По правилам нашего дома

Чонину в его восемь лет мир виделся упорядоченной и ясной вселенной, где у каждой вещи и каждого человека было своё, незыблемое место. Как планеты в его детской книжке про космос: большие, маленькие, но все на своих орбитах, связанные невидимой силой притяжения. В центре его личной солнечной системы сияло не одно, а два солнца. Папа Минхо и папа Чан. Они были парой. Это слово для Чонина значило нечто прочное, как скала, и тёплое, как одеяло в холодную ночь. Они были вместе, любили его и Феликса, и они, что было для ребенка чуть сложнее, но тоже факт, любили друг друга. Он видел это в том, как они обменивались взглядами за завтраком, как папа Чан поправлял воротник у папы Минхо перед выходом, как они иногда, думая, что дети не видят, просто стояли, обнявшись, у окна. Это была его простая истина: любовь — это двое взрослых, которые заботятся о тебе и друг о друге. Рядом, на своей устойчивой орбите, крутился Феликс. Брат. Его Феликс. Тот, кто был с ним всегда, даже когда солнц ещё не было. Феликс любил его. Это проявлялось не в словах, а в действиях: в терпеливом объяснении домашней работы, в быстром, сухом поцелуе в щеку перед школой, в том, как он мог отложить свою важную учёбу, чтобы помочь найти сбежавшего пластикового динозавра. И всё. Больше планет в его системе не было. Она была полной, гармоничной и совершенно понятной. А потом появилась Она. Миён. Сначала это было просто имя, прозвучавшее за ужином, когда Феликс, покраснев, пробормотал что-то про «одну одноклассницу». Потом имя стало повторяться чаще. «Миён говорит…», «А Миён считает…», «Я с Миён завтра…». Оно вплеталось в рассказы Феликса, как странный, чужеродный узор. Чонин насторожился. Он наблюдал. Феликс стал чаще улыбаться в никуда, зависал с телефоном, и на его лице появлялось то самое выражение, которое Чонин обычно видел у папы Чана, когда тот смотрел на папу Минхо. Но направлено оно было не на Минхо и не на него, Чонина. Оно было направлено куда-то наружу, на эту самую Миён. Это не укладывалось в схему. В понимании Чонина любовь была ресурсом, который тратился внутри системы. Папы любили их с Феликсом. Феликс любил его. Откуда же у Феликса взялись дополнительные запасы для кого-то ещё? И главное — зачем? Он пытался встроить Миён в свою вселенную. Может, она как Сынмин? Друг? Но Феликс с друзьями так себя не вёл. С Джисоном он был спокоен, иногда смеялся, но не светился изнутри и не краснел, произнося его имя. Может, она как родственница? Тётя какая-нибудь? Но её не было на семейных праздниках, и Феликс о ней говорил не так, как о взрослых. Миён оставалась аномалией, загадочным астероидом, ворвавшимся в отлаженную систему и нарушающим гравитацию. Когда Феликс уходил на свидание, Чонин чувствовал лёгкий дисбаланс. Его Феликс, его постоянная величина, куда-то исчезал, и часть его внимания, его смеха, его присутствия утекала к этой невидимой девочке. Однажды за ужином, когда Феликс снова заговорил о том, что Миён считает динозавров скучными, Чонин не выдержал. Он отложил вилку и спросил напрямую, с искренним недоумением в глазах: — Феликс, а эта твоя Миён… она кто? Она что, теперь тоже с нами жить будет? Наступила секунда неловкой тишины, Феликс покраснел, Чан слегка кашлянул, а Минхо, положив руку Чонину на голову, сказал спокойно: — Нет, малыш, она не будет жить с нами. Она просто… человек, который очень нравится Феликсу. Иногда людям нравятся другие люди. Не только в семье. Чонин кивнул, но не понял. Нравится. Это было слишком абстрактно. Черепаха Шелби ему нравилась. Мороженое нравилось. Но из-за них Чонин не менялся, не улетал куда-то мыслями. Он вздохнул и принялся доедать котлету. Планета Миён оставалась для него чуждой и немного тревожащей. Он не был против. Он просто не знал, куда её поместить в своей маленькой, стройной вселенной. И пока что решил просто наблюдать за этой аномалией, надеясь, что со временем она либо улетит прочь, либо наконец-то обретёт понятную орбиту — где-нибудь очень-очень далеко от его Феликса.