в глазах сменилось чем-то куда более глубоким. — Сказал же — не брыкайся. Миша замер, боясь даже вздохнуть. Его раздражительность внезапно испарилась, оставив место странному оцепенению. Он чувствовал коленями тяжесть ног, чувствовал, как его собственные ладони упираются в мягкую шерсть свитера. Сердце забилось так быстро, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. — Слезь с меня… — прошептал Миша, но голос предательски дрогнул. — Ты… Ты тяжёлый. Павел не пошевелился. Напротив, он чуть сильнее подался вперёд, заставляя панцирную сетку под ними прогнуться почти до самого пола. Его глубокий, внимательный взгляд сканировал лицо Миши — от нахмуренных бровей до кончика носа. — А если не слезу? Будешь кусаться, милашка? Миша почувствовал, как к лицу прилила кровь. В этой тесной, пахнущей сыростью комнате подвала, под звук далекой сирены, это нелепое положение казалось чем-то запредельно неправильным и в то же время… Неизбежным. Он смотрел в глаза Павлу и понимал, что тот никуда не уйдёт. И, что самое пугающее, Миша сам на секунду перестал хотеть, чтобы его отпускали. Внезапно Павел медленно, почти лениво, переместил одну руку вниз. Его широкая ладонь накрыла бедро Миши, уверенно погладив сквозь ткань джинсов. Это движение было не случайным — оно было собственническим и неожиданно нежным. Павел улыбнулся, и в этой улыбке уже не было прежнего дурашливого озорства; это был взгляд человека, который точно знает, что делает. И именно в этот момент, когда тишина между ними стала невыносимо густой, где-то в кармане джинсов надрывно взвизгнул телефон. Резкий, специфический звук приложения — отбой тревоги. — Отбой… — выдохнул Миша, пытаясь ухватиться за эту новость как за спасательный круг. — Слышишь? Можно уходить… Но Павел, кажется, оглох ко всему миру. Он проигнорировал сигнал, не собираясь сдвигаться ни на миллиметр. Напротив, он наклонился ещё ниже, и Миша зажмурился, когда почувствовал на своей шее влажное, обжигающее прикосновение губ. — Паш… — Миша невольно запрокинул голову, и из его горла вырвался придушенный, низкий стон, который он тут же попытался скрыть за кашлем. — Перестань! Я хочу в комнату! Что… Что ты вообще творишь?! Ты с ума сошёл?! Он чувствовал, как губы продолжают свой путь по шее, оставляя за собой дорожку из нестерпимого жара. — В комнату? — приглушенно переспросил Павел, на секунду отстранившись, а потом снова прилипнув, только теперь настойчивее. — Я хочу трахнуть тебя здесь… Миша замер, не в силах даже возразить. — Я много раз тебя видел… И боже… — тяжело выдохнул, и его лоб плеча Миши. — Как же я хотел тебя обнять, поцеловать… Трахнуть. Прежде чем нижний успел осознать смысл услышанного, Павел перехватил его ладонь вниз, к самому паху. Под плотной тканью джинсов Миша почувствовал твёрдое, пульсирующее возбуждение, которое не оставляло сомнений в намерениях. — Чувствуешь? — прошептал, снова приникая к уху. — Это всё из-за тебя. Ты такой правильный, такой спокойный… Мне так хотелось тебя сломать… Ты такой милый, когда злишься. Миша чувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя он и так лежал на кровати. Жар от паха, казалось, прожигал ладонь насквозь, поднимаясь выше, к самому сердцу. В голове звенело от противоречий: он должен был возмутиться, ударить, сбежать в комнату. Но вместо этого лишь прерывисто дышал, ощущая, как собственное тело предательски откликается на этот сумасшедший, грубый напор. И не услышав ясного «нет», Павел воспринял молчание как согласие. Его губы снова прижались к шее, а свободная рука скользнула выше, к краю растянутого свитера. Миша почувствовал грубое, но приятное прикосновение шершавых пальцев к своей коже. Поднимаясь выше, Павел начал медленно оглаживать грудную клетку, изучая пальцами каждое ребро, каждую ямку на худощавом теле. — Ты такой хрупкий… Миша закусил губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу звук. Но когда пальцы нашли сосок, мир окончательно поплыл перед глазами. Павел начал аккуратно, но настойчиво пощипывать и прокручивать затвердевшую бусинку между большим и указательным пальцами. Ощущение было резким, почти болезненным, но оно вызвало такую мощную волну удовольствия, что Миша непроизвольно выгнулся в пояснице навстречу руке. Павел, почувствовав этот ответный жест, довольно рыкнул. Он переключился на вторую грудь, дразня соски длинными, неторопливыми поглаживаниями, чередуя их со сдавливанием. Ткань свитера, задравшаяся почти до подбородка Миши, щекотала лицо, создавая ощущение полной изоляции от внешнего мира. — Видишь… Тебе же нравится, — прошептал Павел, не переставая ласкать его. — Твое тело не врёт, Миш. Миша запустил пальцы в растрёпанные волосы, когда тот начал медленно и методично облизывать затвердевший сосок, очерчивая круги вокруг ареолы, а затем резко прихватил чувствительную плоть губами, слегка засасывая. — П-паша… Боже… — выдохнул Миша, и его тело пробила крупная дрожь. Каждое движение языка отдавалось резким электрическим разрядом где-то внизу живота. Павел переключался с одного соска на другой, оставляя на коже блестящие влажные следы, покусывая их и тут же успокаивая жаркими поцелуями. Миша чувствовал, как его сознание окончательно затуманивается. Он чувствовал тяжёлую голову на своей груди, слышал прерывистое, тяжелое дыхание и ощущал, как большая ладонь снова спускается вниз, на этот раз уже расстегивая ремень на джинсах. — Ты просто не представляешь, какой ты на вкус. Скрип старых пружин раздался, когда Павел одним рывком перевернул его на живот. Миша уткнулся лицом в жесткий, пахнущий пылью матрас, на мгновение дезориентированный сменой положения. Он почувствовал, как Павел навис сверху, придавливая его к кровати своим массивным телом. Тяжёлые ладони грубо, но уверенно скользнули к бёдрам. Послышался звук расстегиваемой молнии, и Миша ощутил, как прохлада подвала коснулась кожи, когда Павел приспустил с него джинсы вместе с бельём. Следом послышался такой же шорох со стороны самого Павла. — Нет, стой… Паш, подожди! Миша попытался брыкнуться, дёрнув ногами, чтобы скинуть с себя, но Павел лишь плотнее прижал его своим весом, блокируя любые попытки к бегству. Его горячие ладони легли на ягодицы, уверенно и бесцеремонно разводя их в стороны. В следующее мгновение Миша почувствовал, как между его бедер, прямо у самого входа, уперся твёрдый, пульсирующий стояк. Жар, исходивший от него, казался почти обжигающим на фоне холодного воздуха комнаты. — Тише, милашка, тише… — прорычал Павел ему в затылок. — Я же сказал, что не отпущу. Ты сейчас мой. Миша почувствовал, как сильное тело Павла буквально вжимает его в сетку, не оставляя ни сантиметра свободного пространства. Горячая плоть давила, требуя входа, и Миша, несмотря на все свои попытки сопротивляться, почувствовал, как внутри всё предательски сжалось от сладкого, тягучего ожидания, которое больше не мог скрывать за напускным раздражением. Миша зарылся лицом в сгиб локтя, стараясь заглушить прерывистые вдохи. Железная сетка под ними стонала при каждом движении, и этот звук в тишине подвала казался оглушительным. Павел не медлил — его рука скользнула к губам, он обильно смочил пальцы слюной и, не прерывая горячего шепота, начал готовить Мишу к тому, что должно было произойти. Первое прикосновение заставило Мишу вздрогнуть и до боли сжать пальцами края матраса. — Расслабься… Ну же, — прижался губами к лопатке, оставляя влажный след. — Не бойся… Когда Павел почувствовал, что Миша перестал сопротивляться и стал податливым, то крепко схватил за бёдра и одним мощным, размеренным толчком вошёл наполовину. Миша издал крик, который тут же утонул в пыльной ткани матраса. Ощущение было настолько сокрушительным, что в глазах на мгновение потемнело. Павел замер, давая привыкнуть, тяжело дыша прямо в затылок. Его сердце колотилось, как сумасшедшее, а член пульсировал от удовольствия. — Боже, ты такой узкий… — его голосе было столько нескрываемого восторга, что нижний невольно выгнулся в пояснице. Павел начал двигаться. Сначала медленно, короткими толчками, прощупывая почву, но с каждым разом движения становились всё более глубокими и напористыми. Сетка кровати заходила ходуном, издавая ритмичный лязг. Миша чувствовал каждое проникновение внутри себя. Он больше не пытался оттолкнуть его; наоборот, начал неосознанно подаваться назад, ловя каждый толчок, отвечая на этот бешеный ритм. Скрип панцирной сетки превратился в непрерывный, агрессивный лязг, который эхом отдавался от бетонных стен, ибо Павел перестал сдерживаться: его движения стали жесткими, размашистыми. Он с глухим звуком впечатывалось в бёдра Миши, а тот, уткнувшись лицом в локти, уже не сдерживался — из его горла вырывались рваные, высокие стоны. — Быстрее!.. Павлу обхватил Мишу под живот, заставляя встать на колени и вцепился пальцами в талию, оставляя на бледной коже тёмные пятна, и начал входить до упора, с каждым разом всё жестче. — Ты такой худой… Боюсь, что сломаю тебя, — рычал Павел, впечатывая слова прямо в покрасневшую шею. — Хотя ты и не против… Строил из себя недотрогу, а сам стонешь от удовольствия. В какой-то момент Павел снова перевернул его — на этот раз на спину, закидывая худые ноги себе на плечи. Лязг железа, тяжелые шлепки тел и прерывистые, хриплые стоны смешивались в один неразрывный гул. Павел двигался в бешеном ритме, его широкая грудь ходила ходуном, а лицо раскраснелось от напряжения. Он подмял Мишу под себя, окончательно вжимая в матрас, и каждый его толчок выбивал из нижнего новый, всё более отчаянный стон. Миша чувствовал, как внутри всё натягивается, словно струна, готовая лопнуть. Его пальцы судорожно вцепились в широкие плечи, оставляя глубокие отметины. — Сейчас… Миша, смотри на меня! В следующую секунду Павел ускорился до предела, вбиваясь в него короткими, сокрушительными толчками. Миша выгнулся дугой, его спина оторвалась от матраса, а из горла вырвался протяжный, звонкий стон, переходящий в крик. Ослепительная вспышка удовольствия парализовала его тело — он кончил первым, пачкая собственный живот, содрогаясь в конвульсиях. Вид содрогающегося под ним Миши стал последней каплей. Павел издал низкий, гортанный рык и, совершив последний, самый глубокий толчок, излился внутрь, на мгновение буквально раздавливая своим весом. В подвале наконец-то повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только скрипом медленно затихающей кровати и их рваным, синхронным дыханием. Павел не спешил отстраняться; он упал грудью на Мишу, пряча лицо в шее. Его тело, всё еще горячее и влажное от пота, ощущалось огромной, тяжелой горой. Миша лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как внутри всё пульсирует, а по телу разливается свинцовая слабость. — Ты… — прохрипел Миша, пытаясь обрести голос, но сил хватило только на то, чтобы слабо мазнуть ладонью по растрепанным волосам. — Ну ты как, живой, милашка? — промурлыкал он, расплываясь в самой своей доброй, «солнечной» улыбке. Не дожидаясь ответа, прижался лбом к лбу и потёрся кончиком носа о нос, словно большой ласковый пёс. Миша, всё еще не пришедший в себя только хлопал глазами, пораженный этой мгновенной переменой. — Эй, ты чего такой бледный? — тихо рассмеялся и начал покрывать лицо мелкими, щекочущими поцелуями: щёки, подбородок, кончик носа. — Я тебя не сильно затискал, а, ботаник? Он аккуратно выпутался, сел на край скрипучей кровати и, потянувшись к валяющемуся на полу пледу, бережно набросил на плечи Миши и усадил на свои колени, как ребёнка, укутывая в клетчатую ткань. — Ну всё, всё, не дуйся, — прижал к своей широкой, мягкой груди, покачивая из стороны в сторону. — Сейчас придём в комнату, я тебе чай сделаю. С лимоном и мёдом. Хочешь? — Иди. На. Хуй. — О, ворчит! Значит, порядок, — довольно хмыкнул и чмокнул в макушку. — Пошли-ка отсюда. Он легко подхватил Мишу под мышки, помогая встать и поправляя на нём одежду с таким видом, будто они не только что предавались безумной страсти, а просто мирно смотрели кино. — Я бы понёс тебя на руках, но… Сам понимаешь… Баба Галя… Когда они вышли из душного, пропахшего пылью подвала, Миша чувствовал себя так, словно его пропустили через центрифугу. Ноги были ватными и предательски подкашивались при каждом шаге, а во всем теле разливалась боль. Павел, напротив, шёл вприпрыжку, иногда пытаясь приобнять Мишу за талию или подмигнуть, но Миша лишь глубже втягивал голову в плечи. Вахтерша проводила их тяжёлым, подозрительным взглядом. Миша еле добрался на восьмой этаж, каждый раз отпихивая Пашу, когда тот хотел его поднять. И как только дверь захлопнулась, Миша, не снимая обуви, буквально рухнул на свою кровать. Он залез под одеяло с головой, сворачиваясь калачиком и создавая вокруг себя непроницаемый кокон. — Эй, Миш, ты чего? Я же обещал чай. Ну, хочешь, я тебе конфетку дам? У меня где-то в заначке была… Миша плотнее сжал края одеяла, игнорируя присутствие соседа. Его сейчас колотило от смеси смущения, усталости и раздражения. В голове набатом стучало осознание того, что произошло в подвале, и видеть довольную, физиономию Павла было выше его сил. — Миша-а-а… — подошёл ближе и осторожно ткнул пальцем в бугор под одеялом, там, где предположительно находилось плечо. — Ну не дуйся, милашка. Ты же сам стонал, я слышал. — Уйди, — донеслось из-под одеяла глухое и полное яда ворчание. — О, голос подал! Кровать прогнулась, одеяло бесцеремонно приподняли, и внутрь кокона ввалился огромный «мишка». — Эй, ну хватит прятаться, — прошептал прямо в ухо, устраиваясь рядом и обхватывая со спины мощной рукой. Миша хотел было огрызнуться, но Паша действовал на опережение. Он просунул ладонь под голову и мягко, но настойчиво заставил повернуться. — Посмотри на меня… Миша нехотя открыл глаза. Павел смотрел на него в упор, улыбаясь так искренне и открыто, что вся злость куда-то испарилась. И почти в ту же секунду наклонился и нежно, невесомо чмокнул в губы. — Слушай, у меня идея. Давай Новый год отметим вместе? Миша нахмурился, не понимая, куда тот клонит. — Давай снимем квартиру! Только ты и я. С нормальной кроватью, с елкой, с нормальной кухней… И вообще, зачем нам эта общага? Давай съедем отсюда вместе. Будем жить вдвоём. Ну, что скажешь? Миша смотрел широкими глазами на этого большого, нелепого парня, который только что предложил ему целую жизнь вместе после короткой интрижки в подвале. — Ты… Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. Идея съехать из общаги, где каждый шорох слышен соседям, а в подвале приходится спать на ржавых сетках, была заманчивой. Но его практичный, аналитический склад ума тут же начал выстраивать финансовую схему. Жизнь с Пашей — это не только романтика и поцелуи, это ещё и счета, аренда и бесконечные траты на еду, которую этот «мишка», скорее всего, поглощает в промышленных масштабах. — Квартира — это дорого. Я получаю стипендию, но ты хоть представляешь, сколько сейчас стоит аренда в нормальном районе, да ещё и с отоплением? Павел уже открыл рот, чтобы выдать очередную порцию оптимизма, но Миша перебил его, выставив указательный палец: — Если ты берешь все финансовые вопросы на себя… Аренда, коммуналка, интернет… — он сделал паузу, прищурившись, — тогда окей. Я согласен. Павел на секунду опешил от такой деловой хватки, но тут же его лицо озарила самая широкая и победная улыбка в мире. Он издал радостный возглас, который наверняка услышала вахтерша на первом этаже, и сгрёб Мишу в охапку. — Договорились! Ты будешь хозяюшкой, а я буду твоим спонсором, охранником и личным поваром. Всё оплачу, только ворчи на меня почаще, а то я заскучаю. Он снова чмокнул в макушку, светясь от счастья. Миша же, хоть и старался сохранять серьёзное лицо, почувствовал, как внутри разливается странное облегчение. Жить с этим сумасшедшим «медведем» явно будет непросто, но, по крайней мере, теперь у него наладиться жизнь, и он сможет нормально жить и учиться, без ночных тревог, с нормальными условиями и без страха что в любой момент в его комнату кто-то постучит. Миша прикрыл глаза, слушая, как за окном утихает ветер, и начал уже засыпать. Но Павел не был бы собой, если бы остановился на достигнутом. Его большая, горячая ладонь медленно скользнула по талии Миши, забираясь под свитер и нежно оглаживая кожу, словно проверяя границы дозволенного. — Паш, ну мы же договорились… — без особого энтузиазма пробормотал Миша, хотя его тело само подалось навстречу этому теплу. — Мы договорились про квартиру, — шепнул, прижимаясь губами к его виску и вдыхая запах волос. — А про то, что я перестану тебя хотеть прямо сейчас — ни слова не было. Он мягко перехватил руку Миши и начал покрывать шею, плечи медленными, почти благоговейными поцелуями, в которых теперь было гораздо больше нежности, чем жажды.