Бешеный

Когда он вошёл в рыбную лавку, над дверью звякнула мерзкая “музыка ветра”, сделанная из дешёвых металлических трубок. Попсовая хрень, пережиток прошлого, который почему-то не спешил уходить из культуры полностью, раз за разом напоминая Гэвину о чёртовых китайских кварталах. Эти районы не входили в сферу его влияния, но он бывал в них время от времени по делам или из-за Чэнь. Китайцев он не любил: те каждый раз играли с ним в ёбаную любезность, хотя Гэвин прекрасно знал, как сильно они его ненавидели. Вообще-то всех, кроме своих же, но его — особенно сильно. Гэвин “Бешеная Псина” Рид, так они его называли. Херовое прозвище для того, кто стоит у вершины преступной группировки. В помещении, где он сейчас находился, стены и пол насквозь провоняли рыбьими потрохами. Гэвин сделал шаг — и услышал тихий хруст. Опустил голову вниз, затем, балансируя на одной ноге, задрал вторую вверх. К подошве дорогой чёрной туфли пристал раздавленный таракан. — Ёбаный свинарник, – прошипел он, опуская ногу и чиркая ею о пол. Его парни, стоявшие возле стены на шухере, тут же потупили свои кабаньи морды и уставились в пол. Тот, что стоял ближе, нервно одёрнул рукав пиджака. Боялся, что какой-то сраный таракан способен моментально вывести его из себя. Что ж, один всё-таки был способен. Гэвин прошёл через магазин, обогнул прилавок и поднял рукой прозрачную, тяжёлую штору, отделяющую зал для посетителей от разделочного цеха. Он оказался не таким уж и большим. Всё говорило о том, что местные работники, застигнутые врасплох посреди рабочего дня, побросали всё как есть. Видимо, поспешили убрать отсюда свои ноги, пока “Бешеный” и его ребята вместо рыбы не пустили под нож их самих. Теперь здесь царил хаос: металлические столы в заветрившихся рыбьих внутренностях, брошенные впопыхах ножи, распахнутая настежь морозильная камера, от которой тянуло арктическим холодом. Трое подчинённых уже ждали его внутри вместе с подарком — привязанным к стулу мужиком, из-за которого Гэвин и явился сюда самолично. Они выглядели почти скучающе, но стоило только ему войти в помещение, как их сутулые спины моментально выпрямились и окаменели. То-то же. Воздух от морозильной камеры добрался до его ног. Гэвина пробрала дрожь, которую он, как он сам понадеялся, скрыл от чужих глаз. Тяжело быть теплолюбивым человеком, проживая в холодном и неприветливом Детроите. Внезапно на плечи Гэвина опустилось серое кашемировое пальто. Его всего окутало запахом дорогого мужского парфюма, а по спине расползлось остаточное тепло чужого тела. Всё же, сука, заметил. Ничто не укрывалось от этих металлических глаз, и Гэвина повторно продрало дрожью — крупной и колкой. — Это чо, блять? – спросил он, скривив лицо и повернувшись. — Здесь грязно. Будет нехорошо, если вы замараете свою одежду, – спокойно объяснил ему тот, кто стоял в шаге позади него. Ричард. Во взглядах ребят, его подчинённых, проклюнулось острое любопытство. Чёртовы жирные акулы, учуявшие в этом привкус интимности и его, Гэвина, слабости. Слабым Гэвин быть не любил. Ебанутым, поехавшим, агрессивным мудаком — да. Человеком, нуждающимся в чьей-либо заботе — нет, идите нахуй. Он знал, что бывало с теми, кто открывал миру своё уязвимое нутро. Гэвин фекнул и дёрнул плечами, строптиво скидывая дорогое и светлое пальто на грязный пол. Чисто из принципа. — Тряпку свою забери, – огрызнулся, рыкнув раздражённо, с прищуром. Ричард, его тень, его правая рука и неизменный спутник, почти не отреагировал. Почти. Только едва заметно дёрнулась аристократически бледная щека, украшенная парой неброских родинок, а взгляд его прилип к сброшенной в грязь вещи. Но его тон, промораживающий кого угодно до нутра, до самых, блядь, кишок, остался неизменным. — Прошу прощения. Ричард нагнулся и подобрал своё пальто, на котором осталось теперь несколько уродливых грязных пятен. Удовлетворённо кивнув, Гэвин направился к человеку, крепко привязанному к стулу в окружении его парней. Заметив его, мужчина отчаянно замычал — рот ему заклеили куском изоленты — и задёргался, отчего стул с громким визгливым скрипом задвигался по полу. — Что это за запах? – громко спросил Гэвин, шумно, прерывисто втянув холодный воздух носом. Зажигайте софиты, главная звезда театра вышла на сцену. — Ричи, ты чуешь? Ричард, стоявший как каменное изваяние с перекинутым через руку пальто, повёл бровью. Это был максимум его эмоциональности — в театре абсурда, который так любил разводить босс, он никогда не участвовал. Гэвина это не смутило, и он продолжил: — Я думал, тут будет пахнуть рыбой. А несёт-то, блять, крысой. Мужчина громко, но безрезультатно замычал. От напряжения лицо его некрасиво раскраснелось до самой шеи, а на висках проступили вены. Гэвин протянул к нему руку, и тот вздрогнул, как от удара, вжался лопатками в спинку. Застыв на секунду, Гэвин хищно улыбнулся — и сорвал с лица мужчины кусок изоленты, оставив покрасневший след на коже и разбитых губах. — Мистер Рид, прошу вас, я всё объясню, – затараторил несчастный, трепыхаясь в туго стянутых верёвках. — Объясни, – кивнул Гэвин, расстёгивая пуговицы на манжетах, после чего неторопливо закатал рукава рубашки до локтей. — Объясни мне, уёбище, какого хуя твоя лавка с сюрстрёммингом превратилась в проходной двор. Какого хера моё — моё, блять, Мартин! — оружие облапали все, кому не лень? — Это всё копы, – голос у мужчины прозвучал отчаянно, с надрывом, будто тот вот-вот расплачется. Впрочем, он мог. Все они были смелыми ровно до тех пор, пока их не ловили за зад и не привязывали к стулу. — Клянусь, они что-то подозревали, они насели на меня! Ходили сюда чуть ли не каждый день! Я испугался, мистер Рид, я думал, что меня решили подставить свои же, и… я вынужден был искать выход! О. Этот приторный запах пиздежа. Гэвин вдохнул его полной грудью, прикрыв глаза. Рука молниеносно рассекла воздух, кулак чиркнул о скулу — и голову Мартина развернуло вбок от удара. — Пиздеть можешь своей жене, а мне эту хуйню не затирай, – пророкотал Гэвин. Голос у него стал низкий, острый — не лезь, обрежешься. — Думаешь, у нас в полиции нет людей? Кое-кто очень охотно рассказал мне, как оно было на самом деле. Ты торговался, блять, за моё же оружие, Мартин. Те, кого прижали, и кто спешит избавиться от груза как можно скорее, торговаться не станет. Просто ты решил, что умнее меня, правда? — Нет, нет, ни в коем случае, – вновь затараторил Мартин, и лицо его стало кривым и страшным. — А вот мой друг из полиции считает иначе. Ричард хмыкнул — видимо, подумал о брате. О том самом “друге” из полиции, чья преданность была куплена не деньгами, а кровным родством. — Я всё выплачу, – промямлил Мартин, и жидкость ожидаемо полилась не только из его глаз, но и из носа, затекая кровавыми соплями в искажённый судорогой рот. Ребята, судя по всему, неплохо подготовили почву. — Я не знал, что покупатели были из другой группировки. Иначе я бы ни за что… — Поздновато раскаиваешься, – у Гэвина дёрнулось крыло носа, дав проклюнуться еле сдерживаемому внутри отвращению. Как же чертовски сильно он ненавидел соплежуев. — Прошу вас, — Мартин повесил голову. Добавил тише, захлёбываясь, – я всё сделаю, чтобы вернуть ваше доверие… — Ты уже сделал всё, чтобы его проебать, – перебил его Гэвин. — Я мог бы просто отдать своим ребятам приказ, чтобы они всё уладили без меня, но я приехал лично. Знаешь, почему? Мужчина молча затрясся. Он с явным трудом заставил себя спросить: — Почему? Самодовольная улыбка растянулась по лицу Гэвина. Он обошёл стул, на котором сидел Мартин, и наклонился; дыхание его коснулось толстой и потной шеи, к которой прилипли волосы: — Потому что меня бесит, когда меня считают импульсивным идиотом. — Я не… я никогда не считал… я уважаю вас, мистер Рид… — Конечно, ты меня уважаешь, лапуля, – согласился Гэвин. Нащупал крепко связанные за спиной руки Мартина, взял один палец — средний, самый толстый, жирный от пота — и провёл по нему с нажимом. Пульс в чужом запястье лихорадочно забился. — Жалко только, – Гэвин понизил голос и вкрадчиво прошептал мелко трясущемуся Мартину прямо в ухо, – что я совсем не так глуп, как вы все, мудозвоны, думаете. И, не делая паузы, резко, с отчётливым щелчком, выломал чужой палец вбок. Мартин заорал дурным голосом. Взвыл так, что у Гэвина заложило уши. Лица его парней напряглись, а вот Ричард остался таким же отрешённо спокойным, как и раньше. Теперь один из пальцев Мартина был выгнут под неестественным углом; сам мужчина метался вместе со стулом, и в какой-то момент тот опасно накренился вбок. Гэвин вернулся обратно, поравнялся с Ричардом, бесстрастно наблюдавшим за всей этой сценой. Завывания Мартина перешли в вой и захлебнулись рыданиями. — Боюсь, тебе целой жизни не хватит на то, чтобы выплатить мне долг, – со лживым сочувствием сказал Гэвин, пытаясь оставаться слышимым. — Поэтому я буду достаточно милостив для того, чтобы тебе его простить. Посмертно. Уже тише он добавил: — Ричи, оформи красиво. — Будет сделано, босс, – холодный голос Ричарда возвысился над гурьбой жалких звуков и причитаний. — Парни, на выход, – Рид кивнул своим увальням, и те сразу же зашевелились к узкому проходу, нелепо сталкиваясь по пути друг с другом, спеша убраться раньше, чем Ричард приступит к делу. Ссыкуны. Не обращая на них никакого внимания, Ричард принялся складывать своё пальто. Движения его рук были неторопливыми, но точными, почти церемониальными. Он выбрал самый чистый из столов, чтобы положить на него своё пальто, хотя оно, по сути, итак уже было испачкано. Затем посмотрел на всё ещё хнычущего Мартина, и во взгляде его не было ни азарта, ни отвращения, ни присущей убийцам жестокости — лишь холодная готовность к работе. Гэвину же, случайно поймавшему этот взгляд, стало иррационально жарко. Выходя вслед за парнями, он коснулся Ричарда плечом. Украдкой. Так, чтобы никто, кроме них двоих, ничего не увидел. Всего лишь секунда его позорной слабости, его потребность в близости — мог же он хоть иногда, блять, себе её позволить? Ричард не отреагировал. Гэвин скрылся за пологом тяжёлой полупрозрачной занавески. * Он вышел на улицу и невольно вдохнул воздух полной грудью — после рыбной вони даже загазованный воздух Детройта казался спасением. Его тут же окунуло в какофонию звуков: улица была наполнена торопливыми шагами, шумом дороги и чужими голосами. Солнце стояло в зените. Здесь жизнь кипела, тогда как там, в рыбной лавке, подходила к концу. Ричард разберётся со всем быстро и филигранно. Гэвин даже жалел, что не остался, чтобы посмотреть. Он не был настолько отшибленным, чтобы наслаждаться убийством кого бы то ни было, даже если речь шла о крысах. Но было что-то гипнотическое в том, как Ричард выполняет его приказы, как он держится в процессе работы. Этот сукин сын даже такие вещи превращал в ебаное искусство: с безразличным лицом, с идеально выверенными движениями, опасный, как бритва, и горячий, как все адские котлы вместе взятые. Может, поэтому Гэвин потом, наедине с собой, мысленно возвращался к этим сценам. Херов киллер с порнушным ебалом и охуительно горячим телом. У Гэвина просто не могло на него не стоять. Он выдохнул и похлопал по карманам. Достал кричаще-красный портсигар и вытащил оттуда сигарету. Фильтр чувствовался во рту сладковатой бумагой — кажется, та молоденькая большеглазая кассирша со страху перепутала пачки и дала ему те сигареты, у которых фильтр на вкус был как молочный, мать его, шоколад. Хорошо, что люди вокруг стремались одалживать что-то у Гэвина. Последнее, чего бы он хотел — опозориться из-за сладких сигаретных фильтров. Зажигалка находиться в карманах не спешила. Видимо, он забыл её в машине, выскочив из салона сразу, как только Ричард припарковался у обочины. Гэвин раздражённо нахмурился и заметил вдруг боковым зрением движение у плеча. Всё внутри напряглось, моментально перейдя в режим боевой готовности; рука сжалась в кулак — но сразу же расслабилась, как только раздалось характерное чирканье зажигалки. Кто-то поднёс вспыхнувший огонёк к его сигарете. Пахнуло бензином. Гэвин уставился на чужие напряжённые пальцы, придерживающие квадратный металлический корпус зажигалки. Они принадлежали не Ричарду. Ещё и почему-то мелко, едва уловимо подрагивали. Кажется, кто-то не побоялся лишиться руки. Идиот. Явно кто-то из новичков, потому что ребят своих Гэвин выпестовал в достаточной степени, чтобы отбить у них желание лезть без спросу. Они-то наверняка и посоветовали новобранцу выслужиться перед боссом, чтобы тот его заметил, оценил. Молодец, поймал хороший момент — только полез без спроса. Гэвин ненавидел, когда кто-то пытался позаботиться о нём, не спросив, а нужна ли ему эта помощь. Он, типа, не был дамой в беде, он был грёбанным гангстером, сечёте? Но курить хотелось страшно, а наворачивать лишнюю петлю до машины и обратно — Ричард не позволял ему дымить в салоне — не хотелось. Смирившись с собой, Гэвин прикурил от огня, затянулся и выпустил густую струйку в разреженный прохладный воздух. Затем повернулся. Парень, который придержал ему зажигалку, стоял рядом. Молодой. И вправду новенький — Гэвин не видел его раньше. — Как зовут? – хрипло спросил он, разглядывая контуры напряжённо застывших плеч. — Николас, – буркнул парень едва слышно. Затем, наконец, поднял голову. Гэвин сразу почуял в нём страх, липкий, мерзкий, какой бывает у оленихи, когда она беспомощно замирает в зубах хищника. Подталкиваемый глухим, извращённым весельем, Гэвин сделал вдруг выпад вперёд, громко топнул туфлёй об асфальт — и Николас дёрнулся от него всем телом, моментально бледнея. Гэвин сипло расхохотался. — Слушай сюда, Николас, – сказал он, с улыбкой затягиваясь тлеющей сигаретой. — Я прекрасно знаю, какие слухи ходят у меня за спиной. Но тебе бы стоило поменьше распускать уши, парни тебе и не такой хуйни понарассказывают. Знаешь, что делают с бешеными псами, которые бросаются на своих же? Николас неуверенно качнул головой, хотя мог бы и сообразить. Только вот ужас перед Гэвином сделал из него окаменевшего тупицу. Не беда, со временем станет посмелее, если доживёт. — Их пристреливают, – после затянувшейся паузы ответил Гэвин и выпустил Николасу в лицо дым. — За огонь спасибо, но в следующий раз спрашивай, прежде чем маячить чем-то у меня перед ебалом. Усёк? Николас кивнул, и липкий ужас в его глазах рассосался, сменился туповатым облегчением. Гэвин терпеливо, но всё ещё раздражённо кивнул и отвернулся. Вот и славненько. Докурив, Гэвин щелчком выбросил бычок в сторону. Пока он тут занимался воспитательными работами, Ричард наверняка уже закончил своё дело. Гэвин невольно прислушался, но из рыбной лавки ожидаемо не доносилось ни звука. * Когда Ричард закончил с Мартином, стало наконец-то тихо. Отсутствие звуков после чужого воя и рыданий казалось почти оглушающим. Ричард не замечал ни низкое гудение работающих морозильных камер, ни доносящиеся с улицы гудки автомобилей, с трудом пробивающиеся в цех сквозь плотные, толстые стены. Это ощущение было приятным. Правильным. Чувство восстановленного порядка — вот какую часть своей работы он ценил больше всего. Аккуратно пристроив нож на краю металлического стола, Ричард заметил на рукаве яркое алое пятно. Оно расползалось по волокнам дорогой ткани, врезаясь в её структуру — кровь имела свойство приставать к одежде намертво, если только сразу же не замочить её в холодной воде. Снять рубашку с себя и застирать рукав прямо здесь не представлялось возможным — день выдался на редкость морозным, а в машине уже ждал Гэвин, и с глаголом “ждать” тот уживался отвратительно плохо. А ведь это произошло из-за него в том числе. Ричард всегда держал дома несколько комплектов дешёвой, чёрной одежды, которую всегда можно было выбросить без сожалений, если она пачкалась в процессе работы. Но сегодня они снова не успели даже заехать за ней — Гэвин рванул к рыбной лавке как акула, почуявшая кровь, стоило только ему получить сообщение от парней. И, конечно, не удосужился объяснить Ричарду, куда они едут. Когда-то Ричард думал, что это из-за его подозрительности, недоверия к нему как к правой руке. Теперь же он понимал, что вся проблема была в чрезмерной импульсивности Гэвина. У него порой просто не было чёткого алгоритма — он действовал по наитию, принимал решения прямо на ходу, по щелчку меняя все планы. Может, именно это и сделало его таким опасным человеком в глазах других людей. Ричарда же в такие моменты, как этот, его хаотичность раздражала до молчаливого скрежета зубов. Выйти на улицу в окровавленной рубашке он тоже не мог. Это означало вероятность нарваться на ненужные вопросы, а Ричард всегда работал чисто. Вздохнув, он снял с рук одноразовые перчатки и оставил их рядом с ножом. Затем аккуратно взял своё любимое кашемировое пальто, лежавшее поодаль, за плечики. Встряхнул. Посмотрел на грязные разводы, оставшиеся в районе груди, на самом видном месте. Верхняя губа непроизвольно дрогнула. Это мерзкое пятно — ещё, ещё одно мерзкое пятно — выглядело как настоящая пощёчина. А самым неприятным было то, что Ричард прекрасно понимал, почему Гэвин это сделал. Почему стряхнул любимую вещь Ричарда, подаренную им же самим на годовщину, на замызганный рыбьими кишками и грязью пол. Это понимание не облегчило ртутного раздражения, растекающегося по венам. Наоборот, лишь сделало его ещё сильнее. Ричард надел пальто, застегнул на все пуговицы. Теперь он чувствовал себя грязным и снаружи, и внутри, в два слоя. Хоть в чём-то Мартин и Гэвин в итоге сошлись — например, в своём желании его испачкать. Только Мартин, наконец, замолчал, перестав досаждать всем вокруг своим существованием. А вот с Гэвином всё было не так просто. Забрав со стола нож, Ричард вышел в общий зал магазина — пустой и тихий настолько, что его шаги раздавались внутри гулким эхом. По пути он достал из кармана платок: льняной, безупречно белый, с аккуратной буквой “Р” в углу. Ещё один предмет ненужной в его мире роскоши. Им он тщательно вытер лезвие от остатков крови. Прятать платок обратно Ричард не стал — разжал пальцы. Лоскут ткани плавно опустился на деревянный пол, в полуметре от раздавленного Гэвином таракана. Их двойная подпись под финалом для этой лавки. Налаженная Ричардом тишина ласкала его слух недолго. Рука его уже тянулась к входной двери, когда из-за неё донеслись разговоры парней. Они пытались быть тихими, но, к их несчастью, у Ричарда был поразительно острый слух. — Он был девятым по счёту. От остальных Рид избавлялся, а этот… ходит за ним как тень отца Гамлета. — Спорим, Рид его пялит так, что дырка не закрывается? Вот и задержался дольше других. Ричард неприязненно поморщился. За дверью послышалось шипение. — Да заткнись ты, пока он не услышал. Ты его в деле не видел, а я — да. Узнает, что ты тут пиздишь — выпотрошит нахер и кишки на люстру намотает. Парни замолкли. К не успевшему ещё пройти раздражению добавилось обжигающе презрение. Отбросы. Он бы мог рассказать им, как тяжело было закрепиться, устоять на ногах рядом с таким бушующим ураганом как Гэвин Рид. Но это было бесполезно — биомасса вроде них всё всегда сводит к примитиву. Ричард был бы рад бывать среди них как можно реже, но два года назад Гэвин вытащил его из удобного, безопасного, стерильного кокона одиночки. Сделал своей правой рукой, выставил перед всеми, вынудил всегда быть рядом. И Ричард почему-то не смог ему отказать. Выдохнув, он сделал шаг вперёд и толкнул дверь, впуская внутрь поток холодного уличного воздуха. Три пары глаз уставились на него. Ричард притормозил рядом с ними, окинул пристальным взглядом. Не торопясь, провёл подушечкой большого пальца по обуху лезвия ножа. Дойдя до острого кончика, остановился. Щёлкнул механизмом, заправив лезвие в рукоять. Один из парней — Николас, кажется — громко сглотнул. — Я закончил, – сказал Ричард, убирая сложенный нож в карман пальто. — Приберитесь там. Затем, развернувшись, направился к автомобилю под аккомпанемент из гробового молчания. * Дверь в автомобиль со стороны водительского кресла закрылась с тихим хлопком. Гэвин, до этого скучающе смотревший в окно на проходивших мимо людей, повернулся. Теперь, когда Ричард был здесь, салон вновь наполнился ароматом мужского одеколона, напоминающего смесь талой ледниковой воды и металла. Через это пробивался едва уловимый запах вполне реальной крови. Гэвин обожал, когда от Ричи так пахло. Его самый смертоносный клинок. — Закончил? – почти мурлыкающе спросил он. — Да, – Ричард повернул ключ, заводя автомобиль. Движения его были чётко выверенными, почти механическими. Иногда Гэвину казалось, что Ричард вообще никогда не делает ничего лишнего. — Быстро. Впрочем, как и всегда. Его не удостоили ни взглядом, ни кивком. А ведь это был довольно щедрый комплимент, разве нет? Автомобиль плавно отъехал от обочины. Гэвин нахмурился, открыл было рот, чтобы спросить, в чём дело, но тут взгляд упал Ричарду на грудь. На светло-сером кашемире чернело большое, грязное пятно. Сейчас, в ярком солнечном свете, падающем через лобовое стекло, оно выглядело особенно уродливо. Всё сразу же встало на свои места. Так вот оно что, блять. Ну конечно. Обиделся, сука, за своё пальто. — Нахуя ты это нацепил? – едко выплюнул Гэвин. Ричард моргнул, наверняка сдержав в себе компульсивный порыв посмотреть на пятно. — Рубашка выглядит ещё хуже, – сказал он сдержанно, не отрывая взгляда от оживлённой дороги. — Запасной не было. — А у пацанов стрельнуть была не судьба? — Я не ношу чужое. Гэвин раздражённо стиснул зубы, под кожей заходили жвалки. Иногда он поражался тому, насколько брезгливым педантом Ричард мог быть. — Пальто придётся сдать в химчистку, – продолжил тот вбивать гвозди в крышку его гроба. — Надеюсь, они справятся с этим пятном. Он не повернулся, не отвлёкся от дороги. Даже не изменил тон голоса. Но у Гэвина кишки скрутило в морской узел до самой тошноты. — Давай заедем в ближайший магазин, купим тебе новое. Аж бесит на тебя смотреть, – сдался Гэвин. — Не стоит, – Ричард включил поворотник. — До дома осталось ехать всего десять минут. Его никто не обвинял напрямую, но внутри Гэвина чиркнуло и вспыхнуло. — Нехуй было вешать его на меня, когда все пялятся, – Гэвин сузил глаза, и голос его стал угрожающе низким. — Ты так боялся, что я отморожу свой зад, что забыл, где мы находимся? — Нет. — Тебе напомнить, что ты, в первую очередь, моя правая рука? Да все, кто тебя знает, обделывают свои штаны только услышав твоё имя, — Гэвин склонился к Ричарду, и одеколон, как и запах крови, сильнее вдарили ему в нос. — Так какого хуя ты сейчас ведёшь себя как моя обиженная подружка? Плечи Ричарда окаменели. Его осанка оставалась ровной, но пальцы крепче сжали руль, побелев на костяшках. Гэвин ухмыльнулся со мстительным удовлетворением. Попал. Но даже сейчас Ричард не ответил ему ни слова. Гэвин вызлился, ударил кулаком по чёрному корпусу двери: — Сука! Ричард не дрогнул. Само, мать его, воплощение контроля. Гэвин обожал это в нём. Гэвин ненавидел его за это. Он выдохнул шумно и рвано, запустил пальцы в растрепавшиеся волосы, снова зачёсывая их назад. Внутри всё клокотало от ярости, но это было бесполезно, когда речь шла о Ричарде. Сраная ледяная глыба. Гэвин не удивился бы, если бы у него в предках обнаружился айсберг, потопивший Титаник. Он отвернулся и уставился в окно, раскрасневшийся, пышущий жаром. Улицы Детройта проплывали мимо, серые и уродливые. — Ладно, – минут через пять выдохнул Гэвин, смирившись. — Как хочешь. Ему в ответ коротко кивнули. Разговор был исчерпан. * Они молчали до самого дома, пока поднимались на нужный этаж, пока раздевались в прихожей. Не проронив и слова, Ричард ушёл на кухню, а Гэвин — в кабинет. Закончив отдавать распоряжения по телефону, он устало скинул с себя жилетку и расстегнул пару верхних пуговиц рубашки. Обычно тишина квартиры расслабляла его. Необъяснимым для себя образом, просто переступая порог, он начинал чувствовать себя защищённо. На безопасной территории, избавленной от криминальных разборок и выяснений отношений. Сегодня эта же самая тишина неуловимо напрягала. Право её нарушать своим присутствием было только у одного человека. Который теперь, залупившись из-за какой-то шмотки, молчал как рыба об лёд. Нужно было что-то с этим делать. Ричард нашёлся на кухне. Он стоял к Гэвину спиной, высокий и статный, с широким разворотом плечей. При всех своих пропорциях Ричард умудрился выйти ладным, стройным, с крепкими бёдрами под плотно сидящими брюками. Прошло уже два года, и Гэвин знал в мельчайших подробностях каждый изгиб этого тела, каждую микроскопическую родинку, которых было немало на белой коже. Но до сих пор ловил себя на том, что разглядывает Ричарда в те моменты, когда никто не мог поймать его на этом. Ричард тем временем наливал себе в бокал красное вино, обхватив дно бутыли изящными, тонкими пальцами с короткими полумесяцами ногтей. Гэвину захотелось, чтобы руки эти сейчас оказались на нём. Чтобы обвили его за шею или за пояс, привлекая ближе к горячему телу. Чтобы виска коснулись тонкие, сухие губы. Хотелось разбить эту стену отрешения, выросшую между ними после ссоры в машине. Повинуясь внутреннему порыву, он подошёл ближе — тихо, почти крадучись. Прижался к Ричарду со спины, сжимая руками его крепкие бока, вдохнул аромат чужого тела и парфюмированной стылой воды. Прижался к горячей коже под шейным позвонком, задев носом короткие чёрные волосы на загривке. Всё внутри Гэвина взволнованно встрепенулось. — Руки, – сказал вдруг Ричард сухо и безэмоционально. Гэвина обожгло этим словом; он замер. Ричард поставил бутылку. Стук стекла о твёрдую поверхность мраморной столешницы прогремел как выстрел. Мышцы под руками Гэвина напряглись. Он упрямо продолжал обнимать Ричарда, но тот застыл каменным изваянием, не повторяя и не предпринимая других действий. Это был ультиматум. Чёртова принципиальная сволочь. Цыкнув, Гэвин отпустил его и отошёл на шаг. Просверлил взглядом его затылок из-под тяжело опустившихся бровей, выхрипел раздражённо: — Ты извинений ждёшь? Ладно, блять. Извини. Доволен? Ричард развернулся, держа в руке бокал. В нём, мерцая с электрическом свете ламп, мерно плескалось кроваво-красное вино — под цвет пятна на рукаве рубашки, которую брезгливый Ричард почему-то до сих пор не снял. Сменившаяся подсветка стола мазнула по идеальному бледному лицу красными всполохами, высекла скулы и прямой нос, залегла на дно бесстрастных светлых глаз. — Если ты пришёл мириться, – наконец, подал он голос, и Гэвин жадно вслушался, — то делай это правильно. Или не делай вообще. Гэвин стиснул зубы так, что в виски отдало пульсом. Да что этот мудила себе позволял? Гэвин был боссом преступной группировки, которая контролировала половину Детройта. Ему ничего не стоило вернуться сейчас в комнату, взять пистолет и пустить пару пуль этой вылощенной мрази прямо в лоб. Выплюнуть: “Не смей смотреть на меня свысока”. Как если бы это не у Гэвина в паху потяжелело под этим острым, ледяным взглядом из-под длинных ресниц. Как если бы не он вложил в руки этого восхитительного ублюдка такую власть над собой. Гэвину хотелось разбить эту безразличную маску, прижаться к жаркому телу, от которого всё ещё пахло потом и кровью, оседлать обтянутые брюками крепкие бёдра, взять силой. Вгрызться в грудь, в шею, в плечи — до боли, до синяков. Вылизать, выцеловать кожу, ломая чужой безупречный контроль над ситуацией и отдавая контроль — над собой. Как же сильно он это ненавидел. Как сильно он этого хотел. Каждый, сука, грёбаный раз. Ричарду до его метаний, казалось, не было дела. Блядская арктическая пустыня. Он выглядел почти безразлично, безучастно, давая Гэвину сожрать себя самому. Не помог, не протянул руку, не подсказал, только подтолкнул к краю коротким, хлёстким: — Ну? Гэвин скрипнул зубами. Выдохнул — рвано, выцарапывая себе лёгкие изнутри ненавистным подчинением. Чинно, почти показушно опустился на колени перед Ричардом, не сводя с него раскалённый от гнева и вожделения взгляд. Доволен, сволочь? Этого ты ждал? Ричард отставил на стол свой бокал, но продолжал молчать, давя одной только этой чёртовой тишиной. Увидь Гэвин сейчас хоть намёк на насмешку, на мнимое превосходство — и взбеленился бы, вскочил обратно на ноги. Показал бы всё, на что был способен, всё, за что его боялась каждая собака в Детройте. Но ни в позе Ричарда, ни в его выражении лица не было ничего, кроме спокойного ожидания. Он не пытался болезненно ткнуть в Гэвина его нынешним положением, его постыдной реакцией на вынужденное подчинение — он дал ему пространство для того, чтобы решать самому, что делать со всеми этими ёбаными чувствами. Зная, что он неизменно выберет переломать себя. Как выбирал всегда. И Гэвин смирился. Позволил себе забыть на минуту о том, как он выглядит со стороны, и просто податься вперёд. Взяться руками за бёдра, проехавшись большими пальцами там, где под слоями одежды находились тазовые косточки; ткнуться покрасневшей мордой в жёсткий живот, скрытый под полами рубашки; ухватить её зубами и высвободить из туго застёгнутых брюк. Поднять глаза, чтобы поймать взгляд Ричарда, — внимательный, но всё ещё холодный и безразличный — и расстегнуть пуговицу на штанах мелко подрагивающими пальцами. Как мог только этот уёбок быть таким спокойным, когда у Гэвина от вдарившего по ушам возбуждения и нервозности всё тело ходило ходуном? Его пальцы не дрожали даже нажимая на спусковой крючок. Теперь же его всего лихорадило, когда он стоял перед Ричардом вот так — на коленях, приспуская крепкую резинку нижнего белья. Чтобы следом прижаться губами к плоской горячей коже лобка, покрытой тонкими чёрными волосками. Чтобы собрать языком едва уловимую терпкость, чтобы опуститься ниже, вылизать, выласкать то, что пока ещё было скрыто от его глаз. Обхватить губами и почувствовать ртом, как там, под тёмной хлопковой тканью, наливается кровью горячая плоть. Просто потрясающий контраст с ледяной рожей. Единственное свидетельство того, что Ричарду было не похуй. Гэвин выдохнул судорожно — он и сам не мог сдержать реакции на происходящее — и дёрнул нижнее бельё вниз. Выскользнувший наружу член, изящный, не слишком крупный, но и не слишком тонкий, прошёлся по его щеке бархатной кожей. Гэвин придержал его у основания, огладил большим пальцем, провёл нерасторопно вдоль твердеющего ствола — и без без лишних церемоний завёл в свой рот. Прокатил по влажному от слюны языку, приласкал, помог себе рукой и не заметил сам, как утонул в этом процессе, в ощущениях, в одном простом желании — не загладить вину, нет; точнее, не только это. Он хотел стереть это ёбаное показушное безразличие, от которого у него какого-то хера кровь стыла в жилах, а затем закипала и разгонялась с бешеной скоростью по венам. Потому что он был — вот так, на коленях, с хуем во рту. Перед ним, перед киллером, перед своей правой рукой, перед человеком, умевшим без слов довести его до белого каления… … и до крепкого стояка в штанах. Гэвин насадился глубже, пропустил в горло налившуюся головку, почувствовав, как она мазнула солоноватой смазкой. Задохнулся, когда ему на затылок легла рука, направила его, придержала, так глубоко, что Гэвину перекрыло воздух до жара в лёгких, до рези в глазах. Сверху раздался короткий, едва слышный вздох. — Гэвин. От звука собственного имени лопнула натянутая внутри него струна и рассекла грудь. Он больше не был ни боссом, ни мистером Ридом, ни Бешеной Псиной, о которой стремались шептаться даже по углам. Он был — Гэвином. Его, Ричарда, любовником, стиснувшим руками сильные бёдра, обхватившим его член своими губами. Задыхающимся от стыда и собственного удовольствия. Гэвин никогда, ни за что, даже под угрозой жестокой расправы не признался бы, что именно в такие моменты он чувствует себя… …настоящим. Очнулся Гэвин лишь тогда, когда чужая рука перетекла с его головы на щёку. У него был мокрый от слюны и смазки рот; Ричард провёл большим пальцем по его верхней губе, стирая влагу, затем увёл руку под челюсть, укладывая на ладонь. Сказал тихо, но в его ровный голос закрался бархат, от которого полыхнули уши: — Замри так. Не выпускай его изо рта. Гэвин едва заметно дёрнул головой; кивком это было назвать сложно, потому что снизу его поддерживала чужая ладонь. Он ещё не понимал, что происходит, только почувствовал солоноватый привкус выделившейся смазки — Ричарду всё это дерьмо явно доставляло, как бы он ни пытался показать обратное, и зрачки у него были масляные, чёрные, затопившие собой всю радужку. Дёрнув плечом, Ричард завёл руку назад. Гэвин приоткрыл челюсть сильнее, чтобы не царапнуть зубами нежную, горячую головку, лежащую сейчас приятной тяжестью на его языке. В руке Ричарда вновь появился бокал. Гэвин нахмурился. Что он блять… Первые капли вина брызнули ему в лицо. Гэвин ошалело моргнул, дёрнулся было назад, но Ричард придержал его рукой — той, что была под челюстью. Напоминая о просьбе, о том, что двигаться было нельзя, равно как и выпускать член изо рта. Нет, блять, это был перебор, это было уже слишком, это было… Ярко-алое вино тонкой струйкой текло на горячий, перевитый венками член, огибало его, стекая вниз и хаотичной дробью приземлялось на чистый пол, на блестящие чёрные ботинки Ричарда, на колени стоящего перед ним Гэвина. Попадало на губы, на лицо, обдавая хмельным ароматом, пара капель даже умудрилась затечь ему в рот. Гэвин вскинул хмурый взгляд в немом вопросе: “Какого хера?”, но Ричард проигнорировал его. Наконец, он убрал руку из-под его подбородка, невесомо провёл по скуле, коснулся виска, прослеживая путь взглядом прозрачно-голубых глаз. Запустил пальцы в растрепавшиеся волосы, упавшие Гэвину на лоб, завёл их назад, как он сам всегда это делал, и натянул — ощутимо, болезненно. — Твоё любимое, – лаконично объяснил Ричард. И понимай это, блять, как хочешь. На щеках Ричарда проступил едва заметный румянец, пара идеально прилизанных кудряшек выбилась из общей причёски. Гэвин было засмотрелся, но чужая рука снова переместилась на его затылок, надавила, насадила ртом на член, показав, что от него требуется. Гэвину захотелось взбрыкнуть, податься против чужой воли назад, выпустить влажный от вина и его слюны член, но остатки его гордости, его строптивости рассыпались под напором чужой руки, разлетелись битым стеклом и осыпались вниз. В конце концов, он тоже был обычным человеком. Гэвин сдался и двинул головой вперёд, заглатывая глубже, собирая с солоноватой кожи вино. Отдал остатки контроля полностью, позволив себя направлять, задавать темп, насаживать на крепкий горячий член до влаги, скапливающейся в углах глаз. У него и самого уже стояло так, что хоть вой. Член упирался в тесные брюки, и ему пришлось шире расставить колени, чтобы приглушать возникшие боль и дискомфорт. Ричард, от металлических глаз которого всё ещё не укрывалось ничего, ни одного, блять, малейшего изменения, окинул его взглядом, под которым Гэвин почувствовал себя обнажённым до самого нутра, раздетым до костей. Затем прошелестел — мягко, тихо, то ли предлагая, то ли давая разрешение: — Помоги себе тоже. Кипяточная дрожь прошла волной через тело Гэвина. Ему не нужно было, блять, чужое разрешение на это, но он сразу же опустил руку на свои брюки, расстегнул пуговицу, торопливо выправил стоящий колом хер из белья, испачкав пальцы в потянувшейся смазке. Сжал крепко в руке — и простонал, глухо, низко, не выпуская Ричарда изо рта. Почувствовал языком течение крови по набухшим венам и сжавшиеся в его волосах пальцы. Он бы победоносно ухмыльнулся, если бы его со всего это не размазало так, что поплыло перед глазами. Гэвин дрочил себе несдержанно, быстро, почти яростно, капая смазкой на залитый вином пол и собственные брюки. И если сначала он пытался сдержать поднимающиеся из груди постыдные постанывания, похожее на утробное урчание, то, почувствовав, как Ричард начал толкаться бёдрами ему навстречу, отпустил себя, потому что башню сорвало окончательно. Твою же мать, как он обожал те моменты, когда Ричард терял свой хвалёный контроль. Когда становился грубее, когда лицо это его блядское, безразличное, искажалось от удовольствия. Когда тот впивался своими тонкими гибким пальцами, паучьими лапами, в его плечо, натягивал до боли волосы. Когда пропихивал свой член глубоко — так, что Гэвин начинал давиться до слёз. Дёргаться, то ли пытаясь сняться и вдохнуть полной грудью, то ли успеть кончить, пока от отсутствия кислорода в груди не разворачивались пожары, а перед глазами не плыло яркими всполохами. Пока Ричард, сжав его голову, не начинал вбиваться и сбито дышать. Тихо, со звуком, с надрывом, близкий к разрядке. Гэвин и сам — был. Его накрыло сильно; сильнее, чем он даже мог предполагать. Почувствовал только, как Ричард крепко зафиксировал его голову, как вставил до упора — так, что нос уткнулся в завитки чёрных волос; как ударило в горло горячей, обжигающей струёй; как Ричард, теряя остатки контроля, прохрипел-простонал, склоняясь над ним. Гэвин захлебнулся, задохнулся, закашлялся, давясь. По его подбородку потекло, затрясло плечи, грудь, бёдра. Он сделал ещё несколько движений рукой, и его окатило жаром — последней его волной, самой сильной, разрушительной, девятым валом. Он кончил, забрызгав пол и чужие туфли. Возвращаться в реальность оказалось сложно и долго. Прошло достаточно времени, прежде чем мир вокруг вновь наполнился красками и звуками, прежде чем обрёл очертания, прежде чем он, Гэвин, надышался вдоволь. Ричард отстранился и сам теперь приходил себя, потерянный и вымотанный. Волосы его прилипли ко влажному лбу крупными кудрями-волнами, грудь тяжело вздымалась под испачканной чужой кровью рубашкой, а шея блестела от пота. За ту минуту, что Гэвин приходил в себя, Ричард успел заправить член в бельё, на котором уже темнело влажное пятно, но отвороты брюк так и остались раскрыты в разные стороны. Хаос был этой восхитительной мрази к лицу ничуть не меньше в точности выверенного порядка. Гэвин пошевелился. Вытер влажный рот и подбородок тыльной стороной ладони. Горло нещадно саднило, но он всё равно прохрипел: — Пиздец. Ричард хмыкнул, видимо, соглашаясь. В голове теперь было до приятного пусто. Гэвин уже и не помнил, о чём думал до того, как сюда пришёл. Он кое-как поднялся на ноги, чуть не поскользнувшись на мокром полу; Ричард было протянул к нему руку, но Гэвин вскинул свою в ответ — хватит уже с него на сегодня чужой помощи. На полу между ними блестела лужа. Лицо Гэвина немного припекло. — Я эту херню убирать не буду, – сказал он. Ричард выгнул бровь. — И не смотри так на меня. Я в душ. Он ушёл с кухни раньше, чем в ванную засобирался Ричард, потому что иначе он занял бы её на час, приводя свой образ вновь к идеальному лоску. Гэвин не знал, был ли это пунктик в голове или желание всегда и везде выглядеть безупречно. Когда он вернулся, посвежевший и влажный после душа, одетый в одни только домашние штаны, на кухне уже царила чистота. Заляпанная кровью рубашка была выброшена, а пальто висело на вешалке в коридоре, подготовленное к химчистке. Гэвин задержался на нём взглядом, немного не дойдя до спальни. — Так и будешь стоять в дверях? – послышался голос Ричарда. Гэвин повернулся. Тот уже лежал в кровати, непонятно где и когда успев привести себя в порядок и переодеться в домашнюю белую кофту из хлопка. Он что-то читал с планшета, надев очки в тонкой чёрной оправе, и если бы Гэвин не получил свою разрядку каких-то полчаса назад, его мысли точно уплыли бы не в том направлении. За эти два года он так и не смог понять, как Ричард это делает. Но это работало, на него и даже против него, хотя он давно уже с этим смирился. Гэвин зашёл в спальню, прикрыв за собой дверь. Занял место с краю, продавив своим весом матрац. — Завтра утром отвезу эту твою тряпку в химчистку, – сказал он, не поворачиваясь, но чувствуя на себе чужое внимание. Затянувшаяся пауза напрягла его, но он упрямо продолжал сидеть к Ричарду спиной. К, пожалуй, единственному человеку, к кому он мог позволить себе ею повернуться. — Спасибо. Голос у Ричарда был низкий и тёплый, оттого внутри всё тоже — улеглось и потеплело. Гэвин всё-таки повернулся. Ричард смотрел на него, усталый и расслабленный, и улыбался едва заметно, уголками губ.