По правилам нашего дома

Фестиваль, несмотря на все опасения Феликса, прошёл… хорошо. Даже очень. Он не провалился, не забыл движения, не упал со сцены, и не замер столбом под софитами, парализованный страхом. Всё было наоборот: музыка заиграла, его тело вспомнило каждую комбинацию, которую они репетировали две недели, и он просто двигался — в такт, в ритме, в потоке. Класс поддерживал друг друга. Наён пела так, что мурашки бежали по коже. Джисон за пультом ни разу не ошибся со светом. Даже те, кто раньше путался в простейших движениях, сегодня выложились на сто процентов. Когда номер закончился и зал взорвался аплодисментами, Феликс стоял на сцене и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но это был не страх. Это был восторг. Из зала, с третьего ряда, на него смотрели трое самых преданных фанатов в его жизни. Чонин размахивал руками так, будто пытался взлететь, Чан улыбался во весь рот и хлопал громче всех, а Минхо сидел, скрестив руки на груди, но в его глазах горело то одобрение, которое Феликс научился читать лучше любых слов. Вечером они купили торт. Большой, шоколадный, с клубникой сверху — любимый Феликса. Чонин потребовал себе самую большую розочку из крема, и ему, конечно, её отдали. Минхо пил свой чай, Чан рассказывал, как чуть не прослезился, когда Феликс вышел на сцену, а Феликс сидел и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и огромное, чему он даже не знал названия. Счастье? Наверное. Но к вечеру воскресенья, когда торт был съеден, а эйфория немного улеглась, Феликс поймал себя на странной мысли. Он не хотел останавливаться. То чувство — когда ты на сцене, когда на тебя смотрят, когда ты делаешь то, что умеешь, и это работает — оказалось слишком ярким, чтобы просто забыть о нём. Да, страх никуда не делся. Он всё ещё был где-то внутри, готовый поднять голову в любой момент, но теперь Феликс знал: страх можно пересилить. Можно выйти на свет и не сгореть. Он хотел научиться этому по-настоящему. — У меня проблема, — сказал он вечером в воскресенье, когда они вчетвером сидели в гостиной. Чонин, разомлевший после торта и выходных, прижимался к боку Чана и вполуха смотрел мультик про какого-то очередного динозавра, Чан лениво перебирал его волосы, а Минхо читал что-то в телефоне, но при словах Феликса отложил его и поднял взгляд. — Какая? — спросил он. Феликс помялся, собираясь с мыслями. — Я… хочу выступать. Не так, как в группе на отчётниках. А по-настоящему. Чтобы люди смотрели, а я не боялся. Он посмотрел на свои руки, потом снова на отцов. — Но я не знаю, как это сделать. Как перестать бояться. Чан и Минхо переглянулись поверх головы уже задремавшего Чонина. В этом взгляде был целый разговор — быстрый, беззвучный, понятный только им двоим. — Есть вариант, — сказал Минхо. Он говорил ровно, без лишних эмоций, но Феликс знал его достаточно хорошо, чтобы заметить: в его голосе прячется что-то похожее на гордость. — Профессиональная подростковая группа в студии, которую веду я. Феликс моргнул. — Та, которая ездит на конкурсы? — Да. — Минхо кивнул. — Они не только выступают на отчётниках, как твоя нынешняя группа. Они участвуют в городских, областных конкурсах. Самые сильные ученики — даже в сольных. Феликс замер. Сольные конкурсы. Сцена. Один. Под софитами. Без группы за спиной. Страх внутри дёрнулся, напоминая о себе, но рядом с ним тут же вспыхнуло что-то другое — жгучее, нетерпеливое, почти голодное. — Ты думаешь, я смогу? — спросил он, и в голосе невольно проскользнула неуверенность. — Я думаю, у тебя есть данные, — ответил Минхо. — Техника, чувство ритма, пластика. Остальное — дело практики и желания. Желание у тебя есть? Феликс твёрдо кивнул. — Есть. — Тогда остальное решаемо. Чан молчал, но улыбался самой тёплой улыбкой, которая говорила больше любых слов. — Но, — Феликс поднял взгляд на Минхо, и в его глазах появилась твёрдость, которой он сам от себя не ожидал, — Я хочу поставить условие. Минхо приподнял бровь, а Чан заинтересованно наклонил голову. — Какое? — Ты не должен относиться ко мне иначе на тренировках, — сказал Феликс. — Я не хочу быть особенным. Не хочу, чтобы ты меня жалел или выделял. Я хочу… нормально. Как всех. Он замолчал, но потом добавил тише: — Я не хочу быть твоим сыном на тренировке. Я хочу быть просто учеником. Как все. В гостиной повисла пауза. Чонин во сне что-то пробормотал про динозавра и перевернулся на другой бок. Чан замер с рукой на его голове. Минхо смотрел на Феликса долго, очень долго. А потом — медленно, почти незаметно — уголок его губ дрогнул. — Договорились, — сказал он. — На тренировке ты — Ли Феликс, ученик подростковой группы. Никаких скидок. Если будешь лениться — будешь отрабатывать дополнительные круги. Если собьёшься — буду гонять, пока не получится. Как всех. Феликс выдохнул. Облегчение было таким сильным, что голова слегка закружилась. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Минхо. — Это ты сам решил. Моё дело — создать условия. Чан наконец подал голос: — А моё дело — обеспечивать моральную поддержку и стратегический запас шоколада после особо тяжёлых тренировок. Феликс фыркнул. — Шоколад пригодится. — Ещё бы. Они ещё долго сидели в гостиной, пока Чонин не проснулся и не потребовал продолжения мультиков. Феликс смотрел на экран, но думал о другом. О новой группе. О конкурсах. О сцене, на которой он будет стоять один, и о страхе, который нужно будет победить. Страх никуда не делся. Он всё ещё был внутри, свернувшись в тугой комок где-то под рёбрами. Но теперь Феликс знал, что будет делать. Он пойдёт прямо на него. Снова и снова, пока тот не перестанет быть таким огромным. Пока не станет просто частью процесса — как дыхание, как пульс, как музыка. — Пап, — позвал он, когда Чан ушёл укладывать Чонина. — Ммм? — Когда первая тренировка? Минхо посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение, может быть, предвкушение. — В среду, в шесть. Форма обычная, без опозданий. — Я буду, — сказал Феликс. И он действительно был.