Пером по листу

Гостиница «Флагман» никогда не славилась надёжностью. Заходи, кто хочет, бери, что хочешь... То ли так было из-за изъянов в охране, то ли по странному, наивному убеждению, что все постояльцы совестливы и великодушны. Впрочем, этому не стоило удивляться. Под этой крышей вечно находили приют сомнительные личности: опустившиеся пьянчуги, мелкие криминалы, отчаянные капитаны... Ирония была в том, что все они отдыхали за тонкими стенами, разделявшими честность и порок. Странник бесшумно отворил дверь по наводке Альбедо. За окном висел бледный серп луны, и её призрачный свет струился в комнату, едва касаясь кровати. На постели, свернувшись плотным калачиком, спал полудракончик, укрывшийся своими же крыльями, будто в бархатном коконе. Он мерно дышал, а кончик хвоста слегка подрагивал в такт снам. Никакой тревоги, никакой потери — лишь мирный сон, в котором, казалось, не было места никаким волнениям... Может, сейчас не лучшее время? Нет. Днём у Дурина найдутся другие дела, друзья, обязанности. Да и у Шляпки хватало забот: одна болтливая птичка нашептала, что некий путешественник, помутнённый рассудком, собрался в одиночку идти на Доктора. Очевидно, кто пойдёт ему мозги вправлять? Но это будет потом. — Мхм... — ресницы Дурина дрогнули, когда на его крыло легла прохладная ладонь. Он нехотя приоткрыл глаза, сонно вгляделся в знакомые очертания в полумраке и тут же испуганно вскочил. — Касаччи?! Ч-что случилось? Опять Доктор? Где все? Я же говорил Альбедо, что сон мне сейчас ни к чему... Странник слегка отшатнулся, резко убрав руку. Он ожидал, что Дурин проснётся быстро, но не думал, что первой мыслью того будет беспокойство за других. В синих глазах Шляпки на миг мелькнуло что-то тёплое, уступчивое. — Никто пока не умер, — покачал он головой, нарочно избегая пустого «всё в порядке». Всё было далеко не в порядке, и они оба это знали. — Да и до начала плана ещё рановато. — Ох... Извини, — Дурин сонно потёр глаза, и его крылья поникли, расслабившись. Хотя было видно, что сон дался ему нелегко, он старался не показывать усталости. — Мне так жаль, что в прошлый раз я ничем не помог... — Никто не помог. Эта странная, колкая, но честная поддержка почему-то всегда успокаивала Дурина. За неё в любой момент можно было ухватиться, как за прочный канат посреди бушующего моря. — Касаччи, я рад тебя видеть, но... если новостей нет, зачем ты здесь? В его голосе не было ни упрёка, ни недоумения. Только чистое любопытство. Ранее взволнованные красные глазки сейчас смягчились тёплым янтарным градиентом, и дракончик заботливо подвинулся, освобождая место на кровати. Острый кончик хвоста нервно отбивал лёгкую дробь по простыне. Но странник не двинулся с места. И в его взгляде что-то переменилось. Будто внутри него шла тихая, отчаянная борьба. Тяжёлые мысли, словно тучи, застилали порыв прижаться к другу, погладить по голове, забыться в этом простом утешении. — Нужно кое-что прояснить, — он отвернулся к окну, выдавливая слова сквозь внезапную сухость в горле. Едва заметно он прикусил губу, подавляя желание добавить: «Альбедо посоветовал...» Это звучало бы глупо, словно он сам не способен с этим справиться. — По поводу того, что было на фестивале. Воспоминание на мгновение озарило лицо Дурина тёплой, смущённой улыбкой, будто в него дунули семенами одуванчика, несущими солнечное тепло. Но, поймав на себе строгий взгляд, он тут же сделался серьёзным, подумав, что реагирует не так, как положено ситуацией. Касаччи же тогда продолжил хмуриться, уставившись в темноту за окном, будто каждое слово для него — шаг по раскалённым углям. — Извини, я, наверное, неправильно понял свои... чувства? — не дождавшись продолжения (словно странник ожидал, что тот сам всё додумает и решит), Дурин опустил взгляд, коснувшись пальцами тёплого кристалла в форме сердца у груди. — Или мне нужно было сначала спросить разрешения? — Не знаю, может, Альбедо не учил тебя, но... — Учил, — мгновенно вставил дракончик, выпрямившись почти солидно. — Я знаю, что поцелуи не для друзей. Но когда я смотрю на тебя, мне хочется... — Это не любовь, — резко перебил странник. Он почти механически повернул голову, и штормовой взгляд, в котором молнии рассекали серое небо, столкнулся с наивными глазками дракончика. — Это не любовь. Понял? Мы не можем быть одновременно и друзьями, и... чем бы ты там себе ни представлял. Он небрежно махнул рукой, стараясь придать своим словам налёт обыденности, дескать, бывает, пройдёт. А сам снова отвёл взгляд, нервно надвинув шляпу на лоб. Рука предательски дрожала, и лишь железная воля заставляла её сжиматься в кулак. Он не видел выражения лица Дурина. Боялся увидеть. Ему нужно было сопротивляться этому сладкому, губительному искушению... Но он отчётливо услышал, как через тягостную паузу тот тихо, неуверенно спросил: — Тогда почему это чувствуется как любовь? Странник не ответил. Он яростно боролся с желанием обернуться, обнять его, сгладить всю причинённую боль одним прикосновением... и сбросить этот давящий груз вины, что сковывал его, как холодные железные обручи. Ничего. Скоро всё решится. В грядущей схватке с врагом останется только один. И тогда не придётся больше мечтать о мести. Не придётся ни в чём себя винить. Не придётся чувствовать эту разрывающую сердце нежность… — Я бы хотел быть с тобой друзьями, — продолжил дракончик, и его голос, тихий и сдержанный, задрожал в тяжёлой тишине. — Я никогда не откажусь от нашей дружбы. Механическое тиканье старых настенных часов, до этого момента неслышное, теперь отдавалось в висках глухим, навязчивым гулом. Оно висело в воздухе, таком густом от невысказанного, что его, казалось, можно было разрезать ножом. — Но если ты... Внезапно его рука была схвачена, и резкий рывок притянул странника вперёд. Он едва успел придержать шляпу и в недоумении взглянул на дракончика, даже не пытаясь высвободиться. И тут же сердце ёкнуло… в глазах Дурина он увидел не печаль, а твёрдую, спокойную решимость. Чёрт, как он завидовал этой драконьей уверенности… Завидовал и обожал её одновременно. — Если ты скажешь, что сам этого не хочешь, то я отступлю, — произнёс Дурин, мягко взяв и вторую прохладную руку своего котика, заключая их обе в тёплый, но несокрушимый захват. — Ты мне нравишься. И сам я не готов отказаться от желания быть рядом с тобой... — Дурин, — странник тяжело вздохнул. Эта тягучая, болезненная неопределённость изматывала. Он был готов заплатить любую цену, принять самое жестокое решение, только бы прекратить это медленное распутывание клубка чувств. — Однажды ты разочаруешься в своём выборе. Но будет уже поздно. Поверь мне: не цепляйся за первых, кого встретил на пути. Впереди у тебя будет множество других, более... достойных. «Ты должен беречь себя» Крылья Дурина встрепенулись, и он с искренним недоумением склонил голову вбок. Но его настойчивость никуда не делась. — Я не хочу других. Я чувствую это только к тебе. Хочу знать о тебе всё, быть ближе, защищать тебя... Странник в растерянности открыл рот, но Дурин не дал ему вставить слово: — И ты ни разу не сказал, что я тебе противен, или что сама мысль о близости тебе неприятна. Я знаю тебя. Ты не стал бы лгать ни себе, ни мне... Но я не понимаю. — Ошибаешься, ты не знаешь меня... — Но я хочу узнать! — с упрямым напором настаивал Дурин, сам слегка смущаясь своей навязчивости, но не отступая ни на шаг. — И, если потом всё равно будет поздно, почему бы не радоваться своему выбору здесь и сейчас? Странник молчал. И рук не отнимал. Наоборот, его большой палец почти незаметно, задумчиво начал водить по внутренней стороне ладоней Дурина. — Ты ещё слишком юн, — пробормотал он едва слышно. — Потом пожалеешь... — А ты... когда-нибудь жалел? — так же тихо спросил Дурин, и в его глазах мелькнуло внезапное озарение. — Нет. Словно от прикосновения к раскалённому железу, странник резко вырвал руки. Да и сам Дурин от резкой смены тона с тихого и нежного на острый и громкий отстранился, с обеспокоенностью глядя на самого дорогого друга, что у него есть. На лице Касаччи застыла невысказанная, давно похороненная боль. Будто кто-то вырвал из календаря самый важный день, скомкал и выбросил в небытие. Так не бывает. Нельзя забыть то, что оставляет такие шрамы. И Дурин не знал, с чего начать. Он и правда слишком мало знал о прошлом странника... — Но как бы то ни было, — овладев собой, произнёс Касаччи и сжал руки в кулаки. Его индиговые глаза пылали немой, бурлящей тоской. — Сейчас не время это решать. Если со мной что-то случится, это причинит тебе боль. — Но ничего не случится! — хвост дракончика оживлённо забил по одеялу, словно у жалобного щенка. — Я помогу тебе любой ценой! Чем бы это ни грозило! И... и... — он вдруг смутился, слегка прикрываясь краем крыла. — И если ты чувствуешь то же самое, и у нас есть ещё немного времени до битвы, может... ну... я бы хотел... Что-то ёкнуло в самой груди невыносимо звонко и болезненно, будто хрустнула ледяная плёнка вечной мерзлоты. Звук был настолько отчётливым, что странник на мгновение замер, не веря собственным чувствам, глядя ошеломлённо в эти милые, пылающие непоколебимой верой драконьи глаза. Перед таким очарованием невозможно было устоять. Нет у него такой воли и всё… — Только не жалуйся потом, — сдался он, поддаваясь дьявольскому искушению и уже мысленно коря себя за эту роковую слабость. — Так уж и быть... Но ты сам этого хотел. Понял? Лицо Дурина озарила сияющая безграничной радостью улыбка, и с энергией, совершенно немыслимой для того, кому давно положено спать, он притянул странника в объятия. Звёзды, небо, похищенная луна… Мир лишился благословения своей богини. Та, что когда-то взирала на луну с мечтательной улыбкой, больше не взглянет ввысь, не услышит людских желаний. Пустота тоскует по словам, что развеял ветер. Минуты тянутся тщетно. Друзья вспыхивают ярким желанием спасти её и вновь гаснут в бессилии. Но время не стоит на месте. Оно неумолимо движется вперёд, приближая час решающей битвы. На кон поставлено всё, шансы призрачны… Всё это, однако, казалось сейчас далёким и чужим. Странник чувствовал себя бессердечным эгоистом: судьба Коломбины волновала его не больше, чем дела остальных предвестников или лунных оккультистов. Единственное, что по-настоящему важно, — это встреча с Дотторе. Но даже эту мысль он пытался отогнать. Бесполезно копить яд в душе, когда можно позволить себе крохотную передышку. Интересно, думает ли сейчас о чём-то подобном Дурин? Или он тоже эгоист? — Хватит, — буркнул странник, беззлобно закатив глаза. Ладонями он мягко прикрыл рот дракончика, который урчал, как довольный котёнок, и пытался оставить очередной поцелуй на его шее. — Но мне так нравится… — Дурин смущённо отстранился, но ненамного. Его большие, ясные глаза заглядывали в лицо возлюбленного, пытаясь прочесть истинные чувства сквозь маску показного раздражения. — Нельзя кусаться?.. Странник вздохнул. Он не мог сказать «нельзя», ибо не хотел гасить этот искренний пыл. Но и «можно» сказать не решался, потому что знал: стоит разрешить, и этот милый маленький дракончик тут же повалит его на кровать и утопит в ласках с такой щенячьей безудержностью, что остановить его будет невозможно. Вместо ответа он запустил руки в мягкие розовые пряди, позволяя пальцам медленно скользить по шёлковым волосам. Они натыкались на шершавые вкрапления чёрных чешуек у основания небольших, но изящных рожек. Рога были тёплыми, почти живыми на ощупь, и, поглаживая их, странник чувствовал, как внутри него разливается непривычное тепло. — Мне кажется, тебе это тоже нравится, — Дурин прищурился, и в его улыбке мелькнула игривая торжественность, будто он поймал его на чём-то. Касаччи цыкнул. — Не воображай, — он хмыкнул и нарочито растрепал аккуратные локоны в отместку. — Я просто позволяю тебе это, потому что… — Любишь меня? — со взъерошенными волосами улыбка Дурина казалась ещё глупее и на странность ещё очаровательнее. — Пф, ты слишком мал для таких дерзостей, — странник легонько щёлкнул его по носу, и дракончик смешно сморщился. — Или этому тебя Альбедо научил? — Немного-о… Они лежали на узкой кровати, которой едва хватало на двоих, но которой хватало с избытком, чтобы прижаться друг к другу. Дурин потянулся с ленивым, довольным урчанием и снова обвил странника руками и ногами, словно боясь, что тот исчезнет. Бродячий котик фыркнул и отвёл взгляд, но не смог скрыть лёгкий румянец на щеках. Шляпа давно слетела на пол, а синие пряди выбивались из-под ушей, делая его непривычно мягким, почти беззащитным. — Не прижимай так… Ты как щенок, который нашёл новую игрушку, — пробормотал Касаччи, елозя, чтобы высвободить руку и снова погрузить пальцы в розовые волосы. Но у Дурина явно были другие планы. Раздался короткий, недовольный вздох, когда дракончик вновь припал к его щеке, оставляя на коже череду сладких, а иногда и слегка кусачих поцелуев. Странник щурился, как кот, которого гладят против шерсти, и делал вид, что терпит. Но правда была в том, что он давно не чувствовал такой простой, животворной близости. С тех самых пор как… Что-то внутри него внезапно похолодело. С катастрофы. С потери. С того мгновения, что переломило его жизнь. И Дурин, как ни странно, сразу почувствовал эту перемену. Он тут же отстранился, взгляд стал обеспокоенным и внимательным. — Тебя что-то тревожит? Это из-за того предвестника? — он придвинулся ближе и уложил голову на плечо странника, как преданный пёсик, ищущий контакта. Даже кончик хвоста мягко отстукивал по простыне, сдерживая простое счастье быть рядом и ласкаться до предела. — Вроде того, — уклончиво ответил странник, приподнимаясь на локте, чтобы вернуть себе иллюзию свободы. Щёки горели от недавних поцелуев, а на коже будто остались отпечатки пальцев Дурина. Фантомные, но яркие и приятные отголоски нежности. — Просто думал кое о ком. Но да… с Доктором нужно разобраться. И чем скорее, тем лучше. Дурин понял: зря он заговорил об этом. Каждый раз, когда странник произносил имя «Дотторе», в его голосе звучала такая ледяная ненависть, будто он мысленно уже перерезал тому горло. И хоть дракончик не одобрял насилие, но если это принесло бы страннику покой… — А что ты будешь делать… после? После победы? —спросил он тихо, прикрывая крылом зевок. Странник отодвинулся и сел на краю кровати. Дурин нехотя последовал его примеру, обняв колени и укутавшись крыльями, будто в мягком коконе. Ему так хотелось снова притянуть его к себе, слиться в поцелуе и больше никогда не отпускать… Поэтому сейчас он выглядел как тоскливый щеночек, лишённый такого желанного внимания. — Вернусь в академию, конечно. Я всё же студент, хоть и в академотпуске, — ответил странник с напускной серьёзностью учёного. Но Дурин чувствовал: что-то здесь не так. В его голосе звучала слишком отточенная, почти заученная фраза. Будто он и сам не верил в это возвращение. Будто допускал, что может не вернуться с поля боя, но твёрдо знал: Дотторе он заберёт с собой. В любом случае. — Ты расскажешь мне когда-нибудь больше о своём прошлом? — спросил Дурин уже почти шёпотом, сдерживая зевок. Сон медленно накрывал его, тёплый и тяжёлый. Сколько они пролежали так? Час? Два? Странник взглянул на него, но не ответил. Только уголки его губ дрогнули в той самой гордой, чуть насмешливой улыбке, которую Дурин знал и любил. Ту, что появлялась, когда странника забавляло что-то одновременно нелепое и бесконечно дорогое. Не дожидаясь слов, Дурин осторожно переплёл с ним пальцы, настаивая на продолжении близости. Странник не сопротивлялся. Не сопротивлялся даже тогда, когда дракончик мягко притянул его к себе и снова ласково коснулся его губ своими. И в этот раз в поцелуе чувствовалась лёгкая, почти неуловимая взаимность. Всего лишь капля. Но её было достаточно. *** Тусклые утренние лучи золотили край кровати, пытаясь разбудить того, кто спал, свернувшись калачиком в своём собственном гнёздышке из крыльев. Дурин встрепенулся, ещё не открывая глаз, и рефлекторно протянул руку рядом, ища тепло. Ладонь врезалась в холодную, пустую простыню. Он медленно приоткрыл глаза, и в них уже жила тихая тоска, ещё до того, как сознание полностью пробудилось. Рядом никого не было. Дракончик издал недовольное, сонное урчание и зарылся лицом под подушку. На ткани простыни остались едва заметные влажные солёные следы. Там, где он прижимался щекой и жмурился. Внутри всё сжималось странной, необъяснимой болью. Не обида, не злость, не разочарование — ничего из того, что он знал и мог назвать. Просто… пустота. Острая, физическая пустота, будто кто-то вынул что-то важное из его грудной клетки, а на месте осталась только ноющая тяжесть. Он прерывисто вздохнул, и что-то скреблось под рёбрами, вызывая немую, беспричинную тревогу. Почему так больно просыпаться одному? Тем временем странник поднимался по тропе на скалистый склон над морем. Ветер рвал ткань его широких рукавов, но он не обращал внимания. Его взгляд, тяжёлый и неподвижный, был прикован к линии горизонта, где небо встречалось с водой. Он снова что-то решал. Внизу, у подножия, утренний Нод-Край постепенно оживал: открывались ставни, слышались бодрые голоса, дымились трубы. Люди просыпались в своём привычном мире, не подозревая о трагедии, уже отзвучавшей в фестивальной ночи, и о той, что, возможно, ждала впереди. Зря. Всё это было зря. Зря потраченное время, зря поддавшаяся слабость, зря позволенная себе иллюзия счастья… — думал он, и каждая мысль обжигала, как укор. Но чёрт… Его рука сама потянулась в карман шорт. Пальцы нащупали шуршащие бумажки, разноцветные обёртки от конфет. Он медленно, почти неосознанно сжал их в ладони, будто желая согреть. Они лежали там слишком удобно, слишком уместно, как вещественное доказательство того, что уже нельзя было отрицать. Конфеты с фестиваля. Смех в свете фонарей. Первый поцелуй… Это всё было. И это было так необъятно, так ослепительно хорошо. Такого ощущения полноты, такого простого человеческого тепла у него не было… где-то четыре сотни лет. Но ветер стал резче. И пора было идти.