No More Pills.

​«Комсомольская правда», спецвыпуск, выпущенный 14 марта в 1996 году. «...Сегодняшний наркорынок России стремительно "тяжелеет". На смену кустарным препаратам из мака и конопли приходит героин – белый порошок, диацетилморфин. Его называют "белой смертью", и это не метафора. Героин вызывает физическую зависимость уже после 2–3 инъекций. Механизм действия прост: попадая в кровь, вещество имитирует работу эндорфинов, полностью блокируя их естественную выработку мозгом. Результат – глубокая депрессия и невыносимые боли при отсутствии дозы. Средняя продолжительность жизни "системного" потребителя не превышает 5–7 лет. Смерть наступает от передозировки, вызывающей паралич дыхательного центра, либо от сопутствующих инфекций...» ​Снег под ногами парней натужно скрипел. Антон сильнее втянул голову в воротник куртки, стараясь не дышать морозным воздухом слишком глубоко. Очки постоянно запотевали. – В газете отца вычитал, – нарушил тишину Антон, поправляя дужку на переносице. – В старой стопке, что под телевизором лежала. Там про героин писали. Те, кто принимают его, мучительно умирают через несколько лет. Рома шел рядом, засунув руки в карманы «аляски». Он сплюнул в сугроб сероватую слюну. – Газеты твои – филькина грамота, Тоха, – буркнул Пятифанов. – Там для страху пишут, чтоб бабки в очередях кудахтали. Хотя... слышал я про эту дрянь. У нас в поселке старшаки с лесопилки баловались. Батя тоже говорил, что дурь это несусветная, хуже водки в сто раз. Гниют от нее заживо. Рома на мгновение запнулся, когда упомянул отца, но тут же прибавил шагу. – Мой-то... он знал толк в заначках. Всегда говорил мне: «Ромка, если прижмет – ищи там, блять, где никто не додумается». ​У дома Пятифановых пахло печным дымом и застарелой сыростью. Они зашли внутрь, топоча сапогами в сенях. В нос Антона ударил резкий запах немытой посуды, дешевого табака и какого-то специфического, мужского пота. В прихожей тускло горела лампочка, висевшая на оголенном проводе. Ромка скинул куртку прямо на сундук, оставшись в растянутой домашней майке и спортивках. Антон раздевался медленнее, рассматривая обшарпанные стены. На тумбочке стоял старый радиоприемник, из которого доносилось лишь монотонное шипение. – Проходи, че встал, – Рома кивнул в сторону коридора. Антон прошел мимо кухни, заваленной пустыми банками, и остановился перед дверью в конце коридора. Она была закрыта на щеколду. – Это комната твоего отца? – негромко спросил Антон, сомневаясь, стоило ли вообще спрашивать. – Ага. Его апартаменты, – Рома подошел сзади, его голос стал сухим, но на лице была привычная полу-ухмылка. – Пустует. Он-то сейчас в «Белом Лебеде» чалится, или где там их держат. Короче, надолго застрял там. По 105-й не быстро выпускают. ​Рома резко дернул засов. Дверь открылась с противным скрипом. Внутри было на удивление чисто – ни одной пустой бутылки, кровать застелена армейским одеялом. – Прибрал тут на днях, – как-то печально бросил Рома, проходя внутрь. – Садись. Он щелкнул выключателем. Комнату залил слабый желтый свет. Рома подошел к старому «Горизонту» и нажал кнопку. Телевизор долго прогревался, прежде чем по экрану побежали полосы. Шел фильм «Брат». Данила Багров на экране что-то объяснял немцу под глухую музыку «Наутилуса». Звук был приглушённым, с постоянным фоновым гулом старого кинескопа. – Тох, – Рома сел на край кровати, глядя в мерцающий экран. — Хочешь попробовать? По-настоящему. Антон замер. В груди что-то неприятно екнуло. – Героин? – голос сорвался на шепот. – Ты же сам говорил... – Я пробовал раз, втихую, — Рома не смотрел на него. – Но я тогда курил его просто. Мало зацепило. А тут... понимаешь, батя перед тем, как его свинтили, заныкал. ​Рома встал, подошел к стене и отодвинул тяжелую, пыльную тумбу с телевизором. В плинтусе за ней была щель. Он достал оттуда небольшой полиэтиленовый сверток и новенький шприц в упаковке. – Ты ж мужик, Тоха. Выбирай. Казалось бы, Ромка настаивает. Но в то же время надеется на отрицательный ответ. Его зрачки мелко бегали, но не опускались до пакетика. Петров смотрел на шприц. Страх мешался с чуждым и диким желанием хотя бы на час забыть о лесе, чёрном гараже, о пропавших детях и о бесконечной пустоте внутри. – Давай, – выдохнул Антон, на секунду закрывая глаза. Затем закатал рукав свитера, протягивая правую руку лучшему другу. – Не ту сторону подставляешь, фраер, – усмехнулся Рома, хотя руки у него заметно тряслись. Показалось, что он тяжко сглотнул, когда услышал ответ. – Локоть сгибай. В вену надо попасть. ​После Пятифан достал из-под кровати закопчённую столовую ложку с погнутой ручкой. Он высыпал сероватый порошок в ложку, добавил немного воды из граненого стакана и чиркнул зажигалкой. Антон всё это время не сводил глаз со своей вытянутой руки, пока Рома готовил раствор. Над ложкой поплыл едкий запах. Это не было похоже на аптеку. В нос ударил резкий, тошнотворный душок уксусной кислоты. Диацетилморфин при нагревании отдавал химической горечью, которая моментально наполнила тесную комнату, смешиваясь с другими неприятными запахами. – Кислым воняет, – едва слышно произнес Антон, морщась. – Терпи. Это база, – коротко бросил Рома, не отрывая взгляда от закипающей жидкости. Он бросил в ложку крошечный кусочек ваты от старого фуфаечного подклада – импровизированный фильтр. Прижал иглу шприца к ватке и медленно потянул поршень на себя. Мутная, желтоватая жидкость заполнила пластиковый цилиндр. – Замри, – Рома отложил ложку и перехватил предплечье Тоши. Его пальцы, испачканные в саже от зажигалки, теперь казались ещё темнее. Жидкость в шприце была желтоватой, похожей на крепкий чай или мочу. Он проделал все манипуляции быстро, без лишних слов, как если бы повторял заученную инструкцию. Ватка, одеколон «Тройной», жгут из старого ремня... Набрал раствор в шприц, и ввел половину другу. ​Когда игла вошла под кожу, Антон вскрикнул, но Рома зажал ему рот свободной рукой. Во рту, на языке, образовался привкус лекарств. – Тихо, дружище. Сейчас пойдет. Эффект наступил через несколько секунд. Сначала в затылке стало горячо, будто туда приложили грелку. Потом эта теплота, напоминающая густой сироп, разлилась по плечам вниз. Ноги стали ватными, отделились от тела. Тошнота подступила к горлу коротким спазмом, но тут же растворилась в мощном приливе безразличия. Все звуки телевизора стали глухими, словно Антон находился под водой. Не теряя времени и не меняя иглы, одноклассник вколол остаток себе. – О-о-о... – выдохнул Пятифанов, откидываясь назад. – Вот это приход. ​Они легли на пол. В комнате было тесно. Рома лежал на спине, закинув руки за голову, глядя в потолок, его ноги были направлены к окну. Антон устроился рядом, в противоположную сторону: ногами к двери. Его руки согнулись в локтях, кисти бессильно лежали возле головы. Телевизор продолжал глючить. Картинка дергалась, заполняя комнату синюшным, мертвенным светом. – Ром... – позвал Антон. Свой голос показался ему незнакомым и замедленным. Однако он продолжил. – У меня... – Чё? – Рома ответил не сразу. Видимо, ждал, пока друг закончит. Его зрачки сузились в точки, взгляд стал стеклянным. – Галлюцинации. – Сейчас тоже? – Пятифанов едва шевелил губами. – Не знаю. Кажется, они всегда со мной. Рома ничего не ответил. Тишина объяла весь дом, и, казалось, весь посёлок. Героин методично выключал болевые рецепторы и страх, оставляя лишь пустоту, в которой не было ни прошлого, ни будущего. Лишь серое «сейчас» в старом доме на окраине тайги. Антон медленно повел рукой по полу и наткнулся на холодные пальцы Ромы. Кожа на костяшках была сухой, потрескавшейся... местами воспалённой, с мелкими ранками. Антон сжал их, и Рома ответил слабее, даже почти неощутимо. Переплетенные руки в синем телевизионном свете казались чем-то единым. Одним целым. – Тоха... – Рома закрыл глаза. – Не отпускай. – Не отпущу. За окном завывал ветер, бросая пригоршни колючего снега в стекло, но им уже было всё равно.