Это сложно

Сатоми никогда не казалось, что любить — это просто. Даже не имея такого опыта, он интуитивно чувствовал, что за обёртками красивых историй, транслируемых в фильмах и сериалах, которые смотрели его родители, всегда скрывалось что-то такое, о чём не очень хотели говорить. В литературе с этим дела обстояли чуть лучше — мировая да и японская литература, даже школьная, всегда кишели драмой и многостраничными страданиями героев, мечущихся то от безответной любви, то из-за обстоятельств, не дающих им быть с любимыми. Конкретно Сатоми с любимым не давал быть сам Сатоми. Ну или же то обстоятельство, что он почему-то из всех людей в мире выбрал влюбиться в мужчину на двадцать пять лет старше. К тому же якудза. К тому же — Нариту Кёдзи, что само по себе было отягощающим обстоятельством, обязующим такого, как Ока Сатоми, бежать без оглядки и не вспоминать, ни за что не вспоминать этого человека. Но увы, Сатоми всегда был неважным бегуном. Поэтому вспоминал об этом несносном мужчине довольно часто. Он думал о нём на последнем году средней школы, когда точно знал, что через день или два за ним подъедет чёрная тойота и он вновь будет сидеть на удобном кожаном сидении, украдкой поглядывая на расслабленный профиль водителя. Вспоминал и в старшей школе, мстительно думая, что уж на этот раз Нарита Кёдзи точно попал в Ад — иначе Сатоми не знал, почему тот так внезапно пропал вместе со своими улыбками, сидящими по фигуре костюмами и томящимися в карманах сигаретами, ведь «от тебя будет пахнуть табаком, родители заволнуются». Родители и правда волновались. Только не из-за сигарет, а потому, что их сын, обычно довольно спокойный и неконфликтный мальчик, вдруг начал вспыхивать на пустом месте и с хлопком закрывать сёдзи в спальню. Для себя они выбрали удобное «Это всего лишь подростковый возраст. Вон, даже голос уже сломался, наверняка переживает из-за пения» и продолжили мирную жизнь. Вот только Сатоми знал, что в придачу ко всему этому его тревожило кое-что ещё. Изматывающие сны, полные зачёсанных со лба волос, блестящих в отсветах через лобовое стекло тёмной тойоты, и белых рубашек, закатанных до локтей и открывающих вид на сильные предплечья. Сатоми ещё долго ощущал их вес на плечах после того дня, когда он пропустил свой конкурс, а Нарита Кёдзи, задорно ухмыляясь, вернулся прямиком из Ада, чтобы расхвалить реквием по нему. Тогда весело было всему бару, кроме Сатоми. Вдыхая запах чужого пота, крови и сигарет, в тот момент четырнадцатилетний Сатоми кристально ясно понял, что если продолжит видеться с этим человеком, соприкасаться с этой жизнью, наполненной отрезанными пальцами в бардачках и умением забивать человека до неузнаваемости, то его собственная жизнь рано или поздно превратится в нечто подобное. И Нарита Кёдзи, в последний раз отвёзший его домой на чужой машине, тоже понял это. И потому исчез. По крайней мере, так он заявил Сатоми сам, когда тот спустя три года теребил внезапно найденную потрёпанную визитку. Он давным-давно сунул её за спинку дивана в караоке-баре и совсем не ожидал получить новую перед рейсом «Осака-Токио». За три года, что они не виделись, Нарита Кёдзи почти не изменился. Всё те же синяки под глазами, придающие ему какой-то особый шарм, совершенно наглая улыбка и рука, так привычно лёгшая на спинку сиденья за спиной оцепеневшего Сатоми. Из заметных изменений была разве что причёска, больше не выглядящая такой вылизанной, и почерневший участок на предплечье, украшенный его, Сатоми, именем. С того дня Сатоми резко вспомнил, почему считал, что любовь — это сложно. Это сложно, потому что Нарита Кёдзи смотрел так, будто всё давно и наверняка про него знал. Это сложно, потому что Ока Сатоми хотел быть простым человеком с простой жизнью, простой работой и простыми мечтами, а не думать о том, что тот, на чьём теле выбито его имя, мог в любой день быть «убранным». Это очень сложно и совершенно непонятно, ведь для самого себя он решил, что накопит денег на удаление татуировки и тогда же удалится из чужой жизни, как когда-то удалились из его, а потом вдруг обнимает Нариту Кёдзи посреди улицы оживлённого Токио и думает, что да, это — сложно. Но жизнь в принципе никогда не была лёгкой. Если не хотелось бежать — не стоило делать и шага назад. Возможно, его стоило сделать вперёд, прямиком в крепкие руки, знакомо давящие на плечи и так незнакомо, но будоражаще окольцовывающие талию, пока собственные руки взметались вверх, зарываясь пальцами в на удивление мягкие тёмные волосы, а ноги против воли вытягивались на носочках, чтобы было ближе. Чтобы так, чтобы не хотелось убежать. Убежать, впрочем, всё же хотелось. И после первого поцелуя в квартире Нариты Кёдзи, предоставленной ему в Токио на время командировки, и после первого секса там же, когда Сатоми всерьёз думал, что умрёт от прилива крови в голову, пока чужие жаркие губы покрывали всё его тело приятно-болючими поцелуями, а между ног было невыносимо полно и горячо. Он думал сбежать и тогда, когда Нарита Кёдзи, согнав с лица всю показную весёлость, взял его за руки и серьёзно заговорил о том, что между ними происходило. В тот вечер чужие серые глаза смотрели прямо в янтарные, а губы шевелились, произнося что-то о разнице в их возрасте, положении и том, что Сатоми слишком прелестный ребёнок, чтобы такой, как Нарита Кёдзи, продолжал его портить. Сатоми слушал и не слышал, а когда Нарита Кёдзи замолчал, напряжённо вглядываясь в его окаменевшее лицо, зарядил тому такую пощёчину, что на мгновение и сам испугался вложенной в удар силы. Но Нарита Кёдзи не испугался. Он ещё раз понимающе заглянул в против воли наполнившиеся слезами глаза, а затем, без слов поняв всё, что Сатоми думал об этой его речи, притянул его к себе. После того раза они больше не касались упомянутых тем. Во многом из-за того, что виделись раз в пару месяцев и при встречах предпочитали заниматься более приятными вещами, чем обсуждать то, от чего хрупкая идиллия начинала рушиться, но также и потому, что обсуждение проблем не смогло бы помочь найти их решение. Нарита Кёдзи не мог ни помолодеть, ни перестать быть якудза, пока его босс оставался жив, и даже переехать в Токио на совсем он тоже не мог — босс цепко держал его при себе, а сам из Осаки в столицу перебираться не планировал. Сатоми же, теоретически, мог бросить универ и зажить с Кёдзи-саном на его же деньги. Но такой вариант рассматривался, только если бы он вдруг возомнил себя героем сопливой манги, где любовь побеждала все преграды. В реальной же жизни любовь ломалась так же легко, как и позвоночники таких, как Нарита Кёдзи, при смерти которого его босс наверняка приберёт к рукам всё, что тот имел — и Сатоми в том числе. А это было явно не тем, чего он хотел от дальнейшей жизни. Чего он действительно хотел, так это чтобы Нарита Кёдзи был жив и рядом. Со вторым пунктом пока что возникали проблемы, но с первым, кажется, всё было в порядке. Особенно если судить по вспыхнувшему экрану смартфона в три часа ночи. Сатоми, безрезультатно пытающийся уснуть второй час и гонящий в голове мысли о том, что в четырнадцать ему нужно было не уходить с незнакомым дядей, а заплакать и кинуться к взрослым, недовольно уставился на гаджет. Тот, погорев с пару секунд, погас, но почти сразу же активировался от нового уведомления. Раньше бы Сатоми и пальцем не пошевелил, решив проверить всё утром, но сейчас, когда все мысли были заняты чужим благополучием, вздохнул, надел очки и всё же потянулся за телефоном, мысленно прикидывая, что такого срочного могли написать ему в поздний час. Кёдзи-сан 03:15 Похож на тебя *вложение* На присланном фото в смазанном кадре рассматривался чёрный кот, сидящий в подворотне и смотрящий огромными жёлтыми глазами прямо в объектив. Вокруг было темно, животное освещал лишь скудный свет фонаря, и закативший глаза Сатоми сделал вывод, что сорока трёхлетний Нарита Кёдзи вместо того, чтобы идти домой, фотографировал бродячих котов. И, вероятно, думал о нём. Вы 03:17 Не похож Кёдзи-сан 03:17 Правда? А мне кажется даже выражения одинаковые Вы 03:17 У меня нет усов Кёдзи-сан 03:18 Они легко рисуются Сатоми не удержался от ещё одного закатывания глаз и, сев с широким зевком, включил стоящий неподалёку от футона ночник. У него часто болели глаза, когда он печатал на телефоне без достаточного освещения. Вы 03:19 Ты просто забыл, как я выгляжу Мы три месяца не виделись Так что неудивительно, что ты путаешь меня с котами Это не должно было быть претензией. Сатоми знал, что Кёдзи при любой возможности приезжал в Токио и, едва разобравшись с делами, мчался к нему, но… Любить его сложно. Но не быть рядом с ним — ещё сложнее. Может быть, так же сложно, как и признаться самому себе в том, что в последний раз он засыпал без ворочаний только прижавшись спиной к широкой груди, за которой билось коварное сердце, похитившее его собственное. Кёдзи-сан 03:23 Ты прав Сатоми ощутил острый укол разочарования. И всё? Это всё, что ему могли сказать? Словно прочтя его мысли, вдогонку пришло ещё одно сообщение. Кёдзи-сан: 03:23 Пришли своё фото, чтобы я мог любоваться и не забывать твоё милое личико Сатоми выключил телефон, затем включил снова и ещё раз выключил. Затем снова включил, во второй раз прочёл чужое сообщение и спросил сам себя, почему сердце в груди так внезапно ускорилось? Было ли причиной этому то, что никогда прежде Кёдзи-сан не просил ничего подобного или ему просто стало приятно от того, что по нему, очевидно, скучали? Думая об этом, Сатоми уже машинально листал галерею. В основном она состояла из фото с учёбы, чуть дальше — фото с семьёй, друзьями из Осаки. Из Токио тоже были снимки с посиделок, с концерта, но на всех из них Сатоми был не один, либо его не было вообще. Казалось неправильным посылать Кёдзи-сану что-то из этого. За окном стояла глубокая ночь. За картонными стенами дешёвой съёмной квартиры царила непривычная тишина. Мир в это время ощущался таким нереальным, будто во всём нём не существовало никого и ничего, кроме него и его телефона, и именно поэтому Сатоми, прикусив нижнюю губу, открыл приложение камеры и быстро, почти не глядя, сделал снимок. Так же быстро и не давая себе времени подумать, он вернулся к чату и нажал на отправку. И только тогда, когда фото проявилось, Сатоми понял, что только что сделал. Глупый и непонятный стыд затопил его с головой. Он тут же занёс над экраном палец, намереваясь удалить вложение, но в этот же миг загорелись две галочки, означающие, что сообщение прочли. В комнате вдруг стало невыносимо душно. Весна в этом году не спешила с теплом, но Сатоми, скинув с обнажённых ног одеяло, всё равно встал и распахнул окно. Разгорячённой кожи лица мгновенно коснулся прохладный воздух, пахнущий влажной землёй и такояки с ближайшей забегаловки. Сатоми простоял так около пяти минут, прежде чем почувствовал, что скрытое тонкой рубашкой тело продрогло. В последний раз шумно втянув носом воздух, он закрыл окно и с блаженным выдохом скользнул обратно под одеяло, отстранённо думая, что прямо сейчас и уснёт. Но он, конечно же, не уснул. Мысли метались от вопроса «зачем я это сделал?» до «господи, мы спали вместе, что такого в обычном фото?». А фото ведь действительно было обычным. Просто его лицо, растрёпанная копна тёмных волос, очки с бликами от плохого освещения и край съехавшей с плеча рубашки. Губы поджаты, взгляд — флегматичный, а тонкие брови чуть сведены. Абсолютно непривлекательно и явно не стоило всех его душевных метаний. «Или стоило?» — спросил Сатоми сам себя, когда ещё через пять минут ворочанья под одеялом всё же взял в руки телефон. На экране виднелось несколько уведомлений о пропущенных звонках и «Позвони мне». Почувствовав, как сердце подскочило к горлу да так там и осталось, Сатоми одеревеневшим пальцем тапнул на «Перезвонить». И даже не успел сглотнуть сердечный ритм, когда в динамике промурлыкали: — Ох, Сатоми-кун, Сатоми-кун. По позвоночнику поползли мурашки, а затылок обожгло так, будто это всё сейчас шептали у Сатоми прямо за спиной, а не за сотни километров от его постели. — Что-то случилось, Кёдзи-сан? — надеясь, что его голос не дрожал от плохо скрываемой радости и волнения, спросил он. Они практически никогда не созванивались. Ещё с тех времён, когда Ока Сатоми был учеником средней школы, а Нарита Кёдзи — похищающим его для уроков пения якудза, они предпочитали переписку. Так было удобно — возможность остыть, пока набирался текст, или спрятать за безэмоциональными иероглифами настоящие чувства часто спасало Сатоми от ещё большего количества ситуаций, когда бы он мог выставить себя дураком. Считал ли такой способ общения Кёдзи-сан таким же удобным для себя или просто потакал ему, Сатоми не знал, но сейчас, слыша чужое дыхания в прижатом к уху динамике, он понял, что так и продолжит пользоваться перепиской. От текста не так сильно сворачивало нутро, как от голоса, обладателя которого он не мог ни увидеть, ни обнять. — Случилось, — отозвался Кёдзи-сан спокойно. Только из-за этого спокойствия паника Сатоми отложила момент своего появления. — Что-то серьёзное? — тем не менее уточнил он, вслушиваясь во всё, что мог только распознать на заднем фоне по ту сторону звонка. Помимо слегка шумного дыхания, будто Кёдзи-сан бежал, был и едва слышный шорох. — Очень, — выдохнул тот, послав по телу Сатоми новую волну мурашек, которая, к его удивлению, не рассыпалась, а поползла к животу, а с него — вниз, где стало резко и знакомо-смущающе тепло. — Ты случился, Сатоми-кун. — Я? — искренне удивился Сатоми. — Угу, — как-то очень по-детски и нежно промычали в трубку. — Кто же так жестоко поступает с такими взрослыми и неудовлетворёнными дядями, как я, присылая им свою милую сонную мордашку, да ещё и в моей рубашке? Сатоми выпрямился на футоне так, словно в него ударила молния, а чёртова рубашка — сгорела вместе с его телом. Вот что его неосознанно смутило! Рубашка Кёдзи-сана, которую тот оставил в последний свой приезд, сославшись на то, что «Сатоми-кун её слишком сильно испачкал». Конечно же, с рубашкой на самом деле всё было прекрасно, а пятна, если они и были, отстирались после первой стирки, но Сатоми не стал ничего доказывать, слишком смущённый замечанием о том, что «вымазал» наверняка дорогущую вещь. Выкинуть её, как подаренные часы, не поднялась рука. К тому же, несмотря на стирку, на ткани сохранился присущий Кёдзи-сану аромат его одеколона и сигарет, и Сатоми сам не понял, как начал надевать её почти каждую ночь, кутаясь в складках ткани и иногда на грани сна и реальности представляя, что это Кёдзи-сан обнимал его. Тот самый Кёдзи-сан, который никогда и ни за что не должен был узнать, что Сатоми носил его дурацкую рубашку! — И что же так впечатлило взрослого и неудовлетворённого дядю в его рубашке на мне? — прочистив горло, тем не менее сухо спросил Сатоми. Кёдзи-сан отозвался хриплым смехом, от которого Сатоми невольно сжал одеяло между бёдер. — А то, — заговорил Нарита Кёдзи, — что я сейчас чертовски сильно хочу стянуть её с тебя. Сознание Сатоми онемело, во рту стало сухо. Шестерёнки в уставшем за день учёбы и ночной подработки сознании завертелись, анализируя всё услышанное и слышимое, и, громко даже для самого себя сглотнув, он просипел: — Кёдзи-сан, ты… мастурбируешь? — Почему ты звучишь так, будто я делаю что-то противозаконное? — хмыкнул тот, и Сатоми захотелось заорать на себя за глупость. Как можно было не понять по этому тяжёлому дыханию прямо в трубку, что что-то было не так? Ведь Нарита Кёдзи всегда говорил связно и без придыханий, и только в постели… Сатоми поднял очки на лоб и надавил пальцами на прикрытые глаза, чувствуя, как от полученной информации его член в белье затвердевал всё больше и больше. С одной стороны он не мог поверить, что такой человек, как Кёдзи-сан, опытный, взрослый и искушённый ещё задолго до рождения Сатоми, мог так легко завестись из-за какой-то фотографии — даже ни капельки не эротической. Но с другой стороны его натура, на самом деле жадная до внимания и любви, радостно расправила крылья и подтолкнула его к опасной пропасти. — Я хочу посмотреть. Кёдзи-сан на пару мгновений замолк, как и сердце в груди вспыхнувшего щеками Сатоми, а затем, протяжно выдохнув, усмехнулся: — Я бы с радостью дал тебе не только посмотреть, но и поучаствовать. Но, увы, мы слишком далеко друг от друга. Смущённый Сатоми едва сдержал фырк. Любить — это сложно. Но любить старпёра — ещё сложнее. — Ты можешь… — начал он, на секунду запнулся, но всё же закончил: — можешь перейти на видео-звонок. В трубке снова повисла тишина. — О, — выдохнул Кёдзи, гремя пряжкой ремня. — Точно. Сатоми спрятал полыхающее лицо в подушке и перекривил: — Точно. — Как же мне повезло с тобой, Сатоми-кун, — нежно прошептал Кёдзи-сан, а затем завершил звонок только для того, чтобы набрать новый, но уже по видеосвязи. Сатоми не моргая смотрел на экран, не решаясь смахнуть кнопку «Принять». Он резко понял, что сейчас натворил и что его ждало, если он ответит. По факту, конечно, ничего страшного — он видел Нариту Кёдзи и обнажённым, и на себе, и в себе, но каждый из этих раз Кёдзи-сан шептал ему всякие смущающие глупости на ухо, пока Сатоми пытался не так сильно дрожать и сморгнуть выступившие от удовольствия слёзы, и был рядом. Его вес ощущался на теле, его руки скользили по коже, а глубокие толчки заставляли пальцы на ногах поджиматься. Кёдзи-сан был рядом, но не сейчас, и Сатоми почувствовал глухие тоску и страх, что если он ответит сегодня, то после не сможет переживать расставания так же, как до этого. А если станет ещё хуже, чем есть — что ему тогда делать?.. — Думал, ты либо заснул, либо решил развлечься в одиночестве, — широкая улыбка была первым, что Сатоми увидел, когда всё же принял звонок через все «против», стучавшие в голове. Простое «хочу его увидеть» звучало громче любых доводов разума. — Прости, просто задумался, — даже не соврал Сатоми, поправляя очки и переворачиваясь на другой бок, лицом к всё это время горящему светильнику, чтобы его физиономию было видно примерно так же, как и лицо Кёдзи-сана. Тот был в комнате с бежевыми обоями, и Сатоми про себя обрадовался, что мужчина не стал лезть рукой в штаны прямо в закоулке, в котором фотографировал кошку. — Ай-яй, Сатоми-кун, — в своей обычной манере протянул Кёдзи-сан, сверкая серыми глазами и чуть заалевшими скулами. Сатоми едва удержался, чтобы не сделать скриншот. — Этой ночью ты жесток больше обычного. — Когда я вообще был жестоким? — фыркнул Сатоми, даже самому себе не решаясь признаться, насколько счастлив был в этот момент. Просто смотреть на чужую улыбку, уже потрёпанную причёску и ослабленный галстук на распахнутой рубашке оказалось достаточно, чтобы его грудь сжалась от тисков нежности, а в носу защипало от невозможности провести пальцами по чужой щеке, чтобы проверить: колючая она или нет? Кёдзи-сан тем временем тоже рассматривал его, скользил взглядом по доступным для него с предоставленного ракурса шее и плечам, полуоткрытым из-за слишком большого размера рубашки, и, на мгновение прикрыв веки, ответил: — Каждый раз, когда выглядишь так соблазнительно и даже не подозреваешь об этом, — а затем, не дав Сатоми прийти в себя от этого заявления, сместил камеру ниже, преступно быстро мазнув по крепкой груди и плоскому животу, и отвёл руку так, чтобы подавившемуся вдохом Сатоми стал виден твёрдый и покрасневший ствол, выглядывающий из расстёгнутых брюк. Резинка белья впивалась под яйца, но не мешала рассматривать ничего другого, а хорошая модель телефона с отличной камерой позволяла увидеть почти каждую венку и оттенок чужой кожи так, что член Сатоми, ещё недавно только полувставший, почти мгновенно затвердел, а рот — наполнился слюной. Сатоми не хотел даже думать, каким желающим было выражение его лица, да и не мог, на самом-то деле — все остальные мысли кроме «хочу его» выпали из головы, как абсолютно ненужные. Всё, чего он желал, в чём нуждался — это Нарита Кёдзи. Его большая ладонь, обхватившая свой ствол в кулак, его сбитое дыхание откуда-то сверху, его влажное «Сатоми-кун», заставившее самого Сатоми сжать зубами край наволочки и свободной от телефона рукой скользнуть вниз, под одеяло и резинку трусов. Обхватить себя так же, как Кёдзи-сан, и думать, что его рука — это рука, кружащая большим пальцем по крупной головке. Сатоми помнил, как она ощущалась во рту. В первый раз опустившись перед Кёдзи-саном на колени и вклинившись между его расслабленно расставленных ног, он не смел поднять взгляд, когда прижался тёплыми губами к ещё более тёплой плоти и почувствовал её пульсацию. Покрыв её дорожкой из поцелуев, он добрался до кончика, где, немного порассматривав дырочку с мутной капелькой предсемени, несмело вытянул язык и слизнул её. Вкус был не то чтобы приятным, зато тихий одобрительный выдох над головой заставил Сатоми расслабиться и осмелеть настолько, чтобы вобрать головку в рот и слегка пососать её, затем толкнув за щёку, как конфету. Поэтому сейчас, глядя на то, как эта головка то появлялась, то исчезала в чужом кулаке, Сатоми мечтал снова насадиться на неё ртом и заставить Кёдзи-сана кончить от его языка и горла, а не от собственной руки, толкаясь в которую тот низко, едва слышно шептал: — Будь ты рядом, Сатоми-кун, я бы непременно кончил на твоё красное личико, — он сглотнул, оттянул резинку белья и сжал тяжёлые яйца. Камера немного тряслась, но Сатоми, ласкающему себя под одеялом и жарко дышавшему в подушку, было плевать на такие мелочи. — Спустил бы столько, что запачкал твои очки. Ты бы не увидел, с каким наслаждением я елозил по твоим распухшим губам и смазывал их своей спермой, желая накормить тебя её новой порцией. Ты бы хотел этого, Сатоми-кун? Хотел бы обслужить меня своим маленьким ротиком прямо сейчас? Сатоми зажмурился, сжимая пальцы одной руки на мокром члене, а другой — на пластиковом корпусе телефона. — Д-да… — выдохнул он, так и не открыв глаз и потому не увидев, как на мгновение замерла сильная рука на промежности. — Сегодня Сатоми-кун невероятно добр ко мне, — посмеиваясь, проворковал мужчина и резко поднял камеру на уровень своего хищного лица. Затем, переложив смартфон в левую руку, он сместил его так, чтобы стало видно предплечье правой, где рубашка была закатана до локтя и открывала вид на тёмную татуировку. Приоткрывший один глаз Сатоми едва не задохнулся, когда увидел, как Кёдзи приник влажным ртом к выведенному на его коже «Сатоми» и кончиком языка провёл по каждой линии иероглифов. — Что ты делаешь? — не сдержал он хриплого вопроса, на что Кёдзи-сан довольно зажмурился и ответил: — Показываю, что бы сделал с тобой, будь ты рядом, — он широко лизнул и без того смоченную слюной татуировку и, кинув взгляд в камеру, соблазнительно тягуче продолжил: — Я бы вылизал каждый сантиметр твоего тела, пока бы ты извивался подо мной и умолял прекратить. Я бы втягивал в рот каждый твой палец на ноге, лизал бы тебя под коленом и под подбородком, искусал твои соски так, что они бы разбухли и болели, как и твой член. Его бы я обходил стороной. Вместо этого я бы зарывался лицом в твою пухлую задницу и пожирал твою дырочку, толкался в неё сначала языком и пальцами, а потом своим членом… Сатоми… — он длинно выдохнул, полуприкрыв глаза, и спросил: — Сатоми-кун хочет, чтобы его трахнули? Сатоми жалко проскулил в подушку и быстро-быстро закивал. Горло сжалось и не было сил произнести подобное признание вслух, хотя каждая клеточка его тела желала, чтобы Кёдзи-сан повторил с ним всё, что только что описал. Чтобы заставил его забыться, чтобы вжал в футон и вбивался в подставленную задницу так, чтобы каждый из соседей слышал, как его, Ока Сатоми, любит такой шикарный мужчина, как Нарита Кёдзи. Чтобы из глаз текли несдержанные слёзы, чтобы очки запотели, а из горла вырывались лишь стоны и бессвязные мольбы о большем. Больше поцелуев, больше кожи, больше тяжёлого дыхания на ухо, больше, больше, больше… — Кёдзи… — Да, Сатоми, я здесь, — отозвался тот, судя по движению плеча опустив правую руку на член. — Скажи мне, что тебе нужно, Сатоми-кун. Я всё исполню. Лжец — хотелось сказать Сатоми, но он лишь выдохнул сокровенное: — Мне нужен ты… По лицу Кёдзи-сана прошла судорога. Широкие брови заломились, а влажно блестевший рот приоткрылся с протяжным, слегка задушенным стоном. Сатоми видел это выражение прежде, когда внутри него вдруг становилось ещё жарче. И более влажно. Нарита Кёдзи, сорока трёхлетний якудза, который мог позволить себе шикарных женщин и подмять под себя не менее шикарных мужчин, кончил за почти пятьсот километров от него только потому, что Сатоми сказал, что нуждается в нём. И это осознание прокатилось таким счастьем по всему телу, что из собственного члена тут же забрызгала сперма, а дыхание окончательно сбилось. Пытаясь отдышаться и чувствуя, как сильно вспотела спина и как неприятно давила дужка очков в висок, разомлевший Сатоми услышал: — О, так я не один развлекался, а, Сатоми-кун? Ты снова испачкал мою рубашку? В ту же секунду видеозвонок завершился. Сатоми устало выдохнул, разжал пальцы на телефоне и перевернулся на спину, всерьёз задумавшись над тем, чтобы сдёрнуть с себя пропитанную потом рубашку и кинуть её в мусорку, а не корзину для белья. И когда он уже встал, чтобы переодеться и вытереться, а ещё поменять пододеяльник, экран смартфона снова загорелся, но на этот раз не от звонка, а сообщения. Кёдзи-сан 03:49 Я прилетаю завтра Привезу новые рубашки :) Сатоми отбросил телефон в конец футона, стянул очки и, протирая их концом злосчастной рубашки, подумал, что любить Нариту Кёдзи, безусловно, нелегко. Но и не любить невозможно.