Репетиция...

Репетиция вымотала всех. Съёмочный день давно кончился, и в пустом актовом зале, пропахшем старым занавесом и пылью, царило раздражение. Кадр за кадром, дубль за дублем — и ничего. Настя, с тетрадкой-раскадровкой в бессильно опущенных руках, смотрела на своих актёров. На Артёма и Ярика, которые из сцены прощания делали что угодно — отроботили движения, выучили текст, — но только не передавали ту самую, необходимую, дрожь в голосе и боль в глазах. Они были как два деревянных манекена. — Ну, Насть, мы из кожи вон лезем, — начал Артём, высокий, широкоплечий брюнет, известный тем, что мог своей коронной тупой шуткой «сосал?» сбить любую серьезность. Он потянулся, хрустнув суставами. — Голодные уже, сил нет. Давай завтра доснимем с новыми силами? С утра, бодрые. — Рил, Настюх, — заныл Ярик, его нордический блондин-друг сейчас выглядел потерянно. — Я те потом все домашки сделаю. Химию, биологию… Все, что захочешь. Ну пожааааажалуйста. Настя вздохнула, закрыла глаза. Усталость накатила тяжёлой волной. «Дети мои несчастные, — подумала она с горькой нежностью.» — Ладно. Валите. Но завтра, в восемь утра, чтобы я вас здесь видела. Точка. Иначе вам всем… ну, вы поняли. Они поняли. Разбежались моментально. А на следующий день, придя за полчаса до условленного срока, Настя уже у входа в актовый увидела два знакомых рюкзака. Валялись у скамейки, будто их сбросили на бегу. Видимо, историк Артём Валерьевич, вечно ими покорённый, снова удосужился дать им ключи и пустить внутрь раньше времени. Настя крутанула на пальце брелок со своим ключом — массивным, старомодным. Зашла в прохладный полумрак зала, подобрала сумки и швырнула их с глухим стуком на сцену. «Где они, чёрт возьми, шляются? И зачем бросили всё у дверей?» Решив не ждать пассивно, она направилась привести себя в порядок — пройтись до уборной, припудрить нос, блеснувший жирным блеском, поправить выбившиеся из пучка волосы. Туалеты, женский и мужской, располагались в глухом торце коридора, рядом. И ещё за несколько шагов она замерла. Из-за двери мужской доносился странный звук — приглучённое бормотание, прерывистое дыхание, скрип. Настя замедлила шаг, будто крадучись. Рука сама потянулась к ручке. Она медленно, на миллиметр, приоткрыла тяжёлую дверь и заглянула в щель. И застыла. У раковины, спиной к зеркалу, стоял Ярик, его лицо было искажено не то страстью, не то гримасой напряжения. Прямо перед ним, практически прижимая его к холодному кафелю, был Артём. — Если она придёт вовремя, то я тебе вьеб… — сквозь полустон выдавил Ярик, но фразу оборвали губы Артёма. — Да не ссы, — Артём оторвался на секунду, его глаза, полные наглого веселья, закатились. Пальцы ловко стянули с «друга» мятый свитшот. — Как будто она когда-нибудь приходила вовремя. В ушах у Насти зазвенело. Щёки вспыхнули жарким румянцем. Она инстинктивно прикусила губу до боли, отступила на шаг, а потом, действуя на чистом адреналине, плавно достала из кармана телефон. Разблокировала. Камера. Она снова приоткрыла дверь, поймала в объектив сплетённые фигуры, их губы, снова слившиеся в поцелуе, — и беззвучно нажала на спуск. Затем так же бесшумно отступила и, развернувшись, почти бегом вернулась в актовый зал. Она опустилась на первое попавшееся кресло в пустом ряду, достала из своего рюкзака завёрнутый в фольгу бутерброд с сыром и начала его методично есть, запивая терпким чаем из кружки, взятой в подсобке (ключи от которой дала добрая химичка). Ждала. С экрана телефона на неё смотрело размытое, но совершенно недвусмысленное фото. Теперь у неё был главный козырь. Репетиция обещала быть куда более плодотворной.