По правилам нашего дома

События последних недель оставили на Феликсе глубокий, нестираемый отпечаток, как бы он ни пытался делать вид, что всё в порядке. После той ночи, когда он разрыдался на кухне, он признался Минхо и Чану во всём: в случайной встрече, в слежке у школы и студии. Он рассказал, как они, вероятно, искали и Чонина. Его слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Минхо и Чан отреагировали с леденящей серьёзностью. Они не стали его утешать пустыми словами, а начали действовать — провели долгий, тяжёлый разговор с полицией, написали заявление, предоставили все документы об усыновлении и лишении родительских прав. Стражи порядка отнеслись к делу с пониманием, пообещали проверить и припугнуть «бывших», но предупредили, что без прямых угроз сделать больше сложно. К счастью, после этого родители больше не объявлялись. Казалось, угроза миновала. Но для Феликса покой не наступил. Внутренняя тревога никуда не делась — она лишь сменила форму, и теперь ему вечно всё казалось подозрительным. Он вздрагивал, увидев на улице похожую походку или силуэт. Замирал, услышав незнакомый голос за спиной. Даже в школе, среди одноклассников, он чувствовал себя как на минном поле, постоянно сканируя окружение. Джисон, видя его напряжение, пытался отвлечь шутками, разговорами о космосе, предложениями пойти куда-нибудь. Чан и Минхо окружали его удвоенной, но ненавязчивой заботой, чаще обнимали, оставляли на столе его любимые снэки, но их забота, такая тёплая и искренняя, лишь подчёркивала пропасть между его внутренней бурей и их спокойствием. Он чувствовал себя сломанным механизмом, который все пытаются починить, но который продолжает давать сбой. И напряжение копилось, становясь невыносимым. Нужен был клапан. Быстрый, простой, радикальный способ выключить этот вечный внутренний зуд, эту бдительность. И его сознание, отравленное тревогой и усталостью, выдало самое глупое и банальное решение, подсмотренное в десятках сериалов и фильмов про «крутых» и «проблемных» героев. Сигареты, говорят, расслабляют. Мысль была настолько чужеродной для него, что поначалу он отмахнулся от неё. Но она возвращалась снова и снова, как навязчивый мотив. Это казалось простым способом взять контроль над своим состоянием хотя бы на пять минут. Способом доказать… кому? Самому себе? Что он может справиться? Или, наоборот, что он уже сломлен? Он не стал ни с кем советоваться — стыд и страх осуждения были сильнее. Он просто в один из дней, когда напряжение достигло пика, свернул по дороге из школы не домой и не к Джисону. Он брёл по незнакомым улицам, пока не нашёл то, что искал — неприметный, полуподпольный магазинчик с затемнёнными витринами, где, как он слышал от старшеклассников, не спрашивают паспорт. Теперь он стоял в безлюдном переулке, в тени гаража, и смотрел на то, что держал в руках. Гладкая пачка с каким-то непонятным названием, и дешёвая, одноразовая зажигалка с изображением гоночной машины. Предметы из другого мира, где взрослые «расслабляются» вот таким ядовитым, горьким дымом. Он потрогал пачку пальцами. Она была прохладной и скользкой. В груди клокотала смесь отвращения к себе, дикого любопытства и душащей тревоги, от которой он и пытался сбежать. Он не был уверен, что закурит прямо сейчас, может, просто подержит в руках. Просто почувствует эту иллюзию контроля, эту опасную игру во взрослость, которая, как ему наивно казалось, могла стать щитом от всех его детских страхов. Он стоял, зажав в ладони это своё маленькое, глупое, отчаянно тайное оружие против самого себя, и не знал, что делать дальше. А в голове гудели только два чувства: острый, жгучий стыд и тупая, изматывающая надежда, что, может быть, этот горький дым действительно сможет наконец-то заглушить тот внутренний вой, который не стихал уже много недель.

***

Сигареты оказались просто ужасными на вкус. Горькими, едкими, вызывающими мгновенный, неконтролируемый кашель, который рвал горло и заставлял глаза слезиться. Феликс не знал, дело в том, что они были дешёвыми, купленными в подворотне, или все сигареты такие. Но после пары неуверенных, отчаянных затяжек, от которых закружилась голова и во рту осталось противное, химическое послевкусие, осознание пришло ясное и беспощадное: это не решение. Это тупик. Он стоял, сплюнув в сторону, вытирая слёзы с глаз, и смотрел на почти целую пачку в своей руке. Вся эта тайная, «взрослая» эпопея длилась меньше пяти минут и закончилась полным фиаско. Никакого расслабления, только гадкий вкус, тошнота и ещё более острый приступ стыда за собственную глупость. «Врут в фильмах», — с горькой усмешкой подумал он и, не раздумывая, швырнул пачку в ближайшую переполненную мусорку, и дешёвая зажигалка полетела следом. Он почувствовал странное облегчение — не от никотина, а от того, что избавился от этого доказательства своей слабости. Домой он вернулся довольно рано, даже не подумав о том, что горьковато-сладкий, въедливый запах дыма успел пропитать волосы и ткань его школьной куртки. Он был слишком поглощён разочарованием в себе и тупой, остаточной тошнотой, чтобы заметить такой пустяк. А вот Чан, который в тот день работал дома, заметил сразу. Феликс прошёл в прихожую, снял кроссовки и направился к лестнице, надеясь успеть принять душ до ужина и смыть с себя все следы неудачного эксперимента, но не успел он сделать и трёх шагов по коридору, как Чан вышел из кухни. Он что-то нёс в руках, но остановился, и его нос невольно дрогнул. Его взгляд, сначала рассеянный, стал острым и пристальным. Он не сказал ничего. Просто медленно обошёл Феликса, и его выражение лица из нейтрального превратилось в озадаченное, а затем — в напряжённо-серьёзное. — Феликс, — произнёс он наконец, и в его голосе не было гнева, но была тяжёлая нота, которая всегда предшествовала важным разговорам. Он подошёл ближе, осторожно, как будто боялся спугнуть. — Подожди секунду. Феликс замер, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Чан встал прямо перед ним, его глаза внимательно изучали лицо сына, а затем мягко, но неотвратимо, опустились на воротник его куртки. — От тебя… очень специфически пахнет, — сказал Чан тихо, и это было не обвинение, а констатация тревожного факта. Его взгляд поднялся и встретился с сыном. Вопрос в его глазах был ясен: «Что случилось? И почему ты пахнешь табаком?» Феликс потупился. Все попытки скрыть, сделать вид, что ничего не было, разбились в прах об этот простой, бытовой детектор — отцовское обоняние. И теперь ему предстояло не просто признаться в глупости. Ему предстояло объяснить, почему он дошёл до такого отчаянного, жалкого шага. А это было куда страшнее. Феликс не смотрел на Чана. Его взгляд был прикован к узору на паркете, но он видел не деревянные плитки, а те самые лица за забором, тот жадный взгляд матери. Воздух в коридоре казался густым и невыносимым, пропитанным и его позором, и этим въедливым запахом провала. — Я не могу… — голос его сорвался, прозвучав хрипло и неестественно. Он сглотнул ком в горле. — Не могу отпустить. Ту… ситуацию. Он сделал паузу, пытаясь собрать в кучу разрозненные, острые обломки своих страхов. — Всё время кажется, что они где-то рядом. Что они вернутся. И… заберут, — последнее слово он выдохнул почти шёпотом, как будто боялся, что оно материализуется, если произнести его громко. — Или Чонина. Или… я не знаю. Просто придут и всё испортят всё, что у нас есть. Он хлюпнул носом, грубо вытерев его тыльной стороной ладони, но слёзы упрямо наворачивались на глаза, делая мир расплывчатым. Чан стоял неподвижно, не перебивая, не пытаясь обнять. Он просто слушал. Его молчание было тяжёлым, но не осуждающим. — И этих мыслей… — Феликс махнул рукой перед лицом, как будто отмахиваясь от роя невидимых ос. — Их стало так много в голове. Целый день. Каждый день. Я уже… не справляюсь, и просто хочу, чтобы они ушли. Хоть на минуту, чтобы в голове было тихо. Он замолчал, переводя дух. Признание в своей слабости, в том, что он не справляется, жгло изнутри сильнее, чем тот проклятый дым. — И я… — он снова потупился, его щёки пылали от стыда. — Я подумал, что… сигареты. В фильмах все говорят, что расслабляют. Думал, может, поможет. Заглушит хоть немного. Он посмотрел на свои руки, будто до сих пор видел в них ту пачку. — Но это… такая дрянь, — вырвалось у него с искренним, почти детским отвращением. — Противно. Горько. Я сделал пару затяжек и… и всё выкинул в мусорку. Это вообще не работает. Просто воняет. Он закончил и замер, ожидая. Ожидая разочарования в глазах Чана. Ожидая упрёка в глупости, лекции о вреде, может, даже гнева за то, что скрывал, за то, что пошёл на такой риск. Но Чан лишь глубоко вздохнул. Этот вздох был полон не гнева, а огромной, уставшей печали и… понимания. Он сделал шаг вперёд и, наконец, положил руку на плечо Феликса. Его прикосновение было твёрдым и тёплым. — Феликс, — сказал он тихо. — Спасибо, что сказал. Спасибо, что выкинул. Он не стал комментировать глупость поступка. Он оценил главное — честность и тот факт, что эксперимент был мгновенно прекращён. — Эти мысли… они не уйдут по мановению волшебной палочки, и уж точно не уйдут от дыма. Но знаешь что? Их не обязательно нести одному. — Чан посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде была непоколебимая уверенность. — Мы с Минхо тут как раз для того, чтобы помогать их нести. Или гнать прочь. Вместе. Есть способы лучше. Намного лучше. И мы поможем тебе их найти. Он не обещал, что страх исчезнет. Он предлагал инструменты и свою поддержку. Феликс кивнул, снова хлюпнув носом, но теперь в его глазах, помимо стыда и страха, появилась крошечная, робкая надежда. Может быть, и правда не нужно было пытаться тушить пожар в душе горьким дымом. Может быть, достаточно было просто позвать на помощь тех, кто всегда приходил с настоящим огнетушителем.

***

В тот день Чан превратился в главного по ликвидации последствий. Он действовал быстро, тихо и с подлинно отцовской смекалкой. Пока Феликс стоял под душем, отскребая с кожи и волос не только грязь, но и призрачный шлейф своего провала, Чан собрал всю одежду — куртку, футболку, даже носки, и запустил стирку на интенсивный режим с тройной порцией кондиционера. Потом проветрил коридор и прихожую. Когда Феликс, красный от горячей воды и смущения, вышел в ванную в полотенце, Чан уже ждал его с чистым комплектом одежды. — Иди, посиди на кухне, выпей чаю, — сказал он деловито. — А потом, на всякий случай, ещё разок. Мало ли. Феликс покорно кивнул. Пока он пил чай, Чан, присев рядом, сказал уже более серьёзно, но с лёгкой, снимающей напряжение улыбкой: — Слушай, о нашем сегодняшнем… сапёрном подвиге — строго между нами. Если Минхо учует хоть намёк, он нам с тобой головы открутит, а после будет лично подвозить и забирать тебя из школы на розовом велосипеде с корзинкой до самого твоего выпускного. И, возможно, института. Феликс невольно хихикнул, представив себе мрачного, строгого Минхо на розовом велосипеде. Но мысленно пообещал себе никогда не проверять, шутит Чан или нет. Он и так был на волосок от всеобщего позора. Вечером, когда Минхо вернулся со студии, в доме уже пахло только ужином и свежевыстиранным бельём. Однако Минхо, с его обострённым чутьем вошёл на кухню и на секунду замер. Его нос слегка дрогнул. Он медленно обвёл взглядом комнату, потом перевёл его на Чана, который невинно помешивал суп, и на Феликса, уткнувшегося в учебник с видом человека, погружённого в высшую математику. Минхо ничего не сказал. Он лишь приподнял одну бровь, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то между подозрением и усталой догадливостью. Он сделал шаг в сторону стола, явно собираясь начать допрос с пристрастием. Но тут, как по волшебству, в кухню влетел Чонин с громким воплем о том, что Шелби, кажется, снова пытается сбежать из аквариума, и только папа Минхо может провести «спасательную операцию». Минхо вздохнул, бросил последний, многозначительный взгляд на своих двух тихих сообщников, которые старательно избегали его глаз, и ушёл разбираться с черепашьим бунтом. Как только он скрылся за дверью, Чан и Феликс встретились взглядами. Они не сказали ни слова. Просто переглянулись с тем понимающим, слегка виноватым, но сплочённым выражением, какое бывает у партизан, успешно спрятавших рацию от врага. Угроза миновала, а тайна была сохранена. И Феликс, глядя на спокойное, слегка улыбающееся лицо Чана, почувствовал, что его огромный, дурацкий провал не рассорил их, а наоборот, создал какую-то новую, странную, мужскую связь. Связь, построенную на совместном сокрытии глупости от слишком бдительного второго отца. И в этом была своя, тёплая и немного смешная, безопасность.