По правилам нашего дома

Феликс не может точно сказать, что именно ударило ему в голову. Может, это было послевкусие от расставания с Миён — подсознательное желание стряхнуть с себя старую кожу, символически отметив конец одной главы и начало чего-то нового. А может, виноват был просто пубертат — этот внутренний химический завод, который то и дело забрасывал в кровь странные идеи и неуёмную энергию, требующую выхода. Как бы то ни было, в одну из тёплых суббот, когда он гостил у Джисона, идея оформилась в слова. Они валялись на ковре в комнате Джисона, в сотый раз пересматривая какой-то глупый клип на ноутбуке, и в воздухе висела ленивая, ни к чему не обязывающая атмосфера. Феликс оторвал взгляд от экрана, уставился в потолок и произнёс как бы между прочим: — Знаешь, а я вот думаю… покраситься как-нибудь. Джисон, жующий попкорн, замер. — Серьёзно? — переспросил он, приподнимаясь на локте. — Во что? — Не знаю. Не в розовый, конечно, — фыркнул Феликс. — Может, какой-нибудь… пепельный. Или просто осветлиться, чтоб не так кардинально, но было видно. Идея, выпущенная на свободу, начала мгновенно обрастать плотью. В семнадцать лет мозгов, как известно, мало, а дерзких, плохо просчитанных идей — хоть отбавляй. — А давай! — воскликнул Джисон, в котором дух авантюризма проснулся мгновенно. — Прямо сейчас! Папа всё равно на работе, а мама в спа-салоне до вечера. У нас есть пара часов! Ни мысли о химическом ожоге, ни о возможной реакции родителей, ни о том, как он пойдёт в школу в понедельник не возникли в их головах. Была только захватывающая дух перспектива немедленного преображения. Через пятнадцать минут они уже стояли в белоснежной ванной комнате. На полотенцесушителе лежала купленная в ближайшем круглосуточном магазине коробка с осветляющей смесью для тёмных волос — первая, что попалась на глаза. На дне раковины валялась распечатка с сайта «Сделай сам», которую Джисон с торжествующим видом водрузил перед ними, как священный свиток. — Тут всё написано, — с важностью заявил он, тыча пальцем в экран телефона. — Смешать, нанести, ждать сорок минут. Легко. Феликс, глядя на своё отражение в зеркале, на свои привычные тёмно-каштановые волосы, внезапно почувствовал приступ сомнения. Но отступать было поздно — Джисон уже вскрывал коробку с видом врача, готовящегося к операции. Процесс оказался далёк от стерильности операционной. Едкий, аммиачный запах заполнил всё пространство, а смесь, которую они по инструкции замешали в пластиковой мисочке, оказалась слишком жидкой и капала на плечи Феликса и безупречный кафель. Наносили её щёточкой из набора, делая это с энтузиазмом, но без навыка, оставляя проплешины и комки. Сорок минут ожидания в крошечной ванной, пропитанной химической вонью, показались вечностью. Они сидели на краю ванны, проветривая комнату полотенцем, и Феликса начало по-настоящему колотить. Что, если получится ужасно? Что, если волосы выпадут? Что скажет Минхо с его безупречным чувством стиля? Чан с его мягким, но проницательным взглядом? — Время! — скомандовал наконец Джисон. Смывание оказалось очередным испытанием. Тёплая вода смывала с головы Феликса мутную, сероватую жижу, и он, зажмурившись, боялся открыть глаза. Когда последние потоки воды стали прозрачными, он осторожно поднял голову и посмотрел в зеркало. То, что он увидел, заставило его застыть. Его волосы не стали ни пепельными, ни благородно-русыми. Они приобрели странный, неравномерный оранжево-жёлтый оттенок, местами — ярко-медный и грязно-горчичный. На затылке торчала необработанная прядь его родного цвета, создавая эффект пятнистого леопарда. Это было не преображение. Это была катастрофа. Джисон присвистнул. — Ого, — выдавил он, пытаясь найти в этой картине что-то положительное. — Ну, это… ярко. Точно заметно. Феликс молчал. Весь его авантюрный пыл улетучился, оставив после себя ледяную пустоту и осознание полного, оглушительного провала. Он стоял, пока вода капала на пол, и смотрел на своего нового, уродливого двойника в зеркале. Первая мысль была: «Как я теперь домой пойду?»

***

Домой Феликс вернулся поздно. Очень поздно. Он специально тянул время, бродил по ночным, почти пустынным улицам, надеясь, что к его приходу в доме уже воцарится тишина, и все двери в спальни будут плотно закрыты. Он, конечно, предупредил, что задержится у Джисона — возможно, посмотрят ещё фильм. В семнадцать лет он уже имел некую степень свободы, и Минхо с Чаном лишь написали: «Только на телефон не забывай отвечать». Они доверяли ему. А он вот так этим доверием распорядился. Тишина в доме действительно была гробовой. Феликс затаив дыхание, словно сапёр на минном поле, повернул ключ в замке. Дверь открылась беззвучно. Он проскользнул в прихожую, погружённую во мрак, и уже мысленно праздновал маленькую победу. Сейчас — на цыпочках в свою комнату, а утром... утром он придумает что-нибудь про дурацкую вечеринку с париками. Он сделал первый шаг в сторону лестницы, и в этот миг из кухни вышла тень. Феликс замер, вжавшись в стену, но было поздно. Резкий, сухой щелчок выключателя разрезал темноту, и прихожую залил холодный, беспощадный свет. На пороге кухни стоял Минхо. Он был в простых домашних штанах и футболке, но в его позе не было и намёка на расслабленность. Он просто стоял, и его взгляд медленно, с невероятной, леденящей душу точностью поднялся от пола к лицу сына. И застыл на его волосах. Феликс почувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение экспонатом под названием «Что бывает, когда подросткам дают слишком много свободы», смотрел на отца. И впервые за долгое время его охватил такой страх, от которого похолодели кончики пальцев. Он видел, как лицо Минхо начало меняться. Сначала — просто отсутствие выражения. Пустота. Потом — медленное, очень медленное осознание. Глаза, скользнув по лицу Феликса, прилипли к его голове, к этому жёлто-оранжевому пятнистому кошмару. Брови Минхо поползли вверх, не от удивления, а от какого-то глубокого, внутреннего шока. Его плотно сжатые губы слегка приоткрылись, будто для беззвучного вопроса, который не мог вырваться наружу. Цвет лица из нормального стал сначала бледным, затем приобрёл странный, землистый оттенок. По переносице забегала резкая складка. Но самое страшное было в глазах. В них не было гнева. Там было нечто гораздо хуже: полное, абсолютное, ошеломлённое недоумение. Взгляд человека, который уверен, что знает все правила мироздания, и вдруг обнаруживает, что в его вселенную принесли предмет из другой реальности. Ярко-горчичный, с оранжевыми прядями. Минхо молчал, и эта тишина была громче любого крика. Он просто смотрел. Его грудь едва заметно вздымалась от дыхания, которое, казалось, тоже остановилось на полпути. Феликс, под этим тяжёлым, немым взглядом, подумал, что ему, наверное, не стоит волноваться о реакции на свои волосы. Ему стоит волноваться о том, что сейчас у Минхо случится инфаркт прямо здесь, в прихожей, на паркетном полу. Мысль о том, чтобы вызвать скорую, пронеслась в его голове с пугающей ясностью. Он видел, как отец медленно, будто с огромным усилием, поднял руку и провёл ладонью по своему лицу, как бы стирая с него маску изначального шока. И только потом, опустив руку и снова уставившись на Феликса, Минхо наконец заговорил. Его голос был негромким, хрипловатым и неестественно ровным, как поверхность озера перед штормом. — Феликс, — произнёс он, и в этом одном слове поместилась вся тяжесть ночи, доверия и этого невообразимого, горчичного цвета на голове его обычно благоразумного сына. — Что у тебя на голове? Феликс стоял, чувствуя, как стыд ползёт по его коже жгучими мурашками. Ему хотелось провалиться сквозь идеальный паркет, раствориться в воздухе, стать невидимкой — что угодно, только не видеть этого выражения на лице Минхо. Он уставился на свои мокрые кроссовки, оставившие на полу два тёмных влажных пятна. — Просто… захотелось перемен, — пробормотал он, и его собственный голос показался ему жалким, детским оправданием. — После всего… знаешь. Он не решился назвать Миён, но надеялся, что Минхо поймёт намёк. Надеялся, что это хоть как-то объяснит этот безумный поступок. Тишина в прихожей сгустилась, стала почти осязаемой. Феликс слышал, как тикают часы в гостиной и как где-то наверху ворочается во сне Чонин. Он ждал взрыва, холодной отстранённости, разочарования — чего-то знакомого из давно ушедшего прошлого или даже просто возмущения из-за испачканного полотенца. Но взрыва не последовало. Минхо издал долгий, медленный выдох, похожий на шипение выпускаемого пара из котла. Когда Феликс осмелился поднять взгляд, он увидел, что лицо отца всё ещё было бледным, но в глазах уже не было ошеломления. Там шла сложная, напряжённая работа по перевариванию информации. Он оценивал ситуацию, — повреждение, риски, дальнейшие шаги. Его взгляд скользнул по голове сына, анализируя неравномерность цвета, текстуру. — Перемены, — наконец повторил Минхо, и в его голосе прозвучал какая-то усталая обречённость. — Феликс, ты понимаешь, что такими «переменами» можно было запросто получить химический ожог кожи головы? Или вообще лишиться волос? Эта… субстанция, — он едва заметно сморщился, — Могла быть чем угодно. Он подошёл ближе, и Феликс инстинктивно отпрянул, но Минхо лишь аккуратно, кончиками пальцев, отодвинул прядь на его лбу, изучая корни и состояние кожи под ней. Его прикосновение было профессиональным, беззлобным, но от этого Феликсу стало ещё более неловко. — Всё, — заключил Минхо, отводя руку. — Завтра утром первым делом я запишу тебя к нашему парикмахеру Сону. Феликс почувствовал, как сердце упало куда-то в пятки. Сону — легендарный, невероятно дорогой мастер, который стрижёт половину знаменитостей Сеула. И Минхо. Мысль о том, что этот бог стиля увидит его в таком виде, была унизительнее любой школьной насмешки. — Он… он посмотрит на это и, наверное, умрёт со смеху, — мрачно выдавил Феликс. Уголок губ Минхо дёрнулся. Не в улыбку. Скорее, в нервный тик. — О, не сомневайся, — сказал он, и в голосе впервые прорвалась язвительная нотка. — Он посмотрит, скажет, что это акт вандализма против природы и парикмахерского искусства, и, возможно, предложит единственно разумный выход — побрить тебя налысо. Для твоего же блага. Феликс не смог сдержать резкий, испуганный вдох. Его глаза округлились, и он неосознанно прикрыл голову рукой, как будто пытаясь защитить своё жалкое, разноцветное месиво от немедленной казни. Мысль о полной лысине, о том, как он будет ходить в школу, как на него будет смотреть Чонин… Это было страшнее любого оранжевого оттенка. Минхо увидел эту мгновенную, чистую панику на его лице. И странное дело — лезвие сарказма в его голосе притупилось, растворилось. Он снова вздохнул, и теперь в этом звуке была уже не обречённость, а нечто близкое к усталой нежности. — Ладно, ладно, — сказал он тише, отводя взгляд, будто давая Феликсу время собраться. — Не пугайся так. Я пошутил. Плохо пошутил. Он потёр переносицу, где всё ещё лежала глубокая складка. — Мы просто… обсудим с ним варианты. Он волшебник, и не раз вытаскивал из передряг и похуже. Если захочешь, он вернёт твой родной цвет. Аккуратно и без ожогов. Если не захочешь… — Минхо снова бросил быстрый, оценивающий взгляд на его голову, и в его глазах мелькнула тень интереса к нестандартному решению. — Ну, если ты действительно хочешь перемен, а не просто последствий детской шалости… он может попробовать сделать из этого… осознанный стиль. Но это будет долго, дорого и больно для твоего кошелька. Ты будешь отрабатывать каждую процедуру уборкой в студии. Понятно? Феликс кивнул, не в силах вымолвить слова. Глупое облегчение, смешанное со стыдом, волной накатило на него. Его не выгоняли. Не кричали. Не наказывали (пока что). Ему предлагали план. Пусть и с оплатой трудом. — Понятно, — прошептал он. — Иди спать, — Минхо махнул рукой в сторону лестницы, уже отворачиваясь к кухне, будто ему срочно нужно было выпить стакан воды, чтобы смыть с себя остатки шока. — И, Феликс? Тот замер на первой ступеньке. — Больше никогда, — голос Минхо прозвучал откуда-то из темноты кухни, твёрдо и без колебаний. — Никакой химии вне салона. Это правило номер один для завтрашнего дня. Всё остальное… всё остальное обсудим с Сону. Феликс быстро кивнул в пустоту и почти бегом помчался наверх, в спасительную темноту своей комнаты, где он мог наконец остаться наедине со своим позором и невероятным, ошеломляющим облегчением.