Докричаться до Небес

Александр начал декорировать комнату, как сцену для новой пьесы. Он бесшумно распахнул окно, впуская внутрь струю ночного воздуха и лунный свет, который теперь освещал их лица как два острова в темноте. Затем подошёл к кровати, скомкал одеяло и отложил его аккуратной грудой в угол. Простыню он натянул так, что на ней не осталось ни одной морщинки. С прикроватной тумбочки они с Ильёй молча убрали кувшин, книгу, огарок свечи — всё лишнее отправилось в шкаф. Комната опустела, превратившись в чистый лист, в репетиционный зал. В полумраке Илья мельком заметил, как в глазах вампира заискрилось что-то острое, почти нетерпеливое. — Вытяните руки, — прозвучал спокойный, ровный приказ. Илья, стоявший напротив него в тонкой ночной рубашке, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он послушно поднял руки, ладонями вверх, будто ожидая, что на них положат нечто невесомое и хрупкое. Лунный свет лег на его кожу серебристым налётом, подчёркивая каждую линию. И каждую предательскую дрожь в кончиках пальцев, которую он тщетно пытался скрыть. Холодные пальцы неожиданно обхватили его запястья — не для коррекции позы, а как врач, нащупывающий пульс. Александр изучал эту мелкую, неконтролируемую вибрацию с почти клиническим интересом. — Вот, — его голос прозвучал тихо, но с металлической чёткостью. Он приподнял руки Ильи, будто демонстрируя доказательство. — Вот Ваш враг. Эта дрожь, эта влажность кожи, этот стук в висках. Это — открытая дверь. — Но я же живой человек, — выдохнул Илья, и его голос, к собственному ужасу, тоже задрожал. — У меня есть сердце, кровь, нервы... Я не могу их выключить. — Можете, — отрезал Александр. В его глазах была абсолютная, ледяная убеждённость. — Вы должны. Потому что Ваше сердце сейчас — это дыра в броне. В неё вливается всё. И однажды, целитель, Вы не выйдете из этого моря. Вы растворитесь в нём, и от Вас останется лишь тень. Он отпустил запястья, и его руки поднялись к вискам Ильи. — Сейчас мы не будем строить стену. Сначала — заткнём эту дыру. Расслабьте мышцы лица. Расслабьте челюсть. Выдохните и... перестаньте быть живым. На десять минут. Притворитесь камнем. Илья зажмурился, пытаясь возомнить себя подводным камнем. Но вместо этого он чувствовал только холод пальцев на своих висках и слышал собственное неровное дыхание. — Не получается, — выдохнул он. — Потому что Вы пытаетесь, — отозвался Александр. Его взгляд был прикован к лицу Ильи, изучая каждую тень, каждое движение глаз под веками. — Это не действие. Это состояние. Как сон. Позвольте ему просто быть. Он начал говорить дальше. Его голос терял чёткие границы, становясь ровным фоном, почти гулом. Он описывал тяжесть век перед сном, мягкость постели, глухую тишину под толщей снега. — Я всё ещё слышу Вашу боль, — прервал его Илья, голос сорвался в шёпот. — Я всё ещё вижу тот театр. Розы, аплодисменты… и сталь на шее. Как после этого я должен стать камнем? Камень не чувствует. А я… я теперь чувствую и свою боль, и Вашу. Их стало вдвое больше. Пальцы Александра на висках Ильи замерли на секунду, будто нащупывая эту двойную волну страдания. Потом он медленно выдохнул — звук, похожий на шелест старого пергамента. — Хорошо, — произнёс он, и в его голосе появилась новая, опасная нота. — Забудьте про камень. Он для новичков. А Вы видели слишком много. Так используйте это. Его голос снова изменился, но теперь стал острым, проникающим. Он вёл не к покою, а к самой сердцевине кошмара. — Представьте тех, кто был в том театре. Представьте их дыхание — горячее, с запахом вина и жадности. Представьте их взгляды — не восхищённые, а пожирающие. Они не аплодировали искусству. Они пили Вашу агонию. Мою агонию. Ладонь Александра мягко легла на затылок Ильи. — А теперь… встаньте на их место. Почувствуйте их власть. Упоение от того, что чья-то судьба — всего лишь спектакль для вашего развлечения. Почувствуйте их холодную кровожадность. Почувствуйте их силу абсолютного безразличия. Это и есть щит. Вы носите в себе их пищу — свою боль, мою боль. Так станьте хозяином. Не беглецом. Охраняйте её. Позвольте себе этот гнев. Слова вонзались, как отточенные лезвия, и Илья, против воли, повиновался. На миг его сознание провалилось в эту чёрную пустоту. Он почувствовал это — холодное удовольствие от чужого падения, спокойную уверенность в своём праве брать. С резким всхлипом он вырвался из этого состояния, распахнул глаза в ужасе. Взгляд его был полон отвращения — к тому, что он только что ощутил, и, возможно, к самому себе. Он попытался отшатнуться, но руки Александра на его висках не дрогнули, удерживая в луче лунного света. — Нет! — выдохнул Илья, и его голос сорвался. — Я не хочу быть такой тенью! Я не хочу этого… этого льда! Они же… ужасны! Это не сила! Это… — Выживание, — безжалостно, завершил фразу Александр. — Вы хотите сохранить свою человечность? Прекрасно. Но Вы путаете сострадание с самоубийством. Вы хотите помочь каждому больному старику и пожалеть каждого мёртвого птенца? Прекрасно. Но где Ваша жалость к себе, целитель? Где Ваш ужас перед тем, во что Вы превращаетесь — в бесконечно рвущуюся, незаживающую рану, которая притягивает к себе только мух и гниль? Он сделал шаг ближе, и его тень полностью накрыла Илью. Тот начал испуганно отходить к стене, пока его плечи не уперлись в холодные обои. — Ваша человечность без границ — это роскошь самоубийцы. Она иссякнет, как свеча, и от Вас не останется ничего, кроме воспоминания о том, каким добрым дураком Вы были. Я предлагаю Вам не стать льдом. Я предлагаю Вам научиться на время надевать шкуру волка, чтобы охранять огонь в своём очаге. Тишина повисла тяжелым полотном. Илья не смотрел на него. Его взгляд был прикован к полу, где лунный свет рисовал причудливые узоры. — А если… — голос Ильи был тихим, разбитым, лишенным даже отчаяния. — А если я уже потерял этот огонь? Если у меня больше нет ничего своего? Всё, что внутри — чужое. А я… я даже свою собственную усталость не могу отличить от их. Какой очаг охранять? Там пусто. Горькая слеза, словно сорвавшись с последней удерживающей её крупинки достоинства, скатилась по розовой щеке и упала в темноту у его ног. Он подавленно опустил голову ниже. Вместо этого холодный палец коснулся его кожи. Неожиданно, нежно. Александр большим пальцем медленно размазал влажную дорожку на его щеке. — Вот он, — тихо сказал Александр, и его голос утратил всякую сталь. — Ваша слеза. Она — от Вашей усталости. От Вашего страха потеряться. Это — Ваше. Самое что ни на есть Ваше. Пустота не плачет, Илья. Она просто… есть. Вы же горите. Вы просто устали от собственного пламени. Он отнял руку, но не отошёл. Просто стоял, заслоняя его собой от окна, от ночи, от всего мира, который так безжалостно в него врывался. — Щит нужен не для пустоты. Он нужен, чтобы дать этому огню… отдохнуть. Чтобы он копил силы, а не сжигал Вас изнутри, пытаясь согреть всех подряд. Поняли? Илья поднял на него глаза, полные немого вопроса, боли и тлеющего огня. — Давайте попробуем ещё раз, — сказал Александр, и его голос звучал ровно и чётко. — Но цель теперь иная. Вы должны научиться направлять свой дар не только вовне. Научитесь поворачивать его… на себя. По крайней мере, настолько, чтобы позволить себе немного жалости. К себе. Не к ним. К себе. Он дал словам осесть, бесшумно обходя Илью сзади. Тот не успел среагировать, не успел отпрянуть. Холодные, сильные руки обхватили его со спины — с неумолимой крепостью, прижимая спину к ледяной груди вампира. Одна рука плотно обвила его живот, другая легла чуть ниже солнечного сплетения, в самое уязвимое место. — Представьте, — прошептал Александр ему прямо в ухо, — что эти руки принадлежат им. Тому, кто гнался за вами в лесу. Тому, кто заставил принца страдать от душевных мук. Тому, кто пугал Вас в моём доме. Они снова догнали. Они снова здесь. И они заберут то, что хотят. Илья вздрогнул всем телом, попытался инстинктивно вырваться. Но железная хватка не ослабла. Она лишь стала ещё плотнее, не оставляя пространства для движения. В груди всё сжалось от первобытного страха. — Защитите себя, — приказал Александр, и в его голосе был только холодный расчёт. — Не физически — вы слабее. Ментально. Вы только что нашли свою комнату. Заприте дверь. Сейчас. Оттолкните меня. Не телом. Волей. Илья зажмурился, заставляя этот внутренний образ сработать. Но вместо комнаты перед ним встала лишь паника, затопляющая разум, и чувство полнейшей ловушки. Дрожь становилась неконтролируемой. — Я… не могу… — выдохнул он, и это был стон. — Здесь нет двери… только стены… — Значит, постройте её! — голос Александра прозвучал резче, почти яростно. — Из чего угодно! Из своего гнева! Из своей усталости! Из памяти о той слезе! Из чего угодно, что принадлежит Вам! И в этот момент, под давлением этого крика, этой ледяной хватки и собственного отчаяния, в Илье что-то щёлкнуло. Не гнев. Не ярость. Чистое, животное, ослепляющее нет. Он не закричал, не двинулся. Внутри него оглушительно хлопнула невидимая дверь, закрывающая доступ к своей душе. Хватка вокруг его живота внезапно ослабла. Руки Александра разомкнулись и отпали, будто их оттолкнула невидимая сила. Илья, потеряв опору, чуть не рухнул на колени, но удержался, обхватив себя руками там, где секунду назад были ледяные пальцы. Он обернулся. Александр стоял в двух шагах, смотря на свои собственные ладони с редким выражением… изумления. Потом его взгляд медленно поднялся на Илью. — Вот, — произнёс вампир, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на одобрение, смешанное с уважением. — Вы только что выстроили свою первую настоящую стену. Запомните это ощущение, — повторил Александр, и его голос приобрёл ту же неумолимую твёрдость. — Ваша боль, Ваш страх, Ваши слёзы — они Ваши. Ваша душа принадлежит только Вам. Ни ангелам, ни демонам, ни… таким, как я. Александр устремил свой взгляд в открытое окно. Небо постепенно окрашивалось в сапфировый, предвещая рассвет. — Урок окончен. Вы исчерпали свои силы на сегодня. Больше попыток не будет. — Он кивнул в сторону кровати. — Спите. Пока Вы спите, стена будет стоять. Это моё Вам обещание. Он не стал спорить. Не смог бы, даже если бы захотел. Эмоциональная буря и последовавшее за ней опустошение выбили из него все силы. Он молча добрался до кровати и рухнул на подушку, не раздеваясь. Веки сомкнулись сами, тяжелые, как свинцовые ставни. В последний момент перед провалом в бездну сна он уловил едва слышный звук — скрип дерева, когда Александр снова устроился в кресле. Остался. Как и обещал. И на этот раз сон пришёл не чёрный и не пустой. Он пришёл тихим. Как тишина за надёжно запертой дверью, которую он, оказывается, умел запирать. И за которой теперь кто-то стоял, не пуская внутрь весь грохочущий, требовательный мир. Александр сидел неподвижно, уставившись в одну точку в темноте. На его ладонях всё ещё горело странное ощущение — не боль, а… отдача. Отталкивающий импульс чистой, не замутнённой рефлексией воли. Он не ожидал, что это будет так ощутимо. Четыре столетия он брал. Брал жизнь, кровь, воспоминания, пространство. Сегодня он впервые дал что-то — знание, защиту, безопасность. И обнаружил, что акт дарения оставляет свой собственный, неуловимый... отголосок. Он посмотрел на спящего Илью. На лицо, с которого наконец сгладились морщины боли и напряжения. В лунном свете оно казалось почти не тронутым временем, хрупким и завершённым, как работа мастера. Несколько рыжеватых прядей, выбившихся из-за уха, лежали на щеке, нарушая эту идеальную композицию. Без мысли, движимый внезапным порывом того, кто привык доводить картину до совершенства, Александр наклонился. Его пальцы, холодные и точные, коснулись непослушных волос. Он аккуратно, с призрачной нежностью, заправил пряди за ухо Ильи, укладывая их на место. Финальный штрих режиссёра для его самого необычного и талантливого актёра.