По правилам нашего дома

Феликс медленно привыкал к новой жизни. Куда медленнее, чем Чонин, который уже считал себя полноправным королём нового дома, а Минхо и Чан лишь поощряли это, с серьёзными лицами выслушивая его указы и принимая в дар воображаемые сокровища. Этим августовским вечером подросток вылез только к ужину, до этого засев с конструктором — паровоз наконец обретал свои очертания, и процесс затягивал его всё глубже, заставляя забывать о времени. Чонин и Минхо уже были на кухне — малыш, стоя на табуретке, деловито раскладывал салфетки, пока Минхо помешивал что-то в кастрюле, изредка бросая короткие указания своему маленькому помощнику. А вот Чан только вернулся домой, и в его руках, помимо спортивной сумки, был какой-то плотный бумажный конверт. — Что это? — спросил Феликс, когда Чан положил конверт на обеденный стол. — Сюрприз, — Чан улыбнулся краешком губ, скидывая сумку на стул. — Решил наконец распечатать. Всё руки не доходили. Минхо, вытирая руки полотенцем, подошёл ближе, и Чан раскрыл конверт. На стол веером рассыпались фотографии — глянцевые, с белыми полями, пахнущие типографской краской и летом. Феликс замер. Это были кадры, сделанные за последние недели. Вот они в парке — Чонин на плечах у Чана, а сам Феликс стоит чуть поодаль, но на лице уже нет той привычной настороженности, только удивление, пойманное объективом. Вот первая сборка паровоза: их руки — его, маленькие, с обкусанными ногтями, и Чана, большие и уверенные — рядом над грудой деталей. Он листал дальше, и с каждой фотографией что-то внутри него сжималось и разжималось одновременно. Вот пикник на заднем дворе. Чонин, перемазанный арбузным соком, хохочет, а Феликс сидит рядом и улыбается — по-настоящему, не сдерживаясь, и этот момент, застывший на бумаге, кажется ему чужим, будто он смотрит на какого-то другого мальчика. Вот их поход в зоопарк. Минхо держит Чонина у вольера с сурикатами, а Феликс застыл у стекла, прижавшись к нему ладонью, и в его глазах — детский, незамутнённый восторг, который он сам за собой давно не замечал. Вот вечер в гостиной, снятый, кажется, украдкой: они с Чонином уснули на диване после долгой игры, и малыш привалился к его плечу, а его собственная рука обнимает брата, защищая даже во сне. Фотографий было много. Десятки. И почти на всех — они. Он и Чонин. Иногда по отдельности, но чаще вместе. Чан, Минхо появлялись реже, будто сознательно уступая место в кадре, отходя в тень объектива. — Тут... нас больше, — выдохнул Феликс, и его голос прозвучал глухо, неуверенно. — Мы и так друг на друга каждый день смотрим, — пожал плечами Минхо, и в его тоне не было ничего особенного, лишь спокойная констатация факта. — А вот то, как вы растёте, хочется запомнить. Чан, стоявший у него за спиной, мягко положил руку на плечо. — Можешь выбрать что-то для себя, — сказал он. — Что захочешь для своей комнаты. А что-то мы повесим в рамки. Остальное — в альбомы, чтобы через десять лет пересматривать и спорить, кто где был смешнее. Чонин, услышав про альбомы, тут же завопил, что хочет «вот эту, где я как супергерой», и потянулся к фотографии, где он висел на турнике, вцепившись в перекладину обеими руками и отчаянно болтая ногами. Феликс смотрел на снимки, разложенные на столе, и чувствовал, как в груди разливается странное, непривычное тепло. Это были не просто картинки. Это были доказательства того, что это лето — настоящее. Что он был частью чего-то. Что его заметили, запечатлели, сохранили на память. Не как обузу. Не как приложение к младшему брату. А как часть целого. Как кого-то, на кого стоило тратить плёнку. Он медленно вытащил из общей стопки один снимок, где они с Чаном собирали паровоз. И ещё один — пикник, где он смеётся. — Эти можно мне? — спросил он тихо, всё ещё не до конца веря, что имеет право просить. — Они все твои, — ответил Минхо, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то мягкое, почти незаметное. — Выбирай любые. И давай ужинать, пока всё не остыло. Чонин уже тянул Чана за руку к столу, требуя свою порцию, а Феликс ещё несколько секунд стоял над фотографиями, бережно держа в руках два маленьких бумажных прямоугольника. «Нас больше», — повторил он про себя, уже не с удивлением, а с каким-то робким, зарождающимся чувством. Возможно, так и должно быть. Возможно, это и значит — быть семьёй.