По правилам нашего дома

Когда Минхо и Чан приняли решение об усыновлении, они понимали, что это поменяет всю их привычную жизнь. Они готовились к этому — читали книги, консультировались с психологами, обсуждали бюджет и расписание. Они думали, что готовы ко всему: к ночным кошмарам, к детским истерикам, к адаптации, которая может затянуться на месяцы. Но они не были готовы к тому, насколько сильно двое детей — четырехлетний ураган и двенадцатилетний тихоня перевернут их жизнь с ног на голову. Им это нравилось. Правда. Каждое утро, когда Чонин врывался в спальню с криком: — Пора гулять! — и сшибал по пути дверь и табуретку. Каждый вечер, когда Феликс, всё ещё недоверчивый и настороженный, украдкой задерживался у двери кухни, прислушиваясь к их разговорам. Каждое воскресенье, когда они вчетвером помещались на одном диване, и Чонин тыкал пальцем в экран, требуя включить «мультик про динозавра, нет, про того, про которого вчера, нет, про этого!». Они учились быть родителями. Минхо — с карандашом и блокнотом, записывая успехи и проблемы, как на тренировках. Чан — интуитивно, доверяя сердцу и чувству юмора. Они учились управлять неуемной энергией Чонина, которая била ключом с шести утра до девяти вечера, с коротким перерывом на дневной сон. Они учились раскрывать потенциал Феликса, который так боялся проявить себя, что прятал свои способности глубоко внутри, словно контрабанду. Им правда это нравилось. Они ни разу не пожалели о своем решении. Однако они как-то не думали, что их интимная жизнь тоже потерпит изменения.

***

Была пятница. Обычная, ничем не примечательная пятница, каких в их новой жизни случилось уже больше сотни. Чонина уложили спать после третьей сказки и обещания, что утром обязательно будут вафли на завтрак. Феликс лежал в кровати, просто наслаждаясь тишиной и новым конструктором, который они собирали с Чаном по выходным. В доме воцарилась драгоценная тишина, выпадающая на долю родителей между девятью вечера и полуночью, когда дети наконец спят, а взрослые ещё не рухнули без сил. — У нас два часа, — сказал Минхо, заходя в спальню и прикрывая дверь. Его голос звучал деловито, как при планировании тренировки, но в глазах горел огонь, который Чан знал и любил уже восемь лет. Чан, который только что вышел из душа, и лениво развалился на кровати в одних домашних штанах. Он усмехнулся, наблюдая, как Минхо выключает свет и проверяет, плотно ли закрыта дверь. — Мы как подростки, у которых родители уехали из дома, — прокомментировал Чан, закидывая руки за голову. — Только наши «родители» спят в соседней комнате и могут проснуться от малейшего шороха. Минхо бросил на него убийственный взгляд, но в этом взгляде не было и тени настоящего раздражения. Он подошёл к кровати. — У нас два часа, — повторил он, нависая над Чаном. — Предлагаю не тратить их на разговоры. Чан растянул губы в улыбке, от которой у Минхо когда-то пять лет назад подогнулись колени, и потянулся к резинке его домашних штанов. Всё было идеально. Свет приглушён, дети спят, завтра суббота. Целых два часа без обязательств, без расписания, без маленьких рук, тянущихся к ним в шесть утра. Чан уже почти справился с резинкой, когда за дверью раздался звук. Маленькие, босые, очень быстрые шаги. Шлёп-шлёп-шлёп — по паркету коридора. Чан замер. Минхо замер. Они переглянулись с выражением людей, застигнутых на месте преступления, хотя никакого преступления ещё не произошло. — Я закрою, — выдохнул Чан, дёргаясь к двери. — Поздно, — выдохнул Минхо, глядя на ручку. Дверь распахнулась. На пороге стоял Чонин. В пижаме с динозаврами, с потрёпанным плюшевым зайцем в одной руке и одеялом, волочащимся по полу, в другой. Его глаза были огромными и влажными, а нижняя губа предательски дрожала. — Там… — начал он и всхлипнул. — Там монстр. Под кроватью. Он хочет съесть меня. Минхо закрыл глаза. Чан медленно, очень медленно отпустил резинку его штанов и сел на кровати. — Чонин-а, — сказал он голосом, в котором ничто не выдавало только что прерванного процесса, — Монстров не существует. Мы же говорили. — Он есть! — голос Чонина задрожал и перешёл в настоящий плач. — Он большой и зелёный, и у него зубы! Я видел! Он под кроватью! Минхо открыл глаза и посмотрел на Чонина. В его взгляде, несмотря на досаду, мелькнуло что-то тёплое и усталое. — Если бы под твоей кроватью правда был монстр, — сказал он ровным, деловитым тоном, — Феликс бы уже давно его победил. Он у нас знаешь какой сильный? Чонин на секунду замер, перестав всхлипывать. Его брови сошлись на переносице — он обдумывал эту информацию. — Феликс не может, — наконец выдал он и шмыгнул носом. — Феликс уже храпит. — Феликс не храпит, — машинально поправил Чан. — Храпит, — убеждённо сказал Чонин. — Я слышал. Он устал, потому что много занимался. И теперь спит. И не может победить монстра. Поэтому я пришёл к вам. Логика была железобетонной. Чан вздохнул и поднялся с кровати. Минхо остался лежать, глядя в потолок с выражением человека, который только что потерял последнюю надежду на личную жизнь в ближайшие восемнадцать лет. Чан подошёл к Чонину, присел на корточки и осторожно укутал малыша в одеяло, которое тот притащил за собой. Получился аккуратный кокон, из которого торчали только растрёпанные волосы, нос и испуганные глаза. — Так, — сказал Чан, подхватывая кокон на руки. — Идём смотреть на монстра. Где он прячется? — Под кроватью, — приглушённо ответил Чонин, прижимаясь мокрой щекой к плечу Чана. — Он большой и зелёный. — Зелёный, значит, — Чан покачал головой с преувеличенной серьёзностью. — Самые опасные, но мы с тобой справимся. У нас есть план? — Ударить его подушкой! — тут же оживился Чонин. — Отличный план. Подушкой по голове — и готово. Ты гений военной тактики. Чонин довольно хлюпнул носом и обвил ручками шею Чана. Они вышли в коридор, и Чан уже сделал несколько шагов по направлению к детской, когда Чонин вдруг громко прошептал ему прямо в ухо: — А папа Минхо не пойдёт с нами? — Папа Минхо останется в штабе, — так же шёпотом ответил Чан. — Он будет координировать операцию отсюда. — А-а, — понимающе протянул Чонин. — У него рация? — У него особая отцовская рация. Она работает без звука. Дверь спальни мягко закрылась за ними, отрезая свет и звуки коридора. Минхо остался один. Он лежал на кровати, глядя в белый потолок, и думал о природе вселенной, о неумолимом течении времени и о том, что его штаны так и остались нерасстёгнутыми. Где-то в доме раздавались приглушённые голоса — Чан что-то серьёзно обсуждал с Чонином, судя по интонациям, детали предстоящей битвы с подкроватным чудовищем. Минхо закрыл глаза. Он слышал, как скрипнула кровать в детской — это Чан, вероятно, встал на колени, чтобы заглянуть под неё. Слышал взволнованный шёпот Чонина: «Он там? ОН ТАМ?». Слышал спокойный, чуть насмешливый голос Чана: «Никого. Только пыль. Надо будет сказать папе Минхо, чтобы пропылесосил». — Я всё слышу, — сказал Минхо в потолок. Ответа не последовало. Через пять минут Чан вернулся. Он был один, без кокона, и вид имел слегка взлохмаченный, но довольный. — Заснул, — сообщил он, прикрывая дверь. — Прямо в одеяле. И динозавра своего зажал в обнимку так, что не вытащить. — Зайца, — автоматически поправил Минхо, не открывая глаз. — Что? — У него заяц. Не динозавр. Динозавр был в прошлом месяце, этот новый. Заяц. Чан посмотрел на него с удивлением и каким-то новым, тёплым выражением. — Ты знаешь, как зовут его игрушку? — Зефир, — сказал Минхо в потолок. — Его зовут Зефир, потому что он белый и мягкий. Чонин сказал это в день, когда мы его купили. Ты был на работе. Чан молчал несколько секунд. Потом лёг рядом, придвинулся близко-близко и уткнулся носом в плечо Минхо. — Ты невозможный, — сказал он. — Знаю. — Я люблю тебя. — Знаю. — У нас остался час двадцать. Минхо открыл глаза и повернул голову. В полумраке спальни Чан смотрел на него с улыбкой, и на этот раз в ней не было ничего, кроме тепла и желания. — Час двадцать, — повторил Минхо. — Достаточно. — Ммм, — Чан потянулся к резинке его штанов. — Поспорим? В этот момент в дверь тихо постучали. Не требовательный стук Чонина. Коротко. Ровно. Один раз. Минхо закрыл глаза. Чан замер. — Это Феликс, — сказал Минхо голосом человека, который только что достиг просветления и теперь готов принять любую карму. Чан медленно, очень медленно, с выражением глубочайшего смирения на лице, убрал руку от резинки и сел на кровати. — Войди, — сказал он. Дверь приоткрылась. В щели показался Феликс — не испуганный, не взволнованный, а какой-то… смущённый. Он смотрел в пол и мял в руках край футболки. — Я… — начал он и запнулся. — Я не могу уснуть. Можно я тут посижу? Просто посижу. Я тихо. Минхо и Чан переглянулись. В этом взгляде было целое совещание на тему «какого чёрта мы вообще надеялись на интимную жизнь». — Иди сюда, — сказал Чан, отодвигаясь и освобождая место на кровати. — Садись. Феликс шагнул в комнату, всё ещё не поднимая глаз. Он осторожно, будто боясь что-то нарушить, присел на краешек кровати, поджав ноги. Через минуту Чан накинул ему на плечи край одеяла. Ещё через минуту Минхо, не глядя, протянул руку и поправил сползающий воротник его футболки. Они сидели втроём в полумраке спальни, слушая, как в соседней комнате посапывает Чонин, обнимая зайца Зефира. Где-то за окном проехала машина. Холодильник на кухне включился с тихим гулом. — Знаешь, — сказал вдруг Чан, обращаясь в пустоту. — Я не жалею. — Я тоже, — ответил Минхо. Феликс молчал, но его плечи, до этого напряжённые, медленно опустились. Он прислонился головой к плечу Чана и закрыл глаза. Через десять минут он уже спал — по-настоящему, без тревоги, без страха быть лишним в чужой спальне, без привычки контролировать каждый звук. Минхо смотрел на него, на их мальчика, который наконец-то позволил себе быть ребёнком, и думал о том, что час двадцать — это, в сущности, не так уж много. А восемнадцать лет — не так уж долго. И что завтра суббота, и они обещали детям вафли на завтрак. — Чан, — сказал он тихо. — Ммм? — Зефир — это дурацкое имя для зайца. Чан фыркнул, стараясь не разбудить уснувшего Феликса. — Скажи это Чонину. Посмотрим, как ты выдержишь его взгляд. Минхо промолчал. Он уже знал, что не выдержит.