Пиролиз

Флинсу нравятся яркие и блестящие вещи. Сверкающие всеми цветами радуги камни, которые породила земля в своих недрах, вложив всю любовь и заботу тектонических плит. Древние монеты, на первый взгляд бесполезные и однотонные, но стоит бережно стереть слой прилипшей грязи — и их переливающаяся поверхность поведает целую историю народов, когда-то державших эти монеты между пальцев. Голод, войны, рассвет и культура — всё сопровождалось звоном монет. Иногда это окаменелости, кусочки костей, покрытые минералами, или опавшие чешуйки более крупных существ, продолжающие отражать лучи солнца. Флинса всегда тянуло к чему-то красивому и яркому: поймать, схватить в своих ладонях и удержать. Такова природа фейри — не притупившиеся инстинкты за годы жизни среди людского рода в людском обличии. Но хотя бы здесь, в эпицентре цивилизации на холодном острове, этим желаниям удалось придать приемлемую форму. И среди людей распространилась любовь к коллекционированию и собирательству. Вот только люди всё ещё держали свои желания в рамках хобби, редко переступая границу. Когда Флинс видит что-то необычное, блестящее, единственное в своём роде, тяжело удержаться. Приходится приложить всю свою выдержку и выученное у людей терпение. И это успешно удавалось на протяжении нескольких сотен лет: отвлечься, принять своё поражение и найти новый источник интереса, который можно положить в коробочку ко всем остальным. Но потом Флинс встречает Варку. Рыцаря ордена, прибывшего из чуждой земли, пышущего силой, решительностью и сверкающего незабываемой улыбкой. Его навыки боя острее тесака, который он таскает на плече, а слава о нём длиннее чека, который он оставляет в алкогольном баре вместе со своими рыцарями. От него пахнет свободой. Смех вскрывает чужие сердца лучше ключей, а решительность способна разрушить правила этого мира. А глаза — такие невиданно яркие, переливающиеся оттенком летнего чистого неба. Варка — это сверкающий изумруд в серой массе смертных, и Флинсу так тяжело отказать себе в том, чтобы его получить. И ещё хуже становится, когда он понимает, что не может. Забыть. Перестать хотеть. Перестать тянуться, каждый раз с удивлением обнаруживая себя напротив мотеля, где остановились магистр и его отряд. Заставить себя сделать шаг назад и развернуться сложнее, чем ежедневные битвы с Дикой Охотой и прощания с товарищами, готовыми покинуть этот мир. Ведь оба — часть его обыденной человеческой жизни. Желание, толкающее его к магистру, относится к другой части его жизни, более древней, дикой, настоящей. То же стремление, что у людей — к мягкому, тёплому и безопасному. Но Флинс всё ещё находит в себе силы держаться в рамках общественной морали и городских приличий. Кто знает, какие слухи поползут о нём, стоит горожанам увидеть ратника, стоящего посреди ночи и по несколько часов смотрящего в чужое тёмное окно. И это если вспомнить уже подпорченную репутацию Флинса одним конкретным недавним убийством и одной конкретной подменой образов. Да, правда вскрыта, Грешник отправлен восвояси, совесть Флинса чиста, но недоверие не восполняется просто так. Теперь это открытая рана, которой понадобится время, чтобы зажить. Люди на удивление злопамятны для своих коротких жизней и неизменно по-детски наивны. Так что, несмотря на бунтующие инстинкты и не пропадающий зуд под кожей, Флинсу удаётся успешно влезть в шкуру миролюбивого светоносца-ратника. Главное — не задерживаться слишком долго рядом с отрядами рыцарей, не искать каждый раз среди них знакомые светлые пряди и не вслушиваться с надеждой в галдёж голосов, лишь бы услышать тот самый смех. Что сложно, когда Варка сам ищет компанию конкретного светоносца, направляясь в его сторону, как мотылёк, завидевший свет в темноте. Флинс умеет поддерживать светскую беседу и находить правильные поводы для вежливого удаления, но и он сам — глупец, оказывающийся в плену чужого очарования и собственных желаний. Каждый разговор, каждая встреча становились всё дольше, а неестественное, давно забытое желание разгоралось только сильнее. Всё, что осталось Флинсу в качестве последнего и крайнего метода, — пресекать эти встречи на корню. Что он успешно проделывал последнюю неделю. Грубый, неаккуратный срез, но столь необходимый. Часть этого неидеального плана — не задерживаться в городе дольше положенного. Чем ближе к сумеркам, тем лучше. И в этот раз, только закончив обменивать монеты на новые инструменты для починки маяка, Флинс разворачивается, готовый исчезнуть за пределами города поспешным шагом, когда неожиданный удар в спину заставляет его пошатнуться. Флинс оборачивается. За ним — широко раскрытые глаза и съехавшая набок шапка. Рыцарская форма и эмблема на груди узнаются сразу, как и характерный запах дальних ветров и душистых одуванчиков, прилипший к молодой светлой коже. — Чем же я могу помочь уважаемому гостю и рыцарю Фавония? — в привычной вежливой манере интересуется Флинс. С рыцарями Фавония у него выстроились крайне доверительные отношения, и не только из-за удачных сражений бок о бок перед лицом беснующейся Дикой Охоты. Прибывшие из далёких земель воины открыто сотрудничали со светоносцами, не боялись грязной работы и чистосердечно отрабатывали свой рыцарский статус. — Господин Флинс, извините, что так внезапно и грубо, но я так боялся вас упустить! — Мальчишка — юный воин, чьи руки уже покрыты затянувшимися шрамами, а глаза потеряли беспечный блеск. Парень, явно наслышанный об испорченной молвой репутации Флинса, вытягивается в струнку, нервно сжимая пальцы. — Нет нужды извиняться, — Флинс старается звучать как можно более миролюбиво. — Говори, что случилось? — Да, да, извините. Моё имя Фредерик, сэр, — мельтешит на месте мальчишка, прежде чем собраться. — Господин Флинс, нам нужна ваша помощь. Это магистр Варка. Внимание Флинса сразу обостряется, реакция отточена. Даже огонь в фонаре перестаёт дрожать и вспыхивает жаром вместе со светом жёлтых глаз. — Что произошло? — не спрашивает, а требует Флинс, невольно делая шаг вперёд. — Он в порядке? Это Дикая Охота? Грешник? Он не должен так напирать, но чужая встревоженность вместе с произнесённым именем — не лучшее предзнаменование. Ведь имя «Варка» может принести за собой многое: как благую, так и тревожную весть, как невольную улыбку на губах, так и обеспокоенно сведённые брови. — Нет, нет, это не силы Бездны и не наш противник, — лицо мальчишки кривится, будто сама попытка объяснить доставляет головную боль. — Но хочу заверить, что наш магистр в полном порядке и, как мне известно, опасность ему не угрожает. Одно упоминание Варки сбивает с Флинса всю привычную спесь, и уже юной душе приходится успокаивать такого старика, как он. Светоносец виновато откашливается и благодарно кивает, давая оруженосцу продолжить. — Согласитесь ли вы пройти со мной туда, где нас не смогут услышать посторонние? — неожиданно вполголоса предлагает юноша. — Это не то, что стоит обсуждать на улице. На фоне произошедшей совсем недавно смуты подобные слова звучат подозрительно, но Флинс всё равно соглашается. Даже если перед ним Грешник в чужой личине, не стоит разоблачать его у всех на виду посреди оживлённой улицы. Отвести в сторону и перевести всё внимание только на себя — лучшее решение. — Если ты считаешь нужным, веди. Оруженосец неловко улыбается, нервно оглядывается и твёрдым шагом направляется в хорошо знакомую Флинсу сторону. Конечно, мальчишка ведёт его к «Флагману» — место, столь любимое как местными работягами, так и заморскими гостями. Рыцари из Мондштадта питали немалую любовь к плеску алкоголя и звону кружек, и характер их командира играл в этом едва ли не первостепенную роль. Не можешь найти бравых бойцов за пределами города или на их спальных местах — лови в царстве веселья и лишней вольности. Спустя несколько минут они уже внутри. Запах прошедшего веселья и высказанных в беспамятстве мыслей всё ещё витает в воздухе, а раскиданные то тут, то там пустые бутылки и прочий мусор подтверждают закончившееся застолье. Всё, что оставалось, — уставший бармен и работники, исправно вычищающие следы и последствия. Флинсу нужно всего несколько секунд, чтобы оценить обстановку. Варки здесь точно нет, а его запах, едва уловимый след, смешивается с чем-то кислым. Оруженосец тянет ратника дальше, к одной из приватных комнат, которую использовали для личных встреч или задушевного общения. За приоткрытой дверью Флинса встречает орава перепуганных глаз. Все вместе, собравшиеся в кучу парни и девушки в характерной форме оруженосцев, больше походили на загнанных в угол щенков, оставленных без присмотра. И все как один поворачивают головы к Флинсу, стоит ему переступить порог. — И это лучшее, кого ты смог найти?! — шипит на Фредерика девушка, делая шаг вперёд и дёргая сопровождавшего Флинса оруженосца к себе. — Поверь мне, Эдели. Господин Кирилл Чудомирович Флинс однажды пришёл к нам на помощь, и он в хороших отношениях с магистром Варкой. Он точно поможет! — Уважаемые молодые люди, прошу не пытаться предугадать будущее, — Флинс мягко вклинивается в чужой разговор, вновь собирая всеобщее внимание. — Сколько бы я ни хотел оказаться полезен и соответствовать вашим ожиданиям, сперва мне нужны детали сложившейся проблемы. Лишь тогда я смогу оценить уровень своих сил и компетентность в вопросе. Как мне успели сообщить, это связано с Варкой? Оруженосцы переглядываются, а девушка делает неуверенный шаг назад, не отрывая настороженный взгляд от гостя. — Не бойтесь, что бы здесь ни произошло, я обещаю, что не буду судить. И если понадобится, навсегда оставлю полученную информацию в пределах этих стен, — пытается подбодрить молодых Флинс, предлагая в обмен добродушную улыбку. Спустя секунды переглядываний и перешёптываний чужая оборона ломается. Слова текут рекой — то наперебой, то смешиваясь в общую историю. — Магистр Варка он… Сегодня он вернулся с обхода раньше, чем обычно, и решил скоротать вечер в этом баре. Мы должны были праздновать успешное выполнение разведки и наши успехи в бою, но всё зашло слишком далеко. Обычно это не проблема, у магистра хорошая переносимость алкоголя, но в последнее время он пьёт больше положенного. И в этот раз тоже. В какой-то момент магистр словно забыл о чём-то, встал и пошёл прочь из бара. Мы пытались вернуть его обратно, но он отказывался и просто не замечал наших попыток. Пока он не… — Пока он? — Пока он не оказался на пороге «Тёмной Луны». И не зашёл внутрь. Несколько секунд Флинс замирает, накинув на себя загадочную молчаливую вуаль, прикрыв глаза и постукивая пальцем по краю стола. От оруженосцев едва ли пахнет алкоголем. Их взгляды ясны, щёки пылают от волнения, а слова чисты и правдивы — всё сказанное сходится к простому факту. — Варка зашёл в бордель, — заключает Флинс, наблюдая, как взгляды всех тут же разлетаются по комнате испуганным роем, — и не вернулся. — Да-да, так и есть, — кивает Эдели, делая шаг вперёд и гневно упираясь кулаками в бока. — Магистр Варка всегда такой, особенно под влиянием алкоголя: слишком своеволен и ветрен. Мы только отвлеклись, а он уже за порогом! Мы пытались кричать, но бесполезно! Представшая перед глазами картина перепуганной оравы зелёных оруженосцев, бегающих перед порогом борделя, как утята, потерявшие мать, — малость комична, и Флинсу приходится спрятать улыбку за воротом плаща. Ради приличия и уважения к представшей ситуации и чужой смелости. — Позвольте мне проявить прямолинейность, но почему вы просто не зашли следом внутрь? — Господин Флинс, нам всем здесь нет восемнадцати, — чеканит Фредерик, словно объясняет самую простую истину. — Наш кодекс рыцарства не позволяет оруженосцам пускаться в разврат и своевольничать до наступления совершеннолетия. Да и охранники этого заведения прогнали нас прочь в ту же секунду, как мы оказались рядом с дверью. Для Флинса позволение подросткам развивать пристрастие к алкоголю, но ограничение их от телесных утех — двуликая позиция далёких земель, но он здесь не для того, чтобы судить. — Извиняюсь за свою недальновидность, мне действительно стоило догадаться, — признаёт Флинс, кивая и перебирая в голове все полученные факты. Картина наконец начала складываться. — Если я не ошибаюсь, вы хотите, чтобы я отправился в бордель, отыскал там Варку и вызволил его, пока он не совершит действий, о которых потом пожалеет? Все оруженосцы кивают как один. Совсем недавно в отчаянии, теперь они светятся неприкрытой надеждой, словно Флинс уже несёт на плечах их потерянного магистра. Столько веры в того, кого последние несколько недель обходит стороной половина жителей города. — Я очень тронут вашей верой в мою надёжность и не посмею отказать в столь сложной ситуации, но перед этим у меня остался один вопрос. Разве делами взрослых не должны заниматься другие взрослые? Флинс, конечно, имеет в виду оставшихся рыцарей, прибывших в Нод-Край вместе с Варкой. Всё же отряд магистра состоял не только из юнцов, но и из матёрых воинов. Оруженосцы же — новое пополнение в общих рядах войны. Другими словами, те, кого Варка подобрал во время своего путешествия по Тейвату: из тёмных мокрых улиц, разрушенных лагерей, старых храмов забытых богов. Несчастные девушки и юноши, не милованные судьбой и оставленные умирать на её обочине, которых всякий другой прошёл бы мимо. Варка не смог. Подобрал, накормил, обогрел и дал каждому в руки новую цель в жизни вместе с обязательным сводом правил, обозначенных кодексом рыцаря. Неудивительно, что юнцы столь сильно пекутся о магистре, но не смеют пойти наперекор его глупым пьяным выходкам. — Светоносцы запросили помощь старших рыцарей для патрулирования северных границ и зачистки оставшихся следов Дикой Охоты. Их патруль должен вернуться к утру, — старательно объясняет Фредерик, и вместе с его словами Флинс действительно припоминает полученные недавно отчёты и короткие письма, переданные от Илуги, с планами устроить массовую зачистку северных берегов острова. Почти рутинная, проверенная тактика, но после смерти Сосия даже с этим могли возникнуть заминки. Помощь опытных воинов издалека — разумное решение. Ждать до восхода солнца и прибытия старших — второе по разумности решение, но оруженосцы явно не хотели рисковать. Как работающие и обучающиеся под крылом Варки, они из первых рук знали, что в пылу алкоголя этого бравого воина больше всего тянуло на опрометчивые решения — обязательно с последствиями, достойными пересказывания в байках следующие несколько лет. — Хорошо, это всё, что мне нужно знать, — заключает Флинс, кивнув. — Прошу вас больше ни о чём не беспокоиться и доверить оставшуюся работу мне. Обещаю вернуть Варку в целости и сохранности. Взгляды оруженосцев оживают, и между рядами проносится звонкое перешёптывание. Кто-то из толпы воодушевлённо выкрикивает: — Давайте мы вас проводим! — В этом нет необходимости, уважаемые молодые воины. Я знаю этот город как свои пять пальцев, и добраться до «Тёмной Луны» не составит труда. Флинс поворачивается и направляется к выходу, но, заслышав зеркальный топот множества ног позади, резко разворачивается и нависает высокой тенью над оруженосцами. Конечно, те сразу попытались двинуться за ним следом. Варка взрастил в юнцах прекрасное чувство героизма, но не научил их отделять его от глупости. — Разве я не советовал вам вернуться в свои комнаты? Уже поздно, молодому людскому организму нужно придерживаться правильного режима дня, и уж точно не плутать по тёмным улицам около заведений с сомнительной репутацией. Или хотите, чтобы я и вас каждого проводил до кровати? Мигнувший свет в комнате, скользнувшие по полу тени и завывание ветра в щелях сыграли свою театральную роль. Оруженосцы, вздрогнув и переглянувшись, всё же согласно кивают. Под пристальным взглядом ратника они поспешно собирают вещи и ретируются из бара в сторону мотеля, где последние несколько месяцев снимал комнаты их отряд. Фредерик, замыкающий колонну, задерживается на несколько секунд. — Спасибо вам большое, господин. Я прослежу, чтобы все вернулись по комнатам, — шепчет парень одними губами и, кивнув на прощание, исчезает с остальными за поворотом. Прислушавшись к отдаляющимся шагам и затихающему бормотанию юнцов, Флинс негромко вздыхает. О планах вернуться к маяку пораньше можно забыть. Что происходило слишком часто с тех пор, как в рутинный порядок жизни Флинса, отлаженный как часы на протяжении последних нескольких лет, так настойчиво встроился один конкретный магистр. А знакомы они всего несколько месяцев. Окажись на его месте кто-то другой, Флинс так же помог бы. Вот только это ложь. Взрослые люди имеют полное право самостоятельно распоряжаться своим свободным временем и отвечать за совершённые ошибки. Правда в том, что мысль о Варке, заглянувшем в бордель, вызывает за грудью Флинса раздражающий зуд, подобный застрявшей между рёбер занозе.

***

Путешествие до заветной «Тёмной Луны» — дело десяти минут. Излюбленное место одиноких сердец и неозвученных желаний не просто так располагалось в лёгкой доступности от улочки с выпивкой. Работницы в облегчённых платьях с идеально подчёркнутыми фигурами пираньями поджидали за поворотом тех, у кого заплетались языки и подкашивались ноги. Не сбежать, не отказать: отыграй красивую па — и будущие клиенты сами с радостью упадут в подготовленные объятия. Хотя среди местных работников существовало негласное правило завлекать в свои сети только новоприбывших, не успевших как следует обосноваться, или тех, кто заглядывал в город мимоходом. Конечно, двери с радостью открыты и для старых клиентов, но только по их собственной воле, а не из-за игры подведённых тушью глаз. Варка прекрасно подходил под оба критерия — прибывший не так давно в Нод-Край и явно не скрывающий свои планы отправиться дальше. Но, как знал Флинс, раньше магистр никогда не проявлял интереса к подобным заведениям. В несколько общих ночных прогулок по городу, когда Варка и Флинс вдвоём проходили мимо заветных вывесок борделя, магистр даже глазом не вёл в их сторону, полностью игнорируя красочное содержимое. Действительно ли дело было только в алкоголе? Списать человеческую глупость на действие дурманящего напитка легко, но желания не рождаются в момент первого глотка. На яркой неоново-фиолетовой вывеске изображена девушка нескромного вида, покачивающаяся на луне и задорно свесившая ножку. Характерная одежда жрицы и использование образа священного небесного светила точно вызывали не одно возмущение особо фанатичных служителей с острова Хийсий. Только миролюбивый взгляд и крепкие кулаки нынешнего Голоса Лунного Гимна сдерживали, если не внезапный поджог этого места, то его спокойное существование вне постоянных междоусобиц и травли. Госпожа Лаума как всегда оставалась лучшим примером для подражания. Отсутствие привычных обольстительниц у главного входа указывало на особую загруженность заведения в эту ночь. Использовались все свободные руки. Для Флинса же это была возможность проникнуть внутрь без лишнего внимания и преград. Пока перед парадной дверью не вырастает широкое в плечах тело с крепко сжатыми кулаками и взглядом сверху вниз. Охранник — лучший представитель фразы «стена мышц», и только своим видом отгонял проблемы обратно в темноту города. Мужчина оценивающе оглядывает нового посетителя, на что Флинс разводит руки, демонстрируя отсутствие оружия, кроме собственной обаятельной улыбки. Бугай явно не впечатлён. Не задав лишних вопросов, он просто отходит в сторону, пропуская Флинса внутрь. — Я обещаю не создавать проблем, — Флинс с благодарностью кивает и изящно заскакивает внутрь. То, что его пустили без лишних вопросов, уже чудо. Так повелось, что светоносцев на пороге борделя не жаловали. Слоняющиеся по подворотням зеваки провожают Флинса взглядом. Оставалось надеяться, что рядом не окажется других коллег-ратников, ведь от этого пятна и волны слухов о посещении смердящего местечка придётся отмываться ещё дольше, чем от обвинения в убийстве. Внутри борделя неожиданно тепло. Мягкий свет ламп обрамляет окружение в тёплые тона, пушистые ковры и диваны придают комнате ощущение пышности, а полупрозрачная дымка расползается по полу подобно фате. Пахнет сочетанием дешёвых духов, кальяна и человеческого пота, от которого Флинс невольно морщит нос и утыкается в ворот своего плаща. Обычно он не реагирует столь остро на резкие запахи и аромат человеческой нужды. Может, дело в закрытости помещения от внешнего мира. А может, в том, что его внутреннее чутьё уже пытается найти в этой какофонии ароматов след Варки. Девушка на стойке регистрации оживляется, заслышав прибытие посетителя по звону колокольчика над дверью. Она надевает маску загадочной кокетки и поспешно откидывает сигарету в припрятанную банку. Но, стоит их взглядам встретиться, она мнётся, потеряв весь прежний профессионализм, с открытым удивлением осматривая гостя. — Святая луна, господин Флинс, какой сюрприз, — напевает девушка, поспешно вернув лицу пришитую улыбку и облокотившись открытым декольте на стойку. — Хоть ратники — гости для наших стен нередкие, увидеть вас на пороге дома ублажений я точно не ожидала до скончания времён. — Уж поверьте, я удивлён своему внезапному появлению здесь так же, как и вы, — кивает головой Флинс и подходит ближе к стойке. Рядом с девушкой — ещё более стойкий запах дыма и мятной травы, используемой для долгого бодрствования и избавления от сна. Плохо скрытые подводкой мешки под глазами — ещё одно подтверждение. — Итак, чем же мы можем вам помочь, уважаемый светоносец? От заходящих к нам говорливых торговцев я не раз слышала, что вы любите коллекционировать монеты, но, поверьте, в нашем распоряжении вы найдёте немало других ярких экземпляров, которые привлекут ваш взгляд. — Благодарю за интерес к моему… хобби, — сдержанно отвечает Флинс, опираясь локтем на стойку и чуть наклоняясь ближе, чтобы разговор не разнёсся по залу. Голос его ровный, с лёгкой ноткой иронии, но без осуждения. — Но сегодня я здесь не за новыми сокровищами. Я ищу одного человека. Рыцаря из Мондштадта. Высокий и светловолосый. Он зашёл сюда недавно, под хмельком, наверное. Не видели? Девушка растерянно моргает, но быстро берёт себя в руки. Она выпрямляется, поправляя локон, и окидывает Флинса оценивающим взглядом — не как клиента, а как источник возможных проблем. — О, вы о магистре Варке? Конечно, видела. Такой заметный гость не каждый день заглядывает. — Она усмехается, но в глазах мелькает что-то хитрое, словно она проверяет, насколько Флинс серьёзен. — Он был… в приподнятом настроении, скажем так. Заказал выпить, поболтал с парой наших, а потом ушёл наверх с одной из девушек. Или с парнем? Подождите, дайте вспомнить… А вы, значит, его друг? Или партнёр? — с хитрецой шепчет она, словно доверяя тайну между ними двумя. — Мы в этих стенах не судим, знаете ли. Флинс чувствует, как внутри что-то сжимается — не ревность, нет, скорее беспокойство. Варка навеселе мог наговорить глупостей или, хуже, ввязаться в историю. Но он не подаёт виду, просто качает головой с лёгким смешком, чтобы разрядить атмосферу. — Скорее друг, да. Не хочу, чтобы он к утру проснулся с головной болью и сожалениями. Можете подсказать, где он? Я не задержусь, только заберу его и уйду. Без шума, без проблем. Девушка колеблется, постукивая ногтем по стойке, и оглядывается через плечо, будто проверяя, не слушает ли кто. В зале тихо — приглушённый смех из-за штор, шорох тканей, но ничего тревожного. — Ладно, вы выглядите… надёжно. И не как те, кто любит устраивать сцены. — Она понижает голос. — Он в комнате на втором этаже, номер семь. С Эммой, нашей рыженькой. Но если он занят… ну, вы понимаете, не врывайтесь просто так, а то охрана не обрадуется. Может, подождёте тут внизу? Выпьете чего-нибудь? У нас есть отличный травяной чай, без алкоголя. Или… если передумаете насчёт наших «экземпляров», дайте знать. Есть один парень, который как раз в вашем вкусе — тоже светлые волосы и голубые глаза. Флинс улыбается шире, но качает головой, отстраняясь от стойки. — Спасибо, но чай подождёт. Я буду аккуратен. И насчёт вкусов… поверьте, мои пристрастия остаются при монетах и камнях. Кивнув на прощание, Флинс ныряет в коридор и направляется к лестнице. Сразу улавливает знакомый след: одуванчики, ветер, смешанный с алкоголем. Варка где-то здесь, близко, и Флинс без задней мысли, как ищейка, следует за ним. Проходя мимо общественных комнат, прикрытых шторами, а не дверями, Флинс невольно скользит по ним взглядом и чутьём. Женский смех смешивается с мужским, дыхание сбивается на тихий стон, тела танцуют в приглушённом свете. Шелест ткани приглушает игру завлекающей флейты, что плывёт из главного зала словно дым от кальяна. Атмосфера здесь густая, как сироп: воздух пропитан смесью сладких благовоний, мускуса и лёгкой кислинкой вина, разлитого по бокалам. Тёплый свет масляных ламп и хрустальных люстр отбрасывает золотистые блики на голые стены, пытающиеся с позором укрыться узорами роз и рисунками лунных фаз. Это создавало иллюзию роскоши, под которой скрывалась усталость ночной жизни. Это место — как лабиринт желаний, где каждый поворот обещает что-то запретное, а на деле просто уводит глубже в паутину. Несколько любопытных работников на втором этаже выглядывают из раздевалки, провожая светоносца оценивающим взглядом, но Флинс лишь вежливо уступает им дорогу, не обращая внимания на кокетливые смешки и подмигивания. Их кожа переливается блёстками, глаза горят поддельными камнями, красиво, но знающие коллекционеры знают их настоящую цену. Нужная дверь в конце коридора. Номер комнаты нарисован особой краской, светящейся голубым в полутьме, что облегчает поиски и навевает дешёвую таинственность. Флинс невольно задерживается на пороге, полностью останавливая собственное дыхание и прислушиваясь к происходящему по ту сторону. Женский смех, мужской, как песни завлекающих в чащу пёстрых птиц, и знакомый бас, смешанные вместе. Голоса приглушены, уловить нить разговора невозможно, но Варка там точно не скучает, развлекая своими балладами скучающие умы. Успокоив огонь в фонаре, висящем на поясе, Флинс бегло ударяет костяшками по двери. Голоса замолкают. Нечёткое бормотание сменяется топотом голых ног и щелчком замка. Из приоткрытой щели во Флинса впиваются глаза, подведённые острой, но уже смазанной подводкой, и застоялый запах пота, алкоголя и людского веселья. Девушка с рыжими взлохмаченными волосами и россыпью веснушек на открытых плечах и шее оценивающе осматривает новоприбывшего. На ней только лёгкий халат и чарующие золотые подвески. Флинс дарит ей добродушную улыбку, стараясь расположить к себе, хоть его внешний вид и, тем более, свежая репутация никогда этому не способствовали. — Добрый вечер, милый господин светоносец, — произносит девушка, приоткрывая дверь чуть шире, но не настолько, чтобы Флинс мог заглянуть внутрь. Её голос сладкий, как мёд, с лёгкой хрипотцой от смеха и дыма, но она не теряет оценочной остроты, точно узнав характерное обмундирование и висящий на поясе фонарь. — Чем могу помочь? Если вы ищете компанию, то, боюсь, я сейчас занята. Но в зале внизу полно свободных красавиц, готовых уделить вам внимание. — Меня зовут Флинс, и я здесь не за вашим обществом, хотя оно, без сомнения, очаровательно. — Он говорит с той же вежливой манерой, что и всегда, но с выделенной настойчивостью. — Я ищу своего друга, магистра Варку, и я слышал, что он с вами в этой комнате. Не могли бы вы позвать его? Или позволить мне войти на минутку? Обещаю, я не причиню хлопот, просто хочу убедиться, что с ним всё в порядке. — Эмма, что так долго? Что-то серьёзное или у нас новые сверхурочные клиенты? — Ещё один голос, мужской, доносится из комнаты, и его ленивые и подтрунивающие нотки невольно заставляют Флинса напрячься. Следом приглушённый смех Варки — он что-то бормочет, видимо, сам с собой или с бутылкой. — Многоуважаемый светоносец хочет узнать, как дела у магистра из Мондштадта. Такой настойчивый, аж завидно, видимо, нам двоим опытным работникам придётся потесниться. — Флинс? — Как на крючок, на знакомое имя цепляется Варка. — Кирилл, какими ветрами занесло? Заходи, давай, не стой в дверях, как статуя! Эмма, впусти его, он свой. Негромко фыркнув, Эмма отходит в сторону и открывает дверь. Внутри — мягкая, обволакивающая полутьма и густой, застоялый запах человеческих тел. Стены и потолок небольшой комнаты укрыты дешёвыми коврами, а в центре — королевского размера кровать, способная поместить на себе целый уставший батальон. На низком прикроватном столике раскиданы полупустые бутылки вместе с гроздьями фруктов. Тона насыщенного вина и едва подрагивающие свечи создавали соответствующую пьянящую атмосферу. Варка — в самом центре внимания, подушек и опустошённых бутылок, как ему и положено. Растрёпанный, раскрасневшийся, с расстёгнутой нараспашку рубашкой. Вереница следов от помады танцует на его шее и ключицах, но это единственное доказательство хоть какой-то прошедшей близости. Заглядываться на Варку в таком состоянии, на его обнажённую кожу, беспечный блеск в глазах, выточенный в полутьме рельеф мышц, опасно и очень заманчиво. Всё это место, комната, бордель, пропахший улей разврата и похоти, и если вдыхать его слишком долго, он, как яд, проберётся под кожу. Флинс косит взгляд. Рядом с Варкой на полу, прислонившись спиной к чужой ноге, расположился молодой мужчина в столь же лёгких одеяниях, как и каждый уважающий себя работник. В его руке бокал с вином, на губах приветливая улыбка и неприкрытый вопрос. У него тёмные, как вороное крыло, волосы, бледная кожа и тонкие руки, идеально контрастирующие с пылкой натурой девушки, уже прикрывшей дверь и вернувшейся на своё место на кровати. Варка всегда любил контрасты и не чурался брать всё и сразу. Флинс ощущает себя словно не в своей тарелке под этими взглядами, будто ожидающими, что он поскользнётся на ровном месте. — Хэй, Флинс, рад тебя видеть! Заходи. Тебя то найти невозможно, то ты меня в любой дыре выследишь. — Варка хлопает ладонью по краю кровати, приглашая сесть, его голос гремит с той же беззаботной силой, что и на поле боя, но теперь размягчённый хмелем. Улыбка расцветает на его лице, обнажая белые зубы, и глаза — эти проклятые глаза цвета летнего неба — искрятся, словно отражают невидимые звёзды. — Эмма, налей ему чего-нибудь. Эмма, устроившаяся на подушках ближе к Варке, нарочито хихикает и послушно тянется за припрятанной бутылкой с вином и наполняет свободный бокал до краёв. Каждая потраченная капля точно с утра войдёт в общий счёт, но деньги и алкоголь — не главное искушение этого места. — Благодарю, но в этом нет необходимости, я прибыл сюда с совершенно другой целью, — мягко отвечает Флинс, делая шаг вперёд, но не садясь. Он остаётся стоять, чтобы сохранить дистанцию, чтобы не поддаться искушению опуститься в эту трясину подушек и ароматов. Фонарь на поясе тихо потрескивает, огонь внутри дрожит, отзываясь на его внутреннее напряжение. — Варка, я тоже рад видеть тебя в… здравии, но боюсь, ты позволяешь себе здесь слишком многое. Твои оруженосцы беспокоятся о тебе. Всю ночь на ушах стояли, перевернули бар с ног на голову и даже прибежали ко мне за помощью. И я не могу не разделить их волнения, видя тебя здесь в таком состоянии, — голос сквозит предательской дрожью. Флинс старается звучать стойко, отстранённо, но в словах просачивается слишком много личного. Он не так хорош в игре на публике, когда воздух дрожит от сладости, приятного запаха ветра, этих открытых участков кожи, облюбованных другими. Варка смеётся — громко, заразительно, и этот звук эхом отдаётся в груди Флинса. Он машет рукой, отмахиваясь от чужих слов, как от назойливой мухи. — Оруженосцы? Эти щенки? Ха, они вечно суют нос не в своё дело. Я им сказал: «Идите спать, дети, папочка сам разберётся». А они, видать, решили, что я пропаду в бездне разврата. — Он подмигивает Эмме, которая протягивает ему бокал, и делает глоток, не отрывая глаз от Флинса. — Но ты-то, приятель, зачем ввязался? Ты не из тех, кто шастает по таким местам. Или… — его взгляд становится хитрым, пронизывающим, — садись, расскажи. Эмма и Эмиль — отличные слушатели. И не только. Рука Эммы играючи проводит по мужской шее, очерчивая старые шрамы, парень в ногах закидывает голову на чужое колено, заглядывая в лицо рыцаря над собой. Флинс чувствует, как зуд под кожей усиливается — инстинкт, древний и неукротимый, шепчет: «Возьми. Удержи. Сделай своим». Варка сидит так близко, и Флинс представляет, каково это — стереть эти следы помады, отполировать эту кожу до блеска, спрятать в своём маяке, где никто не тронет. Но он давит это желание, как давил сотни раз до этого. Он уже давно не дикий огонь, блуждающий по снегам и завлекающий путников. Человеческие правила, человеческие рамки. Но здесь, в этой полутьме, в этой маленькой, сжимающейся с каждой секундой комнате борделя, так далёкой от внешнего правильного мира, так легко забыть о всех пройденных веках, всех навязанных нормах. Просто сделать шаг вперёд, попасть в подготовленный капкан и раствориться. — Боюсь, сейчас не самое подходящее время для разговоров. Поверьте, я с радостью поделюсь очередной своей историей, но не в стенах борделя и не в присутствии посторонних ушей, — Флинс старается звучать неприступно. — Ладно, как хочешь. Не хочу, чтобы ты думал, будто я полный идиот, но дай мне пять минут. Это ненадолго, только закончу историю и потушу любопытство замечательных слушателей. После я весь твой. Эмма щурится, ухмылка Эмиля становится острее, словно они видят что-то недоступное всем остальным. В полутьме они похожи на обвившихся вокруг магистра змей-искусителей, чьи глаза поблёскивают, а мягкие губы скрывают острые клыки. Но всё это лишь глупые поверья, оба молодых человека просто исполняют свои обязанности и роли, полученные в обмен на надёжную зарплату и хоть какую-то веру в будущее. Флинс как никто другой должен знать распространённую мудрость об обложках, книгах и скрытых на листах целых историях. На самом деле, пока ни первый, ни второй не касаются кожи своего клиента, Флинс их почти не замечает. Его обзор внимания катастрофически сужен до голодного волка, перед которым положили только-только освежеванный кусок мяса. Тёплое. Ароматное и такое аппетитное. Как и у дикого зверя, зубы Флинса тоже зудят от желания укусить. И, может, поэтому Флинс даёт слабину — и для себя, и для Варки, — устало кивая и соглашаясь. А ведь должен был схватить магистра за шкирку и выволочь прочь, как и всякий ответственный взрослый, несущий слишком много слоёв ожиданий на своих плечах. Пять минут растягиваются. Варка продолжает свою историю — что-то о далёких ветрах, о долгих дорогах, о битвах, затмевающих небеса, и это то ли бравада, то ли пьяная честность. Его слова теперь прерываются смехом, коротким, хриплым, когда Эмма скользит пальцами по его плечу, поправляя ворот рубашки. Эмиль, с другой стороны, подливает вина в бокалы, и каждый раз, когда он наклоняется, его рука «случайно» касается колена Варки, а взгляд смотрит на Флинса. Эмма и Эмиль двигаются синхронно, точно зная своего зрителя. Они знают, как отвлечь, заставить забыть о прошлых словах и обещаниях. Варка не сопротивляется. Напротив, он отзывается, его рука ложится на талию Эммы, притягивая её ближе, а вторая — хлопает Эмиля по спине, как старого друга. Смех раздаётся снова с нотками хрипотцы, и воздух в комнате густеет, пропитываясь не только дымом свечей, но и чем-то более плотским. Флинс молчит. Его глаза следят за каждым движением: как палец Эммы чертит узор на груди Варки, как Эмиль приподнимается, чтобы прошептать что-то магистру. Варка кивает, и его голубые глаза на миг встречаются со взглядом Флинса, полные веселья и притаившихся под волнующейся поверхностью неозвученных вопросов. — Господин светоносец, вы так тихо стоите в стороне. — Эмма бросает взгляд на Флинса через плечо, её губы изгибаются в улыбке. — Неужели наши истории вас не трогают? Или… вы предпочитаете смотреть? Флинс предпочитает брать. Хватать и сжимать с силой, пока когти не прорвутся через ложную человеческую кожу и не оставят заметные следы. Флинс любит поглощать, окружая всем своим огненным существом со всех сторон, заменяя воздух и воду. Схватить, пометить, испепелить. Сладкий танец, естественный порядок вещей и требований, где слова — мишура, а сдержанность — мешающие стены. Но сейчас всё, что себе позволяет Флинс, — это смотреть. Оказывается, это может быть не менее увлекательно. Когда желанный плод очищают от кожуры чужие, искусные руки, делая каждый разрез с профессиональной точностью, сердцевина сочится особенно густым и ароматным соком. Флинс прекрасно осознаёт, что больше не контролирует ни ситуацию, ни себя, ни намерения Варки. Пока есть возможность, лучшее, что остаётся для Флинса, — принять самое разумное и трезвое решение из всех возможных. — Уважаемые Эмма и Эмиль, я крайне ценю ваше участие и профессионализм, — голос Флинса режет атмосферу острее ножа, и воздух словно резко холодеет. Он не двигается, но под светом разгорающегося фонаря тень светоносца растёт массивной, сгорбившейся фигурой. — Но теперь я должен просить вас удалиться и оставить господина Варку и меня один на один. Больше в вашем присутствии мы не нуждаемся. Для большего убеждения Флинс протягивает им из кармана мешок с монетами. Он должен был потратить их на обмундирование, но уже как-то всё равно. Эмиль и Эмма переглядываются. Вся их прежняя игра и веселье испаряются, но они едва ли выглядят побеждёнными или испуганными. Поспешно, но слаженно они поднимаются, собирают вещи и только потом тянутся к протянутым деньгам. Эмма подмигивает, Эмиль не перестаёт улыбаться, но оба исчезают без лишнего шума и ненужных комментариев. Дверь захлопывается со звоном железных ворот и обещанием, что теперь их точно никто не побеспокоит. Когда Варка вновь тянется губами к стеклянной кромке бутылки, Флинс, переступая через раскиданные подушки и маленький столик, перехватывает бутылку за горлышко и мягко оттягивает на себя. Их пальцы складываются друг на друга, и даже через перчатки Флинс ощущает чужой жар. Теперь они ещё ближе, чем раньше, Флинс нависает над магистром, встав между его широко расставленными ногами и склонившись над мужчиной тяжёлой гротескной тенью. Всколыхнувшийся свет в его фонаре обостряет черты, удлиняет пальцы и руки, придаёт потусторонние тени под глазами. Его образ пугает простодушных обывателей и заплутавших путников. Варка же неотрывно смотрит на него с необычной ясностью, пробивающейся через хмельной туман. Его пальцы сами разжимаются, и Флинс мягко вытягивает бутылку на себя. Обволакивающий теперь конец горлышка запах и следы чужих губ делают содержимое ещё более привлекательным для взбудораженного фейри. Флинс едва успевает отдать себе отчёт, делая поспешный глоток, не уверенный, за чьим вкусом он невольно гонится. Когда они одни, кажется, и последние границы рушатся. Те самые, которые Флинс так упорно строил все последние недели между собой и Варкой. Он ведь так старался замерять себя и окружающих, подводя по линеечке. Флинс знал чужое расписание, чужой распорядок дня, получал свежую информацию и всегда был в курсе дел. Не подходил слишком близко, избегая душевных разговоров и слишком долгих посиделок за барной стойкой, но и не отдалялся далеко, чтобы всегда быть в ближайшей доступности. Достаточно, всего этого было достаточно на несколько недель для поддержания им привычного, профессионального режима общения. И так быстро, всего за одну ночь, за одну маленькую комнату толстая преграда разбилась со звуком тонкого стекла. Словно это и вовсе не случайность, а чей-то ответный, идеально спланированный план. Флинс прекрасно знал о способностях Варки искусно играть случаями и фактами, но Флинс никогда не ожидал оказаться не просто пешкой, а королевой противника, выведенной из задних рядов на открытый удар. — Варка, Варка, что же ты делаешь, — слова рокочут из самого нутра, не касаясь голосовых связок. Флинс даже не шевелит губами. Он и не дышал — зачем притворяться человеком, когда они наконец одни? — Всего-то хорошо провожу время в сладкой компании и чудных напитках. Разве можно меня в этом упрекнуть? — Варка свободно пожимает плечами, и рубашка с готовностью ещё больше сползает вниз. Наблюдать за этим слаще, чем за каплей свежей, только пущенной крови. Терпеть чужую игру в невинность и беспечную наглость уже нет сил. Откинув бутылку в сторону, Флинс движется вперёд, забирается на кровать и нависает над Варкой, смело и нагло занимая место над чужим оголённым животом. С такого расстояния легче всего дотянуться и наконец-то стереть розовый след чужой помады. Флинс и не замечает собственное довольное урчание и таяние призрачного света в глазах, когда отпечаток губ исчезает прочь. Простой жест, а ощущается как наконец-то отодрать толстую пиявку или избавиться от раздражающего налёта поверх прекрасного самоцвета. Как жаль, что чужие сальные пальцы уже успели оставить и другие следы. Придётся хорошо поработать, чтобы очистить от раздражающих отпечатков. Варка остаётся на месте, только откинулся чуть глубже в подушки. Его расстёгнутая рубашка окончательно сползла с одного плеча, обнажив рельеф мышц и старый шрам, тянущийся от ключицы к груди. Ухмылка ни на секунду не ослабевает, она словно приветствует чужую смелость, провоцирует на каждый новый шаг вперёд и дальше. Приравнивать только Флинса к хищнику — ошибочное суждение. Они одни, в плену собственных взглядов и танцующих теней. Огонь внутри фонаря в нетерпении ударяется о стеклянные стенки, словно желая вырваться из заточения и наброситься на ближайшего человека. Пламя — настоящее; молодой человек, завернутый в тёмные одеяния и касающийся пальцами чужой горячей кожи, — необходимая ложь. — Напиваешься до беспамятства, пугаешь своих оруженосцев, тратишь все свои деньги и порядочность в стенах борделя, игнорируешь моё здравомыслие и открыто провоцируешь, — методично перечисляет Флинс, в вспышке огня растворяя тёмные перчатки. Так, без преграды, легче чувствовать движение живой крови под кожей. — Всего-то проверяю, как далеко мне придётся зайти, чтобы наконец-то заставить тебя выйти из тени, — выдыхает Варка, ластящейся кошкой подставляя шею под чужое касание. И смотрит в ответ, не отрываясь. Он выглядит настолько раскрепощённым и свободным, что Флинс невольно представляет, как погружает когти глубже и срывает чужую кожу, слой за слоем. Варка ведь ему это позволит и даже не отстранится, а если попытается сбежать — не сможет, некуда. — Пытаешься укусить больше, чем способен проглотить? Таких называют глупцами, а только потом — победителями, — рука Флинса украдкой спускается ниже, очертив линию ключиц, задевает шрамы, задерживается на массивной, поднимающейся вверх-вниз груди. Флинс движется ниже, где ладонь ложится на обнажённый живот, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. — Да пусть меня назовут хоть первым, хоть вторым, меня никогда не интересовало чужое мнение, ты же знаешь, — отмахивается Варка. Его ладони хватаются за подол чужого тёмного плаща и тянут, украдкой забираются под плотную ткань, находя путь к чужой талии. Разница в размере, чужая сила, то, как Варка легко обхватывает Флинса только одной ладонью, ощущается электрическим контрастом. — Но ведь этот риск стоил того. — Не хочешь поделиться деталями своего плана? — с лживой мягкостью интересуется Флинс, прищурившись. — Пришлось ли тебе подкупить бордель, Эмиля и Эмму? — Зачем? Это место просто оказалось самым расхваленным, а его работники — действительно прекрасные собеседники и мастера своего дела. У меня не было цели спать с ними, только развеяться и переждать. Клюнет ли один конкретный светоносец на оставленные хлебные крошки. Если нет — у меня хорошая компания, если да… — Голос Варки становится тише, дыхание учащается, и он давлением на талию тянет Флинса вниз, на себя, заставляя того опуститься полностью и вплотную. Их тела соприкасаются, трутся через грубую ткань и разгорячённую кожу, и тепло Варки обволакивает и тянет магнитом. Огонь в фонаре вспыхивает беззвучным воплем, озаряя пространство комнаты призрачным, голубоватым светом. Тени вытягиваются гротескными силуэтами на стенах и потолке. — Оруженосцев тоже подговорил? — уточняет Флинс, его голос низкий, с ноткой подозрения, но без осуждения. Он наклоняется ещё ближе, губы скользят по щеке Варки, оставляя невесомый след и ощущая покалывание от чужой недельной щетины. Только первая проба. Свободная рука Флинса нетерпеливо погружается в светлые волосы магистра, пальцы сжимаются, требовательно откидывая голову Варки назад, обнажая угол челюсти так, что теперь отчётливо видно биение сонных артерий. Флинс не может устоять — проводит носом по коже, вдыхая глубже. У него так невыносимо чешутся клыки, что приходится прикусить собственную щёку и проглотить дрожь. Эти простые беспечные разговоры на пустые темы, будто ничего не происходит и они не танцуют на лезвии ножа, — последнее упоминание о необходимости придерживаться человечности. И Флинс хватается за них из последних сил. — Оруженосцы? — со смешком переспрашивает Варка. — Ты про мою преданную свору, которая язык не умеет держать за зубами, а лает больше, чем кусает? Я им лишнего слова не сказал, только упомянул тебя несколько раз подряд за последнюю неделю. Слушают и запоминают они хорошо. Хотя бы в этой части чужой истории Флинс был уверен с самого начала. В потерянных и испуганных юнцах не было запаха лжи. — Тебе стоит извиниться перед ними, когда мы закончим. — Значит, закончим не скоро? Глаза Варки искрятся, полные триумфа и желания. Он обхватывает кончики прядей волос, упавших с плеч Флинса и светящихся бледным светом. Бережно перебирает между пальцами. Даже не пытается потянуть в ответ, и это Флинс тот, кто наклонится ближе. Их губы парят друг над другом, и Флинс ловит каждый чужой вздох. — И ты не попытаешься вновь сбежать от меня, спрятавшись за своими идеальными отговорками и долгом службы светоносца? — Вторая рука Варки смело, в такт словам, скользит под рубашку Флинса, задирая ткань. Пальцы, грубые, покрытые мозолями и потёртостями, проходят по выступающим рёбрам, и Варка слегка царапает надломленными ногтями — лёгкий, провокационный жест, заставляющий Флинса зарычать и напрячься, надавив кончиками когтей в ответ. — Туше. — А теперь даже не пытаешься этого скрыть. Нет у вас, фейри, ни стыда, ни совести. Ты бы пожалел моё человеческое старческое сердце и не издевался над ним. — Тебе едва сорок, — ворчит Флинс, невольно подмечая следы, оставленные временем на чужом лице. Морщины, ожоги, шрамы и несколько настойчивых седых волосков. Неумолимое изменение и течение бытия, и люди почему-то либо стыдились этого, либо находили отпечатки жизни некрасивыми. Какое ошибочное суждение в глазах векового, почти никогда не меняющегося под действием внешних сил существа. — И совсем недавно ты хвалился, что находишься в самом расцвете сил и молодости, обещая расправиться с целой бочкой вина. Не преувеличивай, рыцарь. — Видишь ли, у людей всё зависит от ситуации и случая. Варка вздыхает, прерывая не успевшую начаться байку, и смеётся тихо, но искренне. Его тело под вниманием Флинса расслабляется, а рука, забравшаяся под одежду, с прежним интересом изучает новые, ранее невиданные территории. Скользит вниз, по спине, и как-то боязливо сжимает ткань, не решаясь от неё избавиться. Поёрзав, Варка устраивается удобнее среди подушек и под прижавших его к кровати чужих бёдер. Выражение его лица меняется: улыбка тускнеет, в глазах, через пьяную дымку, пробивается знакомая, пронизывающая серьёзность. Он кладёт руку на грудь Флинса, не отталкивая, но создавая устойчивое расстояние между ними. Это первое замедление в их неуклонном, катастрофическом сближении. Варка хочет убедиться, что слова дойдут. — Но я говорю серьёзно. Не делай так больше. Не игнорируй меня и не оставляй в неведении. Ты же взрослый, а мы должны решать наши проблемы разговорами и действиями. Не бегством в тени или за стены маяка. Чужие слова острее ножа, точнее попавшей в самое ядро стрелы. Прижимают к неудобной правде и истинной причине, отправившей их двоих в этот затянувшийся, неудобный танец. Решение Флинса нарастить дистанцию между ними и сделать вид, словно это какой-то пустяк, не требующий объяснений и внимания. Обычное изменение погоды. Так и должно быть. Флинс замирает, а его глаза горят жёлтым в полумраке. Он чувствует укол — не боли, а чего-то близкого к вине, смешанной с древним инстинктом самосохранения. Варка смотрит на него открыто, без осуждения, но с той решимостью, которая всегда заставляла Флинса вспоминать, почему этот рыцарь так сиял среди серой массы смертных. Щёлкнув зубами, Флинс стягивает себя ниже, пока не садится на уровне чужого таза. Так удобнее опустить голову и прижаться лбом к плечу мужчины, вдыхая знакомый запах — ветер, полевые травы, смешанные с присущим человеческому телу теплом. Пальцы Флинса сжимаются на чужой рубашке, комкая ткань, как будто это поможет собраться с мыслями. Он никогда не был силён в выражении собственных чувств, особенно тех, что так отличались от человеческих — для многих из них в чужом языке даже не было слов и понятий. Долгие годы научили Флинса мимикрировать и прятаться, но открываться каждый раз — борьба, подобная сдиранию кожи. — Варка, я… Я всегда хотел только лучше и надеялся, что смогу решить проблему до того, как она доберётся до тебя, вот только… — Вот только ты на самом деле очень плохой актёр, — прерывает чужой скомканный монолог магистр. — Поверь, Волчий лорд незаметнее проберётся в бар, чем ты сможешь исчезнуть из наших встреч или стоять под окном моей комнаты каждую вторую ночь. Говорит как бьёт, без предупреждения и подготовки, но Флинс заслужил. Он и не видит больше смысла прятаться и увиливать, особенно когда то, от чего он так старательно бежал, теперь лежит распростёртым под ним на кровати, как самый извращённый, навеянный желаниями сон. — Я не сбегу, — шепчет Флинс, и это звучит грубее, чем он планировал, на грани клокочущего рычания. — Не оставлю, но если ты снова устроишь подобный спектакль… — он не договаривает. Цепляется острыми зубами за чужую нижнюю губу в предупреждающем укусе. Варка вздыхает, не в силах сдержать улыбку, и без капли волнения проводит большим пальцем по линии нижней челюсти Флинса. Ведёт дальше, бережно собирая локоны у виска и цепляя их за ухо. — Если ты снова попытаешься прятаться от меня, просто приду и выбью дверь ногой. Без зрителей и предупреждений. — Я жду, — Флинс снова целует его, поверхностно, кусая губы, но не двигаясь глубже, всё с той же ненасытностью. Задерживается, будто запечатывая невысказанное обещание прямо на коже, и очерчивает последнюю границу между ними. Флинс подрагивает от нетерпения и голода. Варка отвечает ему разгорячённой кожей и прямолинейной твёрдостью, упирающейся Флинсу между ягодиц. Они зашли уже так далеко, и больше нет смысла сдерживаться. Флинс больше и не может, но он хочет, чтобы Варка знал. Последствия собственного выбора и их из глупых потаканий собственным желаниям. Пальцы Флинса, уже больше когти зверя, впиваются в широкие плечи с новой силой, рывком вжимая чужое тело в кровать. Тянут ткань рубашки вниз и прочь, не взирая на рвущиеся нити и возможные дыры. Под когтями на коже остаются заманчивые красные линии, на поверхности которых собирается красная роса. — Варка. Я не человеческий любовник. Я не нежная дева и не сдержанный мужчина. Я буду брать. Жадно. Без остановки. И я не потерплю других претендентов и желающих. — Флинсу всё ещё удаётся проговаривать слова чётко, неторопливо, не срываясь, хотя его пламя в фонаре уже похоже на огненную бестию, заключённую в стеклянной клетке. — Я буду помечать тебя снова и снова, пока на каждой пяди твоей кожи не останется моего следа. Эта оболочка — ложь. Когда мы перейдём границу, то, что ты увидишь, едва ли можно назвать людским. Вслед словам Флинс покрывает чужую шею и плечи укусами, следами, холодными ожогами, что обжигают кожу куда сильнее любого пламени. От них точно останутся пятна. К концу ночи они будут цвести магическим клеймом. Каждую новую каплю крови, собирающуюся от чрезмерного желания и силы, Флинс жадно цепляет кончиком языка. Слизывает и глотает, слишком ненасытный, слишком жадный и безмерно довольный тем, что больше не надо прятаться и сдерживаться. Каждый стон Варки, каждый вздох — это дань, которую он наконец-то вправе собрать. Варка с придыханием покрывается дрожью, закидывает голову назад. Его горло, так привлекательно выступающий кадык и линия трахеи — дуга покорности и вызова. Дыхание прерывисто, но в голосе — сталь. — Я… и не надеялся на ручного зверя, — Варка выдыхает, и его пальцы проходят сквозь сияющую призрачную дымку, струящуюся от тела Флинса. Прежний облик Флинса подрагивает, мигает, словно всколыхнувшаяся рябь на воде, из-под которой нечто другое, настоящее пытается проскользнуть на поверхность. Моргни, прищурься, и едва ли человек. — Ты испугаешься, — не то спрашивает, не то констатирует факт Флинс. — Позволь мне решить самостоятельно, бояться тебя или желать, — дерзко скалится Варка, решительно обхватывая подолы чужой тёмной одежды, срывая её ответно прочь. Ткань формы ратника беспрепятственно рассеивается всполохами дыма под прикосновениями чужих пальцев. — Чтобы это ни сулило, я хочу знать, поэтому не сдерживайся, не бойся и покажи мне. Жалеть, звать тебя замуж или просить второе свидание я буду уже утром. Слова, что слаще песни соловья. Уверенность, что слепит ярче солнца. — Ищешь ты свою погибель или моего полного падения? Флинс урчит, не отрываясь от исследования чужой кожи. Как и обещано, каждого свободного сантиметра. Он покрывает её собственными прикосновениями, дыханием. Он голодно покусывает и посасывает, вытесняя следы чужих людей и чужого присутствия, ведь теперь всё его и только его на всю оставшуюся ночь. И даже после Флинс не сможет отпустить — это верная погибель. Нет смысла стесняться и прятаться от каждой поспешной мысли и желания, поэтому, когда под губами оказывается чужая, массивная грудь, так напряжённо поднимающаяся и опадающая то вверх, то вниз, Флинс прижимается к соскам с особым рвением. Обхватывает их сперва губами, а потом самыми кончиками зубов. С любопытством кусает, невольно представляя вкус красных, насыщенных ягод. Варка под ним вздрагивает, шипит и с предупреждением сжимает чужие волосы. Но не пытается отдёрнуть, наоборот, прижимает ближе. То, как заинтересованно подёргивается член Варки, Флинс прекрасно чувствует под собой. — Фейри, оказывается, любят кусаться, — подтрунивает Варка, и его голос неожиданно хриплый, сдавленный, словно весь накопившийся в комнате жар и тёмное марево стягивает его голосовые связки. Он смотрит сверху вниз, часто моргая от накатывающей на глаза влаги. Флинс довольно воркует. Не отвечает, продолжая терзать чужие соски, пока на них под языком не появляется знакомая солёность, а вид не становится желанным, напряжённым. Красные, едва приподнятые и такие чувствительные, что достаточно подуть сверху, чтобы вызвать дрожь массивного тела. Следы острых зубов, заметный, отчётливый ореол вокруг каждого — кольцевая метка. И даже этого мало. Флинс прижимается к грудным мышцам вновь, помечая их губами, сжимая их когтями, наслаждаясь упругостью и ответной силой под ними. Вместе с этим он едва покачивает бёдрами, проверяя давление члена, протекающим и натягивающим ткань штанов, твердо упирающимся между его голых ягодиц. Вся одежда Флинса уже давно испарилась. Только заветный фонарь продолжает лежать рядом на кровати, пульсируя в такт каждому вдоху, движению. Пламя уже давно покинуло свои оковы, сливаясь с человеческим образом Флинса. Вместе с этим огонь ленивыми хвостами тянется к коже человека, обхватывая руки, ластясь к талии и облизывая холодом кожу. Последняя преграда, разделяющая их, оставалась на самом Варке. Освободив чужую грудь из захвата, Флинс ловит взгляд магистра, пьяный, но больше не от алкоголя. Варка смотрит на него заворожённо, одновременно растерянно и пленённо. Где-то там, на дне чужого зрачка, в бликах пламени, Флинс может увидеть своё отражение. Знакомые черты: опадающие вниз водопадом волосы, бледная, мигающая светом кожа и струящиеся от его тела всполохи огня и голубых искр, растворяющие его прежние осязаемые границы. На губах хищный, голодный оскал, глаза — чистые провалы без зрачков. И всё же, когда Флинс демонстративно выпрямляется, вытягивается, подставляя под чужой взгляд своё тело в полной красе и наготе, дыхание Варки вновь сбивается, а взгляд ни на секунду не отрывается, с наслаждением пожирая каждый кусочек. Руки магистра ещё крепче вцепляются в бока фейри перед собой. Словно боясь, что он сейчас полностью рассеется, как дрогнувшая свеча. Не веря, что чужой образ перед ним реальный. Флинс с интересом и искренним любопытством наблюдает за реакцией. Пальцы Варки с почтением обводят рельеф мышц, разгоняют дымку и всполохи голубых искр. Надавливают и тянут, проверяя новую, почти призрачную консистенцию светящейся, холодящей плоти. Играючи, Флинс едва расслабляется, позволяя ладони Варки пройти через его тело, как через загустевший дым. Сдержать смех от испуганного полувскрика и широко раскрытых в неверие глаз сложно, но Флинс не даёт другому отстраниться, обхватывая чужое запястье собственным. — Чёрт, Флинс, ты не перестаёшь меня удивлять, — обеспокоенно переспрашивает магистр, растерянно моргая. Разница температур между их телами, горячего живого и холодного потустороннего, бодрит. Человеческая кожа покрывается мурашками, и Флинс ощущает это каждой составляющей себя. — Это ведь не больно? — Только чуть щекочет, — поясняет Флинс, наконец-то расслабляя захват и позволяя Варке высвободить руку. Магистр зачарованно окидывает восседающего над ним, облизывая сухие губы и убирая упавшую на глаза растрёпанную чёлку. Один очевидный вопрос скользит на его губах, пока Флинс занят растягиванием кожаного пояса и избавлением от уже надоевшей ткани штанов магистра. Будь его воля, давно бы просто сжёг. — Разве это нормально, что у тебя нет ничего между ног? Или это в порядке вещей для фейри? — Варка вопросительно смотрит на упомянутую часть тела ниже живота. — Нет, не пойми меня неправильно, я не сужу и не отказываюсь, мы прекрасно справимся и так, если на то пошло. Дерзко ухмыльнувшись, Флинс демонстративно покачивает тазом из стороны в сторону и шире растравляет бедра. — Моё тело всегда было лишь практичной необходимостью, я не воссоздавал то, в чём не было нужды. До этого момента. Так что если у тебя есть предпочтения, я готов подыграть. — Ты имеешь в виду…? — Чего ты желаешь, — томно воркует Флинс, подхватив руку магистра и целенаправленно заводя себе между ног. Там под прикосновения мозолистых пальцев его плоть податливо меняется, готовая трансформироваться. — Только скажи, моё тело с лёгкостью подстроится. Словно ошпаренный, Варка покрывается пунцовым от шеи до ушей, ярче, чем от алкоголя и настырных прикосновений. Руку он не отдергивает, но Флинс ощущает заинтересованное давление подушечек пальцев. — Флинс, меня никогда не волновало, женщина это или мужчина, если ты об этом. Делай всё, что пожелаешь, — без запинки, без единой задней мысли, Варка говорит так прямолинейно, словно зачитывает важный постулат о построении мира. Но взгляд его всё ещё там, между чужих расставленных бёдер, продолжает заинтересованно смотреть, ждать. Как столь открытая глупость и простота сочеталась со способностью строить целые стратегические планы? Флинс уже едва сдерживается, чтобы вновь не заткнуть этот громкий рот своим. Голос Варки срывается на полустон, когда Флинс одним движением стягивает штаны вместе с нижним бельём, освобождая теперь неприкрытое возбуждение. Сам Флинс замирает от вида чужого, горячего члена, глупо улыбаясь. Варка большой, и это было понятно по крупным габаритам мужчины ещё при первой встрече. Раньше Флинс старался не задерживать свой взгляд на уровне паха при повседневных встречах, но теперь он может пялиться, не прикрываясь. — Ну, как, наслаждаешься видом? — игриво интересуется Варка, точно довольный производимым впечатлением. — Могу сказать, что ты точно достойный экземпляр среди людей, — комментирует Флинс, проводя кончиками пальцев вдоль стоящего ствола и задерживаясь на самом кончике, где уже собралась новая капля влаги. Когти приподняты, чтобы не причинить вреда, но оставляют лёгкую дорожку из искр на тонкой чувствительной коже. — Мой глаз и в этот раз меня не обманул, стоило мне тебя заприметить. Флинс опускается ещё ниже, не разрывая зрительного контакта с застывшим в предвкушении Варкой. Челюсть рыцаря напряжена, а руки со всей силой сжимают ткань одеяла, сдерживая себя от поспешных и глупых решений. Он наслаждается каждой секундой, но так боится поторопить или попросить больше положенного, что это даже мило. Видимо, Флинс ошибался: не только его природа фейри желала этого мужчину до глубокой древней похоти и обладания. Это стоило похвалы и награды. Флинс покрывает поцелуями массивные бёдра, без сопротивления разводя ноги в стороны и настойчиво располагаясь между ними. Мякоть мышц приятно поддаётся под клыками, так что Флинс не выдерживает и оставляет несколько особенно трепетных укусов с внутренней стороны, ближе к ягодицам. Сверху, обязательно, похвальный поцелуй. Следы зубов зацветут на бёдрах яркими бутонами. Продолжая танец кожа к коже, Флинс поднимается выше, обратно к стоящему и изнывающему от прикосновения и внимания члену. Здесь запах особенно резкий, мускусный, но нисколько не отталкивающий. Только разжигающий аппетит. Будь Флинс человеком, у него бы начала собираться слюна, но вместо этого обостряются клыки и изо рта вырывается несколько всполохов пламени. Они не повредят, но приходится потратить несколько секунд, чтобы успокоиться. И только потом нырнуть вперёд, обхватывая член Варки сперва своими губами. Потом и глоткой. Флинс берёт всё и без запинки. Нет нужды в дыхании, нет рвотного рефлекса, только желание почувствовать ощущение чужой плоти, влаги и вкуса внутри себя. Варка вздрагивает так, словно его ударили током. Чертыхается, выдаёт несколько родных ругательств из Мондштадта и тяжело дышит через сжатые зубы. Каждую его дрожь, каждый прилив желания, сдерживаемое на грани движений бёдер, Флинс ощущает задней стенкой глотки. Натянутая струна. И он не может не улыбнуться, продвинувшись ещё вперёд, глубже, для лучшей демонстрации не забыв отыграться языком по напряжённой линии плоти. До самого конца, пока носом не упирается в грубые волосы на лобке. И замирает, давая рыцарю прийти в себя, отдышаться и задержаться на заветной, мучительной границе желаемого чуть подольше. — О, архонты, — Варка стонет, тянется рукой вниз к чужой голове, но замирает и вместо этого вцепляется в собственное бедро. На его светлых ресницах блестит влага, а искусанная грудь ходит ходуном вверх-вниз. Кажется, он бредит, язык и слова заплетаются хуже пьяного бреда. — Это покруче секса верхом в седле лошади, или того случая, когда вместо эля я выпил забродившую настойку шаманов Повелителей Ночного Ветра. Это, блять, холодно и жарко одновременно. Ещё чуть — и меня разорвёт. — Не очень вежливо припоминать свои прошлые похождения во время секса. Оставь истории до следующей общей попойки, — спокойно комментирует Флинс, но предупреждающе вдавливает когти в чужие бёдра, оставляя ярко-красные полосы. Для контраста сжимает горло вокруг головки, выбивая очередной стон. — Но ещё одно упоминание — и в ход пойдут зубы. Варка, хоть и находится на грани краха только от минета, смущённо хмурится. Оглядывается, а после растерянно смотрит вниз на Флинса, чей рот всё так же, очевидно, занят более важным. — Какого… Как ты можешь говорить, когда…? — Мне не нужны голосовые связки или рот, чтобы общаться, — объясняет Флинс, тем временем неторопливо играясь удлинившимся языком по выступающим венам и едва покачивая головой вверх-вниз. — Так что, хоть мой рот и занят, проблем в коммуникации не будет. — Это и самое сексуальное, и самое жуткое, что я слышал за эту ночь, — с губ Варки слетает напряжённый смех. Его кожа мокрая, волосы растрёпаны, а бёдра напряжённо сводятся вместе, заключая фейри в невольный капкан. — Флинс, мы только начали, а я уже на грани. Прости старика, я уже не на пике своей выдержки, которой мог похвастаться в первые годы… Да и после я не уверен, что смогу… Член во рту Флинса действительно пульсирует, словно готов вот-вот взорваться. — Я буду держать это в сведении и постараюсь обращаться крайне деликатно, — соглашается Флинс, снисходительно замедляя темп и напор. Ему самому нужно снова собраться с мыслями и волей, ведь тело в порыве близко к превращению в аморфный сгусток дикого пламени с когтями и пастью. Сколько бы Флинс ни желал отдаться собственной страсти, чужая, ответная, для него становится не менее важным якорем. — Но, Варка, так же, как ты разрешил не сдерживаться мне, это касается и тебя. Глаза Варки чуть расширяются, но он не отмахивается от чужого предложения. Только кивает. Его широкая ладонь сперва неуверенно, но отчётливо и бережно ложится на голову Флинса, разгоняя танцующие потоки пламени на кончиках ещё различаемых волос. Они выдерживают несколько секунд тишины, прежде чем Флинс вновь начинает двигаться. Сперва, обводя каждую линию члена плотно сжатыми губами, двигаясь вверх. Задерживается на головке, игриво лизнув её, прежде чем одним рывком вобрать всё до самого конца. Задержаться, чуть сильнее надавить горлом, и снова подняться. Варка помогает, подталкивая ладонью, но очень скоро сам нетерпеливо задаёт темп, вцепившись пальцами в чужой загривок, забывая о сдержанности. Это грубо, прямолинейно, но Флинс не испытывает ни капли дискомфорта, позволяя человеку отдаться в столь же пламенный пожар страсти и использовать его глотку в такт самого грязного желания. Ритм становится неряшливее, правильным. Флинс не забывает про язык, подыгрывает, пуская стон и дрожь через горло, обхватывает толстый член чуть плотнее. Недостаток лишь в том, что Флинс в своём истинном состоянии не способен вырабатывать влагу, слюну или какие-либо другие жидкости, необходимые для более гладкого скольжения, но член Варки пока справляется сам, покрывая горло фейри изнутри обильным предэякулятом. Для того, кто жаловался на возраст, очень неплохо. Отдаваясь чужой воле, Флинс продолжает внимательно следить за Варкой. За тем, как сводятся вместе его брови, мутнеет взгляд, из уголка рта стекает линия слюны, а губы жалостливо сражаются за каждый вздох и полустон. Когда гул чужой крови ощущается особенно громко, мышцы живота напрягаются, Флинс резко даёт заднюю. Вцепляется когтями в мышцы бёдер магистра до отрезвляющей боли, а сам замирает над самым кончиком члена, так, что даже рука магистра на его голове больше не может сдвинуть вперёд. Варка стонет раненным животным, откидываясь обратно на подушки. Пальцы растерянно сжимают чужие волосы, не находя прежней податливости. Ему нужно несколько секунд, чтобы вынырнуть из дымки похоти, в которой он неуклонно преследовал разрядку, а теперь грубо возвращён на сухой берег, остановленный на самой грани. — Мы ведь не можем закончить так быстро и на столь малом, — напевает Флинс над чужим разочарованием и обидой, игриво облизываясь и змеёй проскальзывая выше, оставляя на губах Варки утешительный поцелуй. А человек, такой жадный по своей природе, захватывает губы фейри своими зубами, кусая и притягивая ещё ближе к себе. Расстояние сокращается, пламя Флинса, отделяющееся от его кожи, облизывает щёки и скулы рыцаря, цепляется за щетину. Несколько искр соскальзывают с длинного языка, попадая и с шипением, как игристая конфета, растворяясь на чужом. Судя по тому, как фыркает Варка, едва ли больно. — Попадись я тебе в диких лесах, точно бы сгинул, — признаётся Варка, наконец-то восстановив дыхание. Его желание всё ещё очевидно, член напряжённо упирается в живот Флинса, но магистр не торопится продолжать. Вместо этого он заворожённо смотрит на Флинса, будто не может налюбоваться, поверить. На его бледной коже, во впадинах морщин и шрамов играют блики синего пламени. Глаза отражают правду и ложь яснее поверхности полной луны, и Флинс боится, что теперь навсегда подвластен его влиянию, даже если завтра утром его ждёт прямой отказ. Флинс не хочет думать об этом. Он хочет задержать это мгновение только для них двоих, для самого себя, до скончания тленных времён. Как жаль, что это невозможная глупость. Воспоминания — это всё, что останется. Убедившись, что биение пульса Варки хоть и ускорено, но не бежит обезумевшим галопом, Флинс, разделив последний поцелуй, уверенно забирается поверх мужчины, расставляя ноги и приподняв таз. Повиснув над напряжённым членом, обхватывает его ладонью и направляет между ног. Сейчас тело фейри, закручивающееся в вихрях пламени, особенно податливо и переменчиво, и Флинсу едва удаётся держаться за постоянную форму. Дальше будет только хуже, остатки человеческого облика могут и вовсе рассеяться, но он устал ждать. Желание поглотить и довести Варку до истощения, до желания и принадлежности — сильнее. И Флинс решительно садится, проталкивая весом и руками член Варки внутрь. Сопротивление ощутимо, нужная форма формируется не сразу, но тело Флинса с готовностью обхватывает горячую плоть со всех сторон цепким капканом. Облизывает, засасывает. И замирает, когда весь член полностью оказывается внутри. Он горячий. Варка неимоверно большой, горячий, влажный, и так хорошо растягивает Флинса изнутри, что тот не сдерживает глубокое воркование, проходящее сквозь всю его форму. Кончик члена точно упирается в уровень пупка, и Флинс восторженно замечает изменение цвета пламени и напряжение над ним. Флинс настолько сосредоточен на ощущении, на подрагивание члена внутри себя, на то, как он может уловить и обхватить каждую складку, каждую вену, собирающуюся каплю влаги, контролируя каждый миллиметр, что он не сразу замечает дыхание. Рваное, жалобное, и столь частое, словно человек под ним задыхается. — Флинс, твоего архонта, двигайся, начни двигаться, а иначе я сделаю это сам. Варка словно старается удержаться на плаву, ухватившись за поверхность холодной глыбы льда, но его пальцы предательски соскальзывают. А море, тёмная густая вода, цепко тянет его вниз. И Флинс точно не собирается его спасать. Он бережно обхватывает чужие пальцы своими собственными, направляет, крепко сцепляет, не давая шанса вырваться. И толкает его вниз. Прижимает к кровати под собой со всей силой, до скрипа дерева и выбитого полустона. Бёдра Варки подрагивают, стараясь получить хоть каплю желанного трения, задать ритм. Пальцы скребут по чужой расползающейся в локоны пламени коже, пока зубы кусают собственные раскрасневшиеся губы. Магистр плавится, не способный собрать себя, свою прежнюю расхваленную выдержку и рыцарскую стойкость, превращаясь в дрожащее месиво стонов и ругательств. Но своим же жаром, доведённым до кипения, он плавит Флинса изнутри. Оба доведены до предела столь малым и столь по-разному, но больше не могут оторваться друг от друга. Выдержав несколько секунд, пока взгляд Варки вновь становится хоть каплю осознанным, Флинс начинает двигаться. Сперва аккуратно, продолжая настраивать тело под чужую форму, просчитывая каждую ответную дрожь и прилив жара. Вверх, вниз, небольшая задержка, позволить члену приятно упереться в переднюю стенку, надавить на живот с внутренней стороны, и вновь приподняться. Так, чтобы задержать только головку, и резко уйти вниз. Это не столь идеально, как хотелось бы. Смазки всё ещё недостаточно, и сколько бы человеческая природа Варки ни старалась, трение и задержка ощущается. Для фейри это едва ли проблема, кроме потери скорости, но Флинс мысленно проклинает своё тело за неспособность поддерживать чужую физиологию. Вздёрнув тазом вверх, он замирает, недовольно щёлкая раскрывшейся на половину лица пастью. Поспешно обводит взглядом раскиданный по поверхности кровати и прикроватных тумбочек мусор. Это ведь бордель, а Эмма и Эмиль явно здесь не только чужие байки собирались выслушивать. Каким-то образом Варка улавливает чужое беспокойство. Не способный свободно двигаться, всё ещё прижатый к кровати массивной тушей расползающегося в аморфного огненного монстра, он вытягивает руку из захвата когтистой ладони. И рвано машет ладонью в сторону одной из шкатулок, затерявшейся среди бутылок с вином. — Это должно быть там, Эмма предупреждала в самом начале наших посиделок… — Не упоминай её имя, — с недовольной холодностью ворчит Флинс, обрывая чужие слова ещё одним резким движением бёдер вверх-вниз. В указанную шкатулку тянется удлинившейся огненной рукой, быстро находя на ощупь нужное. — Стоны и моё имя с твоих губ звучат намного слаще. — Какое ревнивое же ты существо, — отдышавшись и выдавив из себя дерзкую улыбку, комментирует Варка. Его голос непривычно сломан на несколько нот, гортанный. Содержимое стеклянной колбочки имеет маслянистую консистенцию и отдаёт знакомым запахом диких трав. Флинсу приходится отстраниться, с разочарованием ощутив возникшую пустоту, но это дело нескольких секунд. Пока Флинс обильно поливает и смазывает, не жалея ни капли, Варка, притаившись, неотрывно наблюдает, как переливающиеся голубыми всполохами пальцы бережно распределяют смазку. Следующая попытка ощущается по-другому, без преграды и трения, сразу позволяя Флинсу сесть и вернуться к прежнему темпу. Дикому, нетерпеливому, близкому к погоне за постоянно ускользающей сладкой добычей. Смазки оказывается так много, что она вытекает наружу, мажется между сходящихся бёдер и создаёт влажные звуки толчков и хлопков. Греховное таинство на алтаре. Варка под ним, прижатый, едва успевающий дышать, ориентироваться или хотя бы поспевать за чужим рвением и голодом. Взгляд мужчины то на мгновение фокусируется, то вновь теряется на очередном особо грубом толчке. Его ответный голод Флинс прекрасно ощущает всем своим нутром, имея возможность обхватить ещё плотнее, затянуть ещё глубже. Варка действительно на грани. Опадающие от тела Флинса струи пламени, давно покинувшие фонарь, обхватывают человека, скручивают его тело в плотные, жадные узлы. Главное — чтобы не сбежал, не смог и даже не подумал. Забыл обо всём, кроме этого места и этого «сейчас». На податливой смертной коже под холодным огнём уже образуются следы, не смертельные, но отчётливо заявляющие свои права и намерения. Линии не похожи на удары хлыста — это чёткие следы сковывающих цепей. Огонь не знает меры, тянется вдоль раскрасневшейся, помеченной груди, игриво покусывает мышцы, обходит шею, наслаждаясь движением и дрожью трахеи с каждым рваным стоном. Холодному пламени так не терпится забраться дальше, глубже, подкрадываясь к искусанным губам, но Флинс вовремя отдергивает дикую часть себя. Вместо этого наклоняется сам, покусывает шею, лижет пот и пробует тепло, уже готовый в любой момент сожрать. Поднимаясь выше, трётся щекой о чужую щетину, ищет чужие губы для неаккуратного, зубастого поцелуя. Язык проскальзывает в чужой приоткрытый рот, заполняя и облизывая десны. Варка едва поспевает. Путается в поцелуе, содрогается от каждого движения, тянется к Флинсу потерянным слепцом, который почувствовал ведущую руку. Выскользнув из поцелуя, утыкается лбом в область чужого плеча, бормоча несуразицу и мольбу, смешивая разные языки с проклятием. Его руки, больше не скованные, отчаянно хватаются за расползающуюся форму Флинса, тянут его огненные хвосты, гладят по бокам. Видеть Варку столь разбитым — желаемая услада. Дикая часть Флинса вновь негодует. Почему он вообще должен им делиться, позволять кому-то ещё смотреть, трогать, даже думать об этой единственной во всём мире диковинке? Всё из-за того, что Варка слишком свободолюбив. Всё из-за того, что окажись он в ларце, золотой клетке, он потеряет весь свой прежний блеск, увянет, как оторванный бутон. Взгляд Варки рассеянно блуждает где-то позади, прежде чем задерживается. С его губ неожиданно срывается нежный, обрывистый смех, полный искреннего удивления. — Хах, Флинс, у тебя теперь уши острые, как необычно. И крылья. У тебя теперь есть крылья. Замедляя и свой темп скачков, Флинс замирает, сосредотачиваясь и улавливая знакомое ощущение в районе лопаток. И действительно, его полупрозрачные белые крылья, обычно скрытые, теперь трепещут на спине. Вздрагивают тонкими лепестками в такт каждого движения и нарастающего удовольствия, оставляя в воздухе тонкий звон и осколки синих искр. — Красивые. Могу ли я их потрогать, — зачарованно, словно оставаясь в трансе, Варка тянет к ним руку. Крылья сейчас — самая настоящая, самая чувствительная и тонкая часть, предоставленная реальному миру. И Флинс с готовностью поддаётся вперёд, сперва бёдрами, потом телом, позволяя руке человека проскользнуть по спине. Варка не хватает и не дёргает, лишь бережно проводит самыми кончиками пальцев, будто касается паутинных струн. Тепло-тепло, нежно, достаточно, чтобы в ответ, подобно звуку, по телу Флинса прошла волна удовольствия и рваного стона. Флинс сбивается с ритма, дёргается и сжимается вокруг Варки так сильно, что тот кряхтит. Сперва от боли, потом от пронзающей по телу волны удовольствия и дрожи. — Чёрт, я сейчас… Варка кончает, щёлкая зубами, вцепляется пальцами в аморфное тело Флинса, прижимая его ближе, ещё плотнее, пытаясь слиться или удержать эту последнюю секунду. Погружается в чужой голубой огонь и неровно толкаясь тазом вперёд, вылавливая последние отголоски. Внутри Флинса тепло. Мокро. Они с Варкой так тесно, так плотно, что Флинс ощущает пламенем его сердцебиение, дыхание, прокатывающие волнами оргазм. Пальцы Варки вновь так бережно проводят по краю дрожащего крыла. И Флинса с головой накрывает томное удовольствие. От прокатывающего оргазма, своего, остатков чужого, пламя вспыхивает и закручивается вихрем, крылья ударяются друг о друга и трепещут, будто фейри пытается взлететь от наслаждения. Комната озаряется ослепляющей вспышкой, разгоняющей черноту. Всего на несколько секунд. Потеряв на эти несколько мгновений опору, ощущение своего тела, Флинс разрушено падает вперёд. Упирается лбом в широкую, мягкую грудь, дрожит. В голове гул, перед взглядом плывёт, а тело забито ватой. Пламя лениво собирается внутри фонаря и восполняет прежнюю человеческую форму. Небольшую, элегантную, так подходящую для игр чужих желаний и ожиданий. И для того, чтобы оказаться в крепких объятиях Варки. Когда к Флинсу возвращается ощущение конечностей, пальцев, он не двигается. Слишком уставший, переполненный, довольный. Все волнения, тревоги, беспокойства, изводящий до предела голод и жадность впервые за долгое время молчат, спрятав свои клыки и притаившись где-то на задворках сознания. Насколько долго — кто знает, но это и не важно. Это не то, о чём сейчас хочется беспокоиться. Сейчас Флинсу хочется просто продолжить отсчитывать стук чужого сердца. Тук-тук. Вот так, спокойный ритм жизни, толкающий кровь и людскую решительность вперёд, точно под щекой и ухом Флинса в шкатулке из рёбер. Почти в ладонях. — Эй, Флинс, это ты так стрекочешь, как кузнечик, или мурлычешь? Флинс действительно издаёт звук, который наконец-то замечает. Не совсем он, а крылья, которые продолжают оставаться видимыми. Сложенные вместе за спиной, они едва трутся друг о друга, выражая крайнюю степень удовлетворения и спокойствия своего хозяина. Флинс не торопится их прятать, даже если это его самое уязвимое. Руки Варки остаются рядом, вырисовывая круги и луны около лопаток. — Мне просто очень хорошо. И спокойно, — отвечает Флинс. Когда последние всполохи пламени и искр испаряются с кожи Флинса, исчезает и призрачное сияние. Огонь внутри фонаря, довольно собравшись в клубок, пощёлкивает и едва рассеивает вернувшуюся полутьму комнаты. Флинс довольно нежится, растекаясь в блаженной неге и прижимаясь к Варке. Его член всё ещё внутри, по внутренней стороне бёдер стекает влага, но Флинс не торопится слезать. Широкие ладони продолжают поглаживать его спину, проходятся по позвонкам и лопаткам, аккуратно обходя стороной крылья, обдавая их приятным теплом. — Ну как, я не был слишком настойчивым? — мягко, почти полушепотом спрашивает Варка, боясь разрушить тонкий флёр единения. — И это ты меня спрашиваешь? Мне казалось, должно быть наоборот. — Весело замечает Флинс, невольно вытягиваясь и подставляясь под чужую ладонь, подобно кошке. Он всё время ожидал, что его дикость и напор спугнут человека, но тот ни разу даже бровью не повёл, наблюдая за истинной огненной формой фейри с истинным обожанием. Ох уж эти люди и их странные вкусовые предпочтения. — Но вот ты был замечателен. Наглость и страсть тебе к лицу. — А тебе к лицу ты настоящий, крылья, уши, всё остальное, — шепчет Варка, поочередно и невесомо касаясь перечисленного. Крылья уже плавно растворяются, оставляя после себя бледную, туманную дымку. Пальцы Варки с тоской хватают пустоту. — Смогу ли я увидеть тебя во всей красе снова? Флинс приподнимается, нависая над человеческим лицом, заглядывает в глаза в поисках игры и фальши, но находит всё то же обожание и тепло, подчёркивающие ясность голубой радужки. Красота в первозданном виде. Флинс обхватывает лицо Варки и бережно касается губами век, сперва правого, потом левого. Варка посмеивается, едва морщится и не отстраняется. — Звучит так, словно ты не против повторить. Ненасытный же ты человек, ненасытный и наглый, — шутливо отчитывая пороки, но наслаждаясь каждым из них, Флинс. Он очерчивает черты лица Варки взглядом и кончиками пальцев, словно видит его впервые. Изучает уже знакомые линии жизни. Чтобы запомнить и никогда не потерять, не важно, уйдёт ли Варка сам, или его унесёт прочь поток необузданного времени и правил этого мира. — Фейри представляют своё настоящее «я» людям в исключительных случаях. Это высшая степень доверия и признания. В такие моменты мы наиболее беззащитны, наиболее чувствительны, — голос Флинса тянется, закручивается эхом в стенах маленькой комнатушки борделя, наполняясь всем самым древним и холодным. Тот же холод, в котором замерзают незрячие путники на пустырях Снежной. — Понимаешь ли ты это, Магистр Варка? А Варка смотрит и улыбается, беспечно откинувшись на кровать и накручивая на палец спадающие тёмные локоны. — Кажется, я понимаю, что очень тебе нравлюсь, — в противовес чужой речи коротко заключает Варка, преподнося к губам волосы и касаясь их губами. Локоны вспыхивают знакомым рассеянным свечением. — И это тоже правда, — капитулирует Флинс.

***

Произошедшее не становится алкогольным наваждением или ещё одним издевательским сном. Реальность намного реальнее и острее. Она встречает Флинса игрой лучей света на бледной коже, сбивающимся похрапыванием рядом и ритмичным стуком в дверь. — Бронь комнаты заканчивается через тридцать минут! — торопливо выкрикивает женский голос по ту сторону, готовый отправиться к работе поважнее. — Уважаемые господа, просим вас собраться, спуститься на первый этаж и оплатить предоставленный счёт у стойки регистрации! После — удаляющиеся шаги и скрип половиц. Флинс приподнимается со своего належанного места, ощущая в теле приятную лёгкость и покалывание. Вставать совершенно не хочется. Пламя стабильно циркулирует как внутри фонаря, пристроенного рядом на тумбочке, так и под кожей, и Флинс не может вспомнить, когда ощущал себя настолько ясно. Без шума в мыслях, ощущения голода и толкающих вперёд инстинктов. И дело не только в разделённой ночи, хотя будет глупо отрицать полученное удовольствие. Варка рядом. Всё ещё тут, не исчез, остался, как человек, доверив Флинсу своё самое сокровенное в момент наибольшей уязвимости — сон. Кожа Варки раскрашена яркими следами прошедшей бурной ночи. Не только укусы и проникновение когтей. Линии касания огня в форме цепей остаются на его коже скользящей, закручивающейся змеёй. Заметные, заявляющие о своих правах. Они не сойдут ни завтра, ни через несколько недель. Понадобится больше, чем просто время, чтобы их стереть. Магия голубого огня тихо шепчет на поверхности узоров. Флинс зачарованно водит пальцами по метке, проходит по поднимающейся вверх-вниз груди, тянется к шее. Поморщившись, Варка ворочается среди одеял, подобно сытому коту, лениво протирая глаза и двигаясь навстречу чужим ласкам. Одеяло соскользнуло, открывая ещё больше следов — ярких, лестных напоминаний. Флинс с полуприкрытыми глазами осматривает каждый и всё ещё не может налюбоваться играющими мышцами и выделяющимся прессом. — Ты ведь всё прекрасно слышал, Варка, — тихо шепчет Флинс, наклоняясь ближе. — Пора вставать, иначе они удвоят счёт. — Только лишь мой? — Голос Варки хриплый после сна, но ухмылка уже тянется на губах. Приоткрыв один глаз, он вяло осматривает комнату. — Не один же я тут кровать занимал всю ночь и пользовался особыми услугами. — Мне напомнить, кто завёл меня сюда? — Склонившись над мужчиной, Флинс опаляет чужие губы своими, игриво оттягивая их зубами и недовольно щурясь. — Мне для создания атмосферы и настроения бордель и проститутки были вовсе не обязательны. Кадык Варки так заманчиво ходит вверх-вниз, а зрачки расширяются, пленённые вновь проступающим желанием и жаром. — И я уверен, что больше половины счёта будут занимать спиртные напитки, — заключает Флинс, отстраняясь. Оставленный Варка недовольно мычит, потеряв столь заманчивый контакт, но не стоит повторно разжигать пламя. Уже сам Флинс может так легко дать слабину и поддаться искушению, затащив с собой на второй раунд и податливого рыцаря. Запретов больше нет, сама мысль об этом сносит голову и заставляет пламя в фонаре восторженно вставать на дыбы и потрескивать в предвкушении. Им действительно не обязательно продолжаться в стенах борделя. Есть места получше. Почесав затылок, Варка, состроив одновременно недовольное и сонное выражение лица, поднимается следом. Потягивается и задерживает взгляд на коже. Он видит следы впервые и полноценно, ведь едва ли вчера в порыве страсти у него было время полноценно осмыслить происходящее. Без страха или презрения, только с интересом Варка изучает каждый, проводя по ним пальцами. — Как ты себя чувствуешь? — интересуется Флинс, внимательно наблюдая за чужой реакцией. Пусть и на мгновение, но он боится, что, лишившись дурманящей страсти и согревающего кровь алкоголя, переменится и сознание магистра. Его решение о всём произошедшем. Но Варка пододвигается ближе, ловит чужой взгляд и лицо в свои широкие, тёплые ладони, чтобы бережно поцеловать Флинса в висок. — Всё в порядке, Флинс, не беспокойся. Я думаю, мы великолепно провели эту ночь, и у меня нет ни капли сомнений или сожалений. Флинс замирает на миг, позволяя теплу чужих ладоней просочиться глубже, чем просто под кожу. В этих словах нет ни капли лжи — он чувствует это своим чутьём, как чувствует ритмичное биение сердца под пальцами. Но всё равно внутри шевелится что-то осторожное, привыкшее к потерям и одиночеству веков. — Ты говоришь так, будто это обычная ночь после хорошей попойки, — тихо замечает Флинс, но в голосе сквозит не упрёк, а скорее удивлённое облегчение. Он проводит кончиками пальцев по одной из меток на груди Варки. — А это… не исчезнет так просто. — Пусть остаётся и напоминает, — просто говорит он и пожимает плечами, словно это самая естественная вещь в мире. — Я не из тех, кто прячет шрамы под доспехами. Он тянется к Флинсу, притягивает ближе, пока их лбы не соприкасаются. Дыхание Варки тёплое, с лёгким остатком вчерашнего вина и утренней сонливости. — И если ты боишься, что я проснусь завтра и скажу «ой, ошибка», то зря. Я знал, на что иду, когда оставлял те «хлебные крошки» и завлекал тебя в бордель. Знал, когда позволял тебе стереть чужие следы. И сейчас знаю. Флинс невольно улыбается, искренне, без привычной маски вежливого светоносца. Пламя в фонаре рядом тихо потрескивает, будто довольно мурлычет. Они поднимаются и одеваются не спеша. Одежду Варки приходится искать среди подушек и одеял, а несдержанность прошедшей ночи не прошла для неё бесследно — рубашка порвана в нескольких местах, штаны требуют ремня потуже. Флинс же, как по мановению и щелчку искры, восстанавливает свой облик: тёмный плащ, перчатки, фонарь на поясе. На первом этаже девушка за стойкой встречает их широкой, всё понимающей улыбкой. В этот раз от комментариев она воздерживается. Счёт оказывается внушительным — вино, сладости, «дополнительные услуги», использованные простыни. Варка морщится, но платит без споров, а Флинс молча добавляет щедрые чаевые — за молчание и за то, что Эмма с Эмилем ушли так быстро. Эти два негодника, даже не участвуя в планах Варки и полагаясь только на чуйку и личный опыт, прекрасно справились со своей работой. Когда они выходят на улицу, утро Нод-Края уже в полной силе: холодный ветер с моря, крики чаек, запах свежего хлеба из ближайшей пекарни. Варка в полном обмундировании, уже готовый к службе, но ворот рубашки не застёгивает до конца — метки на шее и ключицах видны всех желающих посмотреть.