ритуал

Тишина заполняет комнату вместе с сигаретным дымом, оседая пеплом на мятых простынях. Билли не смотрит на них также, как и не смотрит на Эдди. так он позволяет себе делать вид, что ничего и не произошло, и то, что сейчас он находится в грязном, вшивом трейлерном парке – нелепая случайность, глупая ошибка, которую легко исправить алкоголем, травкой и хорошенькой легкодоступной девчонкой, что безума от него. Есть в этом что-то умиротворяюще привычное, предсказуемое. Он поспешно натягивает джинсы, сидя спиной на краю матраса. Напряженные мышцы перекатываются под кожей, челюсть сжимается, очерчивая точеные углы: весь он собранный, натянутый как струна. Эдди молчит: не пытается шутить, заводить диалог, задавать вопросы. Он сидит чуть сгорбившись, опираясь оголенными лопатками о холодную стену и просто наблюдает. Его скромный ритуал - все, что он может себе позволить в последние минуты перед тем, как Харгроув снова закроет за собой дверь, ни сказав ни слова. Таковы уж правила их редких ночных встреч. И Эдди Мансон – ненавистник и нарушитель любых правил – принимает их с удивительной покорностью. Он протягивает Билли зажигалку, пальцы на секунду соприкасаются и это прикосновение отдает в груди притупленной болью: навязчивой тягой к тактильности, напоминающей тягу наркомана во время ломки. Билли одергивает руку, поджигая сигарету; выкуривает ее в три затяжки, туша о запястье – наказание за очередную "глупую ошибку". Дым тянется вверх, цепляется за потолок, растворяется медленно, неохотно. Эдди думает, что примерно так же исчезает всё, что между ними происходит: без следа и права на воспоминание. Он чувствует под кожей остаточное тепло, фантомные касания, и позволяет им быть, не пытаясь вытеснить. Это уже часть его личной сделки — хранить то, что Билли отказывается признавать. Харгроув собирается быстро, последовательно: рубашка, ботинки, куртка, часы. Эдди знает эту последовательность наизусть, может воспроизвести ее с закрытыми глазами, знает так же, что будет дальше. Билли подходит к двери, заглядывает в небольшое окошко перед тем, как открыть ее. А затем, растворяется в ночной темноте, оставив после себя запах перетертого можжевельника, салдана и сигарет. За окном раздается нервный рев двигателя и отдаляющееся шипение шин. Эдди остаётся сидеть на том же месте ещё какое-то время, позволяя тишине осесть окончательно, докуривает в одиночестве. Затем тушит сигарету и снова думает, что готов мирится со всеми «после» до тех пор, пока существует «до».