love wins all

– Это самое дно. Лучше бы ты умер.  – Омерзительно, эту отвратительную группу нужно распустить.  – Это позор всей нации.   Позор, позор, умри, ненавижу, отвратительно, мерзко, мерзко, умри, распусти группу, никогда не появляйся нигде, умри, дно, отвратительно, мерзкий.    Карасу закрылся дома, спрятался в самый угол тесной квартиры, плотно задвинул шторы, не включал свет, даже не шевелился – и все равно слышал эти голоса. Они звучали прямо у него в голове. Толпа из десятков тысяч человек без устали скандировала лозунги, в которых желала ему смерти.    – Хватит, – Карасу шепчет в темноту, утыкается в колени, зажимает уши руками. – Хватит, пожалуйста. Я виноват, это моя вина, простите, простите, простите.    Из головы не выходит та сцена в гримерке в день последнего, несостоявшегося концерта – когда туда ломились репортеры, они буквально выламывали дверь, требуя комментариев: Карасу казалось, что если они все-таки окажутся внутри, то его растерзают на части. Когда-то мама почти каждый день говорила ему одно и то же: «Лучше бы ты не рождался». Кажется, теперь это скандирует целый мир.    В дверь внезапно стучат. Карасу резко вскидывает голову и вглядывается в темноту – телефон давно разрядился, шторы закрыты: он даже не знает, день сейчас или ночь. Это они, они нашли его и здесь –для Карасу в этой жизни нет безопасного места. Стук продолжается, кажется, за дверью даже что-то говорят, зовут его по имени.    Зажав уши так, что в висках заломило, Карасу буквально вжимается в собственные колени, мечтая исчезнуть, раствориться, разлететься на атомы –чтобы его больше никто никогда не нашел, чтобы о нем забыли, чтобы эти голоса в голове замолчали. Он не хотел всего этого. Просто не подумал, ошибся, оступился.    Стук продолжается довольно долго: он затихает лишь на мгновение, чтобы после послышался скрежет замка – Карасу в ужасе поднимает голову. Темноту в квартире прорезает полоса желтоватого света из подъезда, затем звучат шаги и виден чей-то силуэт – это конец.    – Прости, что воспользовался ключом, который ты мне дал. Ты не отвечал на звонки, и я… переживал. Господи, Карасу!   Голос такой знакомый, теплый, успокаивающий –но Карасу, услышав его, впадает в еще больший ступор: его тело начинает мелко дрожать, а на глаза сами наворачиваются слезы. Он боялся этого больше всего. Если и этот человек отвернется от него, если он скажет, что не хочет его видеть, что ему лучше исчезнуть, что он ужасен…   – Карасу, – Букими опускается на колени перед вокалистом Grand Guignol прямо в куртке, вглядываясь в его лицо. – Господи, сколько ты уже так сидишь? Ты вообще ел?   Щеки хозяина квартиры ввалились, под глазами слезы от размазанного макияжа, грязные волосы топорщатся в стороны – он что, забился в этот угол сразу после возвращения из Окинавы? Рука Букими непроизвольно тянется к чужой щеке, но Карасу тут же уворачивается.    – Я мерзкий? – вокалист Grand Guignol спрашивает это как-то воспаленно, почти безумно, а затем тут же начинает бессвязно шептать. – Я не хотел этого, правда, я виноват, я просто не подумал, я…   – Я знаю, – Букими вздыхает, а затем крепко обнимает Карасу, не позволяя ему отстраниться вновь. – Мне можешь этого не говорить. Все ошибаются, это нормально. Я на твоей стороне. Всегда, ты же знаешь.    Если бы существовали еще какие-то слова, Букими бы сказал и их тоже. Он бы сказал все утешения, какие существуют в мире, только бы успокоить этого дрожащего, самого важного в его жизни человека – но почему-то есть так много слов, чтобы сделать больно, и так мало, чтобы эту боль забрать.    – Меня все ненавидят, – Карасу шепчет это в чужое ухо, буквально обмякая в объятьях Букими. – Ты видел, что они пишут? Я…   – Я не все, – вокалист Jigsaw мягко перебивает хозяина квартиры, а затем с привычным спокойствием повторяет. – Я же сказал, что я на твоей стороне при любых обстоятельствах.    – Не хочу, чтобы это все коснулось и тебя, – между бровей Карасу появляется складка. – Скажешь, что поддерживаешь меня, и они тут же перекинутся на тебя.    – Значит, буду самым страшным злодеем вместе с тобой, – устало улыбнувшись, Букими чуть отстраняется и смотрит в чужие красные глаза. –Если бы весь мир отвернулся от меня, ты бы тоже бросил меня?   – Ни за что! – впервые в голосе вокалиста GrandGuignol звучит уверенность. – Как ты вообще можешь говорить такое?   – Вот видишь, – Букими все-таки удается мягко погладить Карасу по щеке. – Пойдем, тебе нужно умыться и поесть, я принес кое-что, что тебе понравится.    Поднявшись первым, мужчина тянет хозяина квартиры за руки – тот встает, но тут же буквально падает на вокалиста Jigsaw: от долгого сидения в одной позе ноги отнялись и не слушались. Букими даже не пошатнулся. Просто поддерживал Карасу, пока тот не начал стоять увереннее – а после аккуратно повел его в сторону ванны. Хоть квартира и была совсем тесной, ориентироваться в темноте все равно было сложно. С согласия хозяина Букими включил свет и тут же поразился хаосу: вещи были раскиданы по полу, словно Карасу метался по единственной комнате, как раненый зверь – а на полу следы крови.    – Карасу…   Выдохнув, Букими посмотрел на левую руку вокалиста Grand Guignol: низ белого рукава толстовки был пропитан кровью. Карасу виновато отвел взгляд в сторону и тут же попытался спрятать руку за спину, но Букими мягко перехватил ее, закатывая рукав – горизонтальные порезы были хаотичными. На каких-то кровь уже запеклась, на каких-то еще струилась, но, кажется, хотя бы ничего критичного нет.    – Прости, я…   – Все хорошо, – Букими мягко целует чужой лоб. –Сейчас со всем разберемся.    Сначала вокалист Jigsaw уже привычными движениями обрабатывает порезы, осторожно вытирает кровь, перебинтовывает руку, стараясь не думать, какая она тонкая. Потом ведет Карасу в ванную, умывает, моет голову, старательно отмывая засохшие пряди от лака. В самом конце всех процедур Букими достает из шкафа чистые вещи и протягивает вокалисту Grand Guignol, но тотпродолжает стоять неподвижно, глядя себе под ноги – переодевать его тоже приходится, как куклу.    Высушив мокрые волосы Карасу, Букими снова ведет его в комнату и сажает на подушку, служившую креслом. Наливает хозяину квартиры целый стакан воды, достает из привычного места таблетки и следит, чтобы Карасу проглотил их и хорошо запил. Только после этого в руках вокалиста Grand Guignol оказывается контейнер. Он с растерянностью смотрит на него, а потом переводит широко распахнутые глаза на Букими.    – Дональд Дак? – на лице Карасу искреннее, как у ребенка восхищение.    – Заехал перед тем, как идти к тебе, – вокалист Jigsaw устало улыбается. – Персональное ДональдДак бенто из Дональд Дак кафе специально для тебя. Чтобы были силы, нужно есть. Покормить тебя или сам справишься?   Пробормотав, что справится сам, Карасу открыл коробку, с восхищением рассматривая детский обед – когда летом Букими водил его в Диснейленд, там они ели такие же. Пока хозяин квартиры ел, неловко орудуя палочками, вокалист Jigsawвоспользовался моментом, чтобы рассмотреть его. Сейчас Карасу казался особенно маленьким, беззащитным. Наверное, все те, кто обрушился на него этой волной ненависти, считают себя голосом справедливости, который борется с абсолютным, аморальным злом – они представляют себе человека, насмехающегося над всеми нормами.    Но в реальности это всего лишь Карасу. Карасу, которому в детстве желала смерти собственная мать, Карасу, который боится смотреть в глаза собеседнику при разговоре, Карасу, который режет руки, потому что не может справиться с эмоциями, Карасу, который, как ребенок обожает Дональда Дака и все, что с ним связано – и Букими так хотелось защитить его. Объяснить всем, что это просто ошибка, ведь ошибаются все. Но это бессмысленно, когда люди теряют личность, сливаясь с обликом толпы – они хотят только кинуть камень и ударить побольнее. За моралью и нравственностью они прячут собственное уродство.    Разве можно осуждать человека за неуважение к жертвам, а затем навалиться на него толпой и желать смерти?   Карасу, которому и так пришлось столкнуться с жизнью, которая местами бывала хуже смерти.    «Я так хочу, чтобы в твоей жизни больше не было боли» – Букими думает об этом, подперев голову рукой и наблюдая за человеком напротив. «Я сделаю все для этого».   – Вкусно, – Карасу говорит, а затем широко зевает и в недоумении хлопает глазами: снотворное уже начинает действовать. – Надо прибраться…   – Ложись спать, сейчас ночь, – вокалист Jigsawмягко берет чужие ладони в свои и переплетает их пальцы. – А завтра вместе уберемся.    На татами у стены места едва ли хватает на двоих: но Карасу так сильно прижимается к Букими, что они спокойно помещаются на матрас – почему-то так особенно сильно ощущается, какой вокалист Grand Guignol маленький. Маленький в смысле роста, конечно. Хотя иногда Букими на самом деле кажется, что Карасу еще совсем ребенок.    – Хочу исчезнуть с тобой, – хозяин квартиры шепчет это, прижимаясь носом к чужой шее. –Сбежать ото всех. Далеко. Так эгоистично, да?   – Можем переехать на Хоккайдо, – Букими чуть улыбается, поглаживая Карасу по спине. – В какой-нибудь маленький город, там нас не найдут.    – Ты ради меня готов переехать на Хоккайдо?    – Я буду с тобой, даже если солнце перестанет светить, а тут всего лишь какой-то переезд.    Глаза слипались, но Карасу все равно приподнялся на локте – чтобы потянуться вперед и коснуться губами губ Букими. На большее сил уже не хватило. Они провели так несколько секунд, а затем вокалист Grand Guignol улегся на такую знакомую грудь и закрыл глаза: голоса в голове наконец-то затихли. Карасу чувствовал, как Букими обнимает его, чувствовал его дыхание у виска и тепло его кожи – во всем этом была любовь.    И пусть хоть весь мир обрушит на него свою ненависть: достаточно того, что его любит Букими.    С его любовью он обязательно со всем справится.